nur ein herzschlag entfernt

Вдох. Глубокий и неспешный, он наполняет лёгкие свежим мондштадтским воздухом; края, полюбившиеся ему более всех в этом мире, радостно встречают старого друга – укутывают в нежные ароматы цветов, вплетают в золото волос ветер, всё такой же приветливый. Ласковый. Дом. Пожалуй, это слово как нельзя лучше подходило Мондштадту, в чужом для юноши мире ставшему колыбелью спокойствия, местом, куда хотелось вернуться. Местом, подарившим ему нечто незаменимое, важное. Местом, подарившим ему… Итэр закрывает глаза, выдыхая. - … ты совсем не слушал меня, да? - ворчит Паймон, сложив на груди крохотные ручонки; юноша одаривает её рассеянным взглядом из-под ресниц. Он действительно не слушал. - Я… извини. О чём ты говорила? Дом встречал его, прекрасный, как и прежде; дом манил его грядущими празднествами, но, сказать начистоту, те не были главной причиной возвращения в город. На сей раз, заменив собою привычные радость и предвкушение, в груди поселилась тревога. Настолько очевидная, что даже хмурый вид малышки-спутницы быстро сменяется искренним беспокойством. - От Альбедо так и нет вестей? Итэр кивает, и меж бровей его залегает тень. Такая мелочь, если подумать – Тейват огромен, много ли стоит затеряться письму? Но из года в год, в пустыне ли, в океане, заветная весточка находила свой путь; всего несколько строк или целый эпос, не важно – юноша хранил их все, радовался, точно ребёнок, готовый усеять бесчисленными поцелуями каждый знакомый ему изгиб букв. А затем воцарилась вдруг тишина. - Всё хорошо, вот увидишь! – настаивает Паймон, но дрожь в голосе выдает её с головой. Путешественник только кивает в ответ: да, заглянем к Катерине, да, ничего страшного до сих пор не случилось. Да, да, да. И считанные часы до городских ворот на сей раз кажутся вечностью; Итэр гонит прочь туманные предчувствия, но набатом в висках стучит отчаянное «что-то не так» - в самом воздухе, в людях давно знакомых, но теперь вдруг словно… чужих. Появление капитана кавалерии тоже не сулит ничего хорошего – уж явно не на чашечку чая пригласили Почётного рыцаря в штаб. - Ты дрожишь, - подмечает Кэйа, по-лисьи сощурив единственный глаз. Юноша же отмахивается: - Это всё твой Глаз Бога. А о том, что с каждым шагом нарастает внутри волнение, мужчине знать вовсе не обязательно; не обязательно знать и о том, что вмиг обрывается сердце, стоит понять – главного алхимика среди собравшихся у кабинета Джинн нет. - … судебные заседания редкость для Мондштадта, но это дело – особый случай, - рассказывает она, и голос кажется отдалённым, доносящимся словно из-под толщи воды, - Ты сам всё поймёшь. Итэр кивнёт, но умолчит, что внутри он ни жив ни мёртв. Бледной тенью себя самого он проследует до Собора, превратившегося в импровизированный дворец правосудия, и единственный не поспешит занять места; единственный не сведёт глаз с юноши, что ожидал в центре зала. Тот словно почувствует его взгляд – и мягко улыбнётся в ответ. Альбедо… что же ты натворил? А у трибуны одно за другим мелькают знакомые лица; юноша с надеждой глядит вслед каждому имени, но не встречает ни сочувствия, ни сомнения – только сухие речи, назвать которые «фактами» не повернётся язык. Слишком много слепых пятен. Слишком всё это… Странно. И предложение выступить независимым экспертом кажется манной небесной. Он обязан узнать, обязан докопаться до истины; он готов зарыться в землю поглубже тепетлизавра, только бы доказать – ваши обвинения ложны, а дело это нечисто. И уж больно подозрительны порою чужие слова. - Итэр… - обеспокоенно окликает спутника Паймон, но тот молчит; улыбается, и в такой естественной, простой эмоции боли, кажется, больше, чем в самых горьких слезах. Сон. Мучительно долгий, кошмарный сон – в каждом косом взгляде со стороны, в каждом шаге, порождающем всё больше и больше сомнений, но не в сердце юноши, нет. Он не верит. Он не сможет поверить. - Если всё это правда… - Довольно! – срывается на крик Путешественник, и руки его дрожат, - Хватит, прошу. Его голос стихает под гнётом вдруг накатившей беспомощности. Паймон не держит зла, понимает – касается пальчиками плеча, глядя сочувствующе и печально. И тем паршивее на душе. - … прости, - шёпотом едва различимым и непривычно сухим. Они покинут кабинет алхимика молча, не проронят ни слова до следующего утра; Итэр не сомкнёт глаз, заглянет под каждый камень – без толку, и не станет ясней ни на йоту. Он что-то упускает. Нечто важное. Нечто… Судебное заседание проходит словно в тумане. Юноша выступает с объёмной и страстной речью, но, признаться, едва ли способен вспомнить, что говорил. Мысли путаются, роятся; от них кругом идёт голова. А Альбедо вдруг улыбается. Снова. - Ты, как всегда, очень проницателен. Ах? Дальнейшие громогласные обсуждения со вторящими им шумами и лязгом обращаются для Путешественника сплошными какофонией и мельтешением неясных образов. Значит, дело в отравленных проклятой кровью землях? В том, о чём он предпочёл забыть? Юноша растирает переносицу пальцами, выдыхая; к моменту, когда удаётся унять разошедшееся нутро, ещё недавно исполненный жизнью зал пустеет – теперь сцена его всецело принадлежит Принцу Мела. - Наконец мы можем поговорить. Но прежде чем я- Слова сливаются воедино, меркнут, ускользая от восприятия. Замирает, кажется, даже сердце. Путешественник молчит, но губы его дрожат; ни следа решимости, овладевшей им на суде, ни раскалённого блеска из-под золотистых ресниц – один только страх, словно вмораживающий в землю на несколько мучительно долгих секунд. Вдох. Выдох. Он разрыдался бы, честное слово, но все силы уходят на один-единственный шаг, отделяющий его от Альбедо; от объятий настолько крепких, что становится трудно дышать. - Всё хорошо, - успокаивает алхимик, и родная прохлада рук расслабляет. Сейчас, в стенах Собора, у них непозволительно мало времени; Итэр выслушает, поймёт, улыбнётся неожиданно устало и горько. А под покровом темноты отправится давно проторенной тропой к дому, где пахнет книжной пылью и травами; где время если не замирает, покорное воле владельца, то наверняка течёт иначе, по-своему. - Паймон осталась в чайнике, спит, - неловко лопочет юноша, сам не понимая, зачем. Альбедо же только смеётся, кивая: - Славно. Они говорят обо всём и ни о чём – эксперименты, открытия, приключения… так, словно и не существовало вовсе последних дней, молчания долгого и мучительного. Приятный полумрак успокаивает, лелеет, вторя неслучайно-случайным соприкосновениям рук, близости такой манящей, необходимой… Путешественник скользит языком по вдруг пересохшим губам – хмурит брови, не выдержав. - И всё-таки, - выдыхает он, найдя опору в столешнице позади, - Ты оставил меня в неведении… почему? - Как я и сказал, у меня были на то свои мотивы, - голос Альбедо спокоен и мягок, - Кроме того… мне бы не хотелось стать причиной, вынудившей великого Путешественника оставить все дела и броситься в Мондштадт сломя голову. Изящные пальцы игриво задевают серьгу, движутся выше - по завиткам волос - к щеке; приятная прохлада желанных прикосновений откликается дрожью в теле, и Итэр накрывает ладонь своей. Ластится. - Я бы так поступил? Неуловимое движение, легкий поворот головы, прежде чем губы касаются кожи. Принц Мела выдыхает. - Я слишком хорошо тебя знаю, - он делает шаг вперед, и взгляд его темнеет, - И знаю, сколько раз хотел пойти по твоим следам сам, не страшась ни адского пекла, ни смерти. - Альбедо… В полумраке комнаты глаза напротив походят на омут, бездонный и тёмный; завораживающий своей опасной, губительной красотой – но страха не возникает, нет. Только успокаивающее тепло, мёдом растекающееся внутри. Теперь юношеское лицо исследуют обе руки алхимика – пальцы порхают прикосновениями по щекам, по свежим некрупным шрамам, по родинкам, давно знакомым; касаются золота ресниц и приоткрытых в немой мольбе губ, задерживаясь у последних. Дразня. - Ты верил мне, - жарким шепотом по чувствительной коже, - Признаться, я сомневался… Влажное касание языка вынуждает умолкнуть, сдавшись во власть мелкой дрожи. Это… волнует сильнее, чем мог бы рассчитывать юноша, и теперь колено мстительно вклинивается меж и без того ослабевших ног. - Ты стал смелее, - хрипло констатирует Альбедо, сощурившись; Путешественник же ведет пальцами по чужим рукам выше, до плеч, до светлых волос, давно пропахших порошками да травами. - А ты, кажется мне, ревнуешь? - Да. Коротко, честно, без тени стеснения. Мгновение – и губы сливаются в поцелуе порывистом, долгом. Жадном. Мгновение – и в несколько нехитрых движений Путешественник оказывается прижатым к давно позабывшим тепло простыням. - Я так скучал, Альбедо, я- Прихватить тонкую кожу зубами, обвести языком; Принц Мела отчаянно пытается помедлить, но тело, увы, не подвластно ему. Этой ночью овладевают им чувства куда глубже, убедительнее любого иного довода. Он не противится, не спорит – только улыбается с нежностью, открытой одному лишь Итэру. Возвышенный образ плавится точно свеча, растекается мягким воском, обнажая нутро. Альбедо едва раскрывает рот, как юноша под ним вдруг… всхлипывает. - Мне было так… страшно, - сбивчиво шепчет он, - Что всё это окажется правдой, что я не сумею ничем помочь, что приговор суда будет кошмарен, что я… что ты- Замерев в изумлении, алхимик не смеет даже дышать; он смотрит в янтарные глаза, однажды заменившие ему солнце, и от незнакомого влажного блеска прорастает тугою лозой внутри боль. - Итэр, мой мальчик… - его губы дрожат, трепетными касаниями собирая жемчужины слёз, - Прости меня. Он не думал, не пытался представить, насколько в действительности была ужасна картина, представшая перед юношей. День за днём, нарочито медленно, неделя за неделей в разлуке, и с заветным возвращением… страх. Беспомощность. Он сам однажды сказал это, о, идиот, сам признал – смотри, я опасен. Я могу стать катастрофой, принести разрушение и отчаяние, сравнять с землёй город, связавший наши пути. «Поклянись, что остановишь меня». Недолгое молчание – всего лишь часть плана, не более. Скромная жертва. «Подсудимый, Вам слово». Прости меня. В каждом смазанном касании губ – к подрагивающим векам, щекам, к ладоням, так отчаянно жаждущим обхватить лицо; Альбедо не оставляет без внимания ни миллиметра чужой кожи, точно одержимый, и лишь когда поцелуи опускаются ниже, юноша останавливает его. - … Итэр, - хрипло окликает алхимик, стоит ногам обхватить изящную талию. Достаточно тесно, чтобы свести с ума, и Путешественник, кажется, знает об этом. - Пообещай мне, что больше никогда- - Никогда, - гортанным стоном у трепещущих в предвкушении губ, - Обещаю. Клянусь. Пальцы юноши всё так же неловки, как и в их первый раз там, в объятиях бесконечной метели - и тем сильнее будоражит каждое невесомое прикосновение, каждое движение, обнажающее бледную кожу. Альбедо думает, что без сомнения растворился бы в нём, бросил белый флаг к его сапогам; что запросто обратил бы златою клеткой весь мир, будь на то его воля. - Люблю, - сливаются воедино их стоны, и кажется, что жар переплетённых тел в даруемом блаженстве способен вознести до самих селестийских врат. Тем сильнее, чем дольше они были порознь, разделённые городами, морями и вершинами гор. Тем ярче, чем медленнее, чувственнее касания, то ласкающие поверхностно, то проникающие в саму суть. Итэр мажет губами по подбородку, спешит спрятать лицо в плече – его любимый обманный маневр, из раза в раз оставляющий алхимика в дураках. Невинный жест, расцветающий россыпью поцелуев на алебастровой коже, узорах, заученных юношей наизусть. Альбедо мстительно медлит – дразнит в ответ, и пальцы его вторят владельцу. Так жарко, что не сравнить даже с великим натланским пламенем. Так сладко, что… Ох. - Дыши, - шелестит милый голос, и Путешественник не без труда открывает глаза. Он хочет видеть, хочет впитать каждой клеточкой тела дражайший образ, такой идеально неидеальный сейчас. Коснуться растрёпанных светлых волос, утереть проступивший пот, перекатить сочной ягодой на языке имя, облеченное глубоким волнующим стоном; прочесть во взгляде напротив всё самое сокровенное, важное, и наверняка знать – им не нужны слова. Не сейчас. Сейчас их язык – переплетение тел и сердец, касания губ, ведомые волнующей нежностью; маленькие жесты любви, понятные им одним, размеренность, растворяющаяся в дыхании и бессвязных звуках, покуда не разольётся внутри трепетной дрожью тягучее наслаждение. Тогда Альбедо с присущей ему элегантностью огладит разгорячённую плоть, со взглядом глаза в глаза соберёт языком с пальцев семя, зная – юноша под ним вмиг раскраснеется, точно спелый томат. - Ты снова делаешь это! – лопочет Итэр, стыдливо пряча лицо в ладонях, и Принц мела тихонько смеётся; зарывается носом в золото локонов, упиваясь опьяняющим ароматом. В маленьком мире, принадлежащем лишь им, он действительно счастлив. - Когда всё закончится… задержишься в городе на пару дней? - Мм, - нарочито задумчиво тянет юноша, - Нет. Нехитрого ответа достаточно, чтобы заставить Альбедо напрячься; он хмыкает и через мгновение прихватывает зубами нежную кожу шеи, потягивает её, оставляя за собою видимый след. Итэр задыхается, хватаясь пальцами за его плечи. Млеет. А потом хохочет – звонко и искренне. - … я останусь на неделю. Или, быть может, даже на две.