Меж двух миров

Каждую ночь, погружаясь в глубокий сон, я слышу лишь две вещи: тиканье большого грузного маятника и приятный мелодичный женский голос, который убаюкивал меня. Он расслаблял меня, не давал встать, и даже открыть отяжелевшие веки. Мне чудились чужие мягкие руки, которые гладили меня по волосам и вырисовывали на моем лице линии, короткие, но каждое их прикосновение заставляло меня таять. Кажется, я стал грузным,как тот самый маятник. Головой я ощущал тепло чужих пухлых коленей, на которых была приятная ткань штанов. Едкий, но притягивающий запах окутывал пространство, в котором мы находились, он был приторно сладок, как женский дорогой парфюм, и я, похоже, полностью пропитывался им, как губка, и он стал таким знакомым, до жути, но каждый раз я изумлялся тому, как его насыщенность казалась мне такой нежной и приятной одновременно. Она что-то говорила мне, но я был не в состоянии разбирать чужую речь, словно под гипнозом. Слова были все неразборчивыми, заглушенными, невнятными, как будто я был под водой, а до меня пытались что-то донести там, на поверхности. И я был слишком расслаблен, чтобы вникать в то, что мне говорят. И каждый раз все заканчивается поцелуем в лоб, я уже выучил, куда упадет закрученная кудряшка недлинных волос, я открывал глаза, затихал звук маятника, а передо мной сидела фигура приятной на вид девушки. Черты лица мягкие, перетекающие в тонкую шею .Глаза её были чуть узки, веки немного опущены, что придавало ей строгости. Губы пухловаты, с бордово-фиолетовой помадой на них, они не выражали улыбки, и уголки были обыденно расслаблены. На лицо её падали белоснежные густые кудри, которые имели длину короткого каре. На щеке, у глаза, была небольшая родинка, нос был аккуратный, очень пропорциональный к её лицу. За дюжину таких похожих снов я уже выучил её портрет наизусть, каждую кудряшку, каждый узор в радужке её глаз, каждую линию. Я наконец смог сделать вдох, и мои легкие в миг заполнились какой-то холодной жидкостью. Нос раздирало от жгучей боли, легкие начали заполняться. Кажется, я тону. Интересно. Кажется, я снова теряю сознание. Одна из самых неприятных частей моего сна, когда я начинаю захлебываться и барахтаться. Затем уже не больно, уже все равно. И, по традиции...я просыпаюсь. Я вскакиваю в холодном поту, словно прошибленный молнией. Я чувствовал, как ком в горле не дает мне сглотнуть, а воздух был сперт и неприятен. Мятая грязная рубаха вся пропиталась мной, а грязные волосы и тело так и кричали мне, чтобы я сходил помылся. Мутная голова ото сна ещё совсем не понимала, в какой я реальности, и стоит ли мне так часто дышать. Грудная клетка то поднималась, то опускалась достаточно спешно, словно бешеная. Я выровнял своё дыхание, и, собравшись с духом, поднялся со своей достаточно не скромной постели, пускай она и представляла собой лишь два матраса, обложенных кучей грязных подушек с пятнами и таким же давно не стиранным одеялом с дырами в пододеяльнике. Заправлять её я не стал:слишком лень, и пришлось бы сделать достаточно много телодвижений, да и в принципе, делать мне это незачем. Плетясь голыми ногами по рваному линолеуму, я миновал свою "творческую" зону, если ее, конечно, можно так назвать, а так же небольшую кухню, которой я практически и не пользуюсь: питаюсь покупными дешевыми булками и обедами в небольшой столовой на набережной. Но все же стараюсь избегать трат, именно поэтому часто голодаю и могу не есть от суток до двух. Конечно, сказывается на моем желудке, но ничего с этим поделать не могу. Итак, в ванной перед зеркалом передо мной явился писаный красавец с вечно уставшими упавшими глазами, недовольным некрасивым ртом, который выражает недовольство розовыми губами в ранках, прямым носом и резкими чертами лица, которые почему-то нравятся девушкам; его самого они бесили. Взгляд его отражал вечно пасмурную и хмурую погоду Лишмеррти, которая по утрам встречала лишь густым туманом, большой влагой и таинственной тишиной тёмных улиц, которые ещё не осветили желтизной фонарей. Синевато - фиолетовые мешки под глазами придавали грузности его виду, будто там действительно что-то тяжелое, глаза так и тянутся вниз, кажется, они скоро стекут с его лица, как противная, склизкая и вязкая слизь. Так же лицо его украшали и родинки, находящие своё место по всему его лицу - на щеке, у губ, на лбу, у носа и даже на радужке глаза, которая отливала потухшим блеклым янтарём, которому не от чего сверкать. Недлинные волосы его спадали змеями, прилипая к щекам и обтекая силуэт его лица, делая его еще непривлекательнее, а трогая их, находишь на своих пальцах толстый слой противного, неприятно пахнущего сала и перхоти. Иногда становится до того противно от себя, что хочется укрыться ото всех, в том числе и от самого себя. Вечная лень и уныние достали мою душу до последнего ее уголка, это отвращение пожирает меня, и я не знаю, что и чувствовать. Нужно ли это вообще?Общество слишком жестоко для такой глубокой, но небольшой души, как у меня. Оно терзает её, как стая голодных волков бедного барашка, везде я слышал лишь критику и недовольство в свой адрес. Это убивает меня. Вдохнув пренеприятный воздух, пропитанный сыростью и чем-то давно стухшим, я повернул краник, поддавшийся моей руке со скрипом, и полилась вода, на удивление теплая. Пожалуй, сегодня могу позволить себе принять теплую ванную, а не холодный душ. Отлежавшись в приятной воде, вымыв тщательно голову и позволив себе размякнуть до состояния, кажется, недееспособного существа, я нашел в себе силы вылезти уже из остывшей мутноватой воды. Теперь парень в отражении похож на утопленника...но зато с чистой головой, что, наверное, важно. Я обернулся в свой выстиранный недавно халат. Приятно все же хоть иногда баловать себя и быть чистым. С полки стеллажа у раковины я ухватил амулет, что положил сюда перед водными процедурами. Его рубинового цвета камень отливал кроваво-красными отблесками и показывал свои янтарные разводы, природа наделила его необычайной красотой,но тяжёлой судьбой и до ужаса длинной историей,которая несла своё повествование ещё с давних времен, да с таких, что вся история исказилась и более не передавалась в нашей семье. Он стал просто игрушкой, дорогой и чарующей бездеушкой, за кототую жадные толстосумы готовы были отвесить немалые деньги, а так же продать душу; она лишь пленяла тонкой работой окантовки и воплощала в себе изысканный вкус умелого ювелира. Не буду ничего говорить про себя,я сам не интересовался его историей: мне было не особо интересно погружаться в грязные дела наших предков. Да, я пытался почитать книгу, которую давала мне матушка со словами «для общего развития», но она была до жути скучна, там было столько сносок, столько бесполезно распространённых предложений,читая которые, теряешь мысль повествования, везде мелькали имена, политика, экономика, и после первых десяти страниц я отложил эту книжонку в самый пыльный угол. Но что-то было в этой безделушке такое...я не знаю,как и описать! Что-то меня к ней притягивает. Это не желание продать её подороже, не желание похвастаться,не гордость за то,что у меня есть такая пленяюще очаровательная вещица! Хотя,нет, я не горжусь тем, что она у меня есть, я горжусь её обаянием, её удачливостью, ей посчастливилось появиться на свет такой необычайной и уникальной,такой яркой и завораживающей! Наверное,это знак судьбы сохранить её. Может,тот,кому я его отдам, захочет порыться в его истории. Я надел его на шею. Я покинул ванную комнату, снова ступив по неприятно холодному линолеуму, который то и дело пестрил пятнами от масляных красок, угля, там же валялись разбросанные карандаши и засохшие кисти. Пнув попавшуюся мне под ноги баночку с краской, я поспешил усесться с небольшое кресло, что стояло напротив окна в пол. Оно открывало вид на неширокий канал, соседний дом и утренний густой туман города, такой белый-белый. Уже представляю, как он обволакивает меня, обжимает меня своими влажными и ,пробирающими до мурашек, объятиями, проникает в меня так, что я продрогаю до самых костей, а ведь на улицу мне сегодня предстоит выйти...жуть какая! Но этот пейзаж меня притягивает. Он вечно мрачен, вечно холоден, угрюм, как и я в свои последние бессмысленные годы, что очень печально. В свои двадцать семь я угробил себя настолько, что ниже того дна уже никуда не деться. Только лишь давние слова близкого мне человека «оказавшись на дне, ты имеешь только один выход, и ведёт он наверх...» напоминают мне о его жизнерадостности и заставляют хоть немного улыбнуться его оптимистичному взгляду на жизнь. Раньше я верил в это, как глупый наивный мальчик; раньше все было гораздо проще, жить было интереснее, каждый прожитый день имел хоть какой-то смысл, нёс в себе толику полезности, радовал, в конце концов! А что сейчас? Тухну в гадкой промозглой провинции и боюсь, как бы крыша не потекла. Не такую жизнь я хотел. Не такую... *** Холодный ветер явно не приветствовал меня и сдирал капюшон моей куртки так безжалостно и грубо. В окнах горел желтоватый свет, в некоторых даже можно было разглядеть, кто и что делает. Вообще, это очень интересно, заглядывать в чужие окна. Если так посмотреть, то оконные рамы то на самом деле совсем бездушные, старые, с них уже давно слезает коричневая краска, и остается сырое Гнилое дерево, которое вот-вот развалится. Очевидно, через такие окна пролетает каждый порыв ветра и освежает собой каждую комнату бедных квартир. И таких пустых окон, таких жалких и грязных можно насчитать пол города, даже не вникая в то, что за ними. А изучив измотанные подоконники получше, начинаешь догадываться,что там,в той самой глуши и темноте происходит такая же жизнь,как у тебя самого. И вот, ты уже видишь горшки с рассадой, желтоватый счет, цветастые шторы и тени за ними, на подоконниках пестрят носики пушистых котов,смотрят на тебя большими глазками и просятся на волю, произнося звонкое "мя-мя". Но из всего этого разнообразия я высмотрел лишь ссорящихся молодую пару со второго этажа, с при открытого окна не было видно практики ничего,разве что уже практически завядший цветок, который явно не поливали уже несколько недель. Я быстро отвернулся, закрывая лицо капюшоном: мне больше нравится смотреть на пушистых созданий с наивным голодным взглядом. Я миновал проезжую часть, по которой практически не ездят автомобили, у нас достаточно маленький тихий городок, и машин тут действительно мало, чему я очень рад. Я переехал отсюда из столицы - шумного мегаполиса, вечно суетящегося и тянущегося ввысь одинаково некрасивыми высотками. Очень непривычно было просыпаться под оглушающую тишину, под тихое успокаивающее журчание воды, а не бесконечный шум от дорог и людей, которые мне порядком надоели. Даже не знаю, повезло ли мне родиться в век продвижения технологий. Наверное, в глубине души я бы хотел жить во времена, когда по улицам еще разъезжали кареты с лошадьми, везде можно было встретить прелестных дам в пышных и роскошных платьях, а под руку их вёл великолепный и очаровательный кавалер,и каждый день представлял бы собой бесконечные встречи, обеды, походы по театрам и другим самым приятным местам! Мне всегда казалось, что что-то в этом есть такое загадочное и приятное, дурманящее и завлекающее. Я работаю в почтовом отделении, доставляю посылки и письма в дома. Работенка не сложная, но несправедливая. Много кто остаётся недоволен скоростью и продуктивностью, точнее, их отсутствием, кому-то просто не нравится мой уставший внешний вид, но встречаются и очень милые адресаты, что делятся лишней монеткой, или чем-нибудь вкусным. Это наверное самое приятное в моей работе. Мне выдали дюжину конвертов, а так же одну грязную мятую картонную коробку. Все углы были деформированы. Кажется, её хорошенько уронили или на неё свалилось что-то тяжелое, об этом говорит её перекошенный вид. Снизу красовалось большое пятно непонятно от чего, но коробка выглядела просто ужасно! Я вернул её в окно раздачи, подвигая от себя. Парень сидящий по ту сторону лишь вскинул брови и, посмотрев на меня вопросительно-строго, поправил прямоугольные очки. – я не приму это! – вскликнул я, указывая рукой на коробку, – Эндри, не говори мне ничего, ты посмотри, в каком она ужасном состоянии. Я не могу нести это к адресату. Там явно что-то протекло, а ещё хуже - разбилось. Я даже трогать это не хочу, боюсь, развалится. – Альфред, ну что ты от меня хочешь? Ты же понимаешь, что я не влияю на состояние пришедших посылок? Это к расфасовщикам и доставщикам надо предъявлять претензии, не ко мне. – устало ответил блондин в очках, щелкая ручкой и постукивая ей по поверхности стола. – ну так надавай им по шеям! Я видел, как ты это делаешь, так почему не выказал им за это безобразие. Пусть платят из своего кармана за испорченную посылку или отсылают обратно. Нет, я не возьму. Эндри немного наклонился к прорези в стекле и поманив меня пальцем, оглянулся по сторонам. Выглядел он достаточно серьезно. Я наклонился. – у нас меняют начальника отдела, – прошептал он, смотря на меня чуть исподлобья, – Говорю тебе, тетка злющая, как змея. Одна оплошность, и всё. Она сразу сказала, что самовольничество не терпит...Поэтому, бери. Прости, Фред, но я ничего с этим поделать не могу. Он кивнул в подтверждение своих слов и уселся обратно, пододвигая мне посылку. Не хочу я ее нести. Но поперек своим принципам, взял её с особой нежностью и поместил подмышкой. Нелегкая. Я посмотрел на часы. Задерживаюсь. Ещё с самого моего начала пребывания в почтовом отделении мое внимание привлёк юноша в круглых слегка запотевшых очках. Сидел в зоне ожидания у самой дальней стены. Бледнющий, как поганка, лицо худое, тоже блондин, как и Эндри, но у него даже, скорее, был какой-то седой оттенок. Его волосы были аристократично зализаны назад, так, что ни один волос не торчал, но, может, я и не разглядел: сидел он далековато. Он был в обычной на вид хлопковой рубахе, легких штанах, туфлях и чёрное длинное пальто расположилось на его коленях. Я не знаю, почему он так бросился мне в глаза, вид его достаточно невзрачный и вполне себе обыденный. Что-то в нём не то. Наверное то, что он ничуть не двигался, лишь иногда подергивал ногой, закинутой на колено, разрезая воздух отстрым носом туфли, а ещё, жутким взглядом зелено-болотных глаз, их безумный блеск я увидел даже отсюда. А лукавая улыбочка уголков губ, создававшая небольшие ямочки на его щеках, немного подрагивала, заставляя пройти холодок по моей спине. Я взглянул на Эндри, а затем, покосившись на того юношу, поспешил уйти. Не нравится мне он, ой не нравится. Письма я разнес быстро, и осталась та самая посылка. Где-то в глубине души мне было страшно. Очень страшно. Я уже представляю, как будет недоволен адресат, когда увидит её. Место, куда я должен был доставить коробку, был многоквартирный дом, похожий на мой, такой же старый и разваливающийся. На его стенах уже пророс мох, а из под старой краски проглядывали серые сколотые кирпичи. Я поднялся на третий этаж по небольшой бетонной лестнице с тонкими перилами, такими, что, кажется, при одном лишь прикосновении к ним, они развалятся. Стоя у двери, я замялся. Решившись, я нажал на кнопку, и по ту сторону двери был еле слышен издавшийся звук звонка. Через пару минут ко мне так никто и не вышел, я постучался. Неужели, смерть меня миновала? Мне не хочется умереть от руки разъяренного адресата, которому не понравилась ппосылка Мне открыли. Лицо того мужчины было крайне пренеприятным, взгляд угрюм и, кажется, уставший , брови стремились друг к другу, создавая морщины...я заметил его грязную майку, а также уловил запах алкоголя. Я изобразил добрую и мягкую улыбку, сказал, что из почты и практически сразу извинился за внешний вид посылки, высказав свою надежду на то, что внутри ничего не повредилось. Лучше бы я вообще молчал, оставил бы посылку у дверей и смотался! Крику стояло на весь подъезд, он, кажется, ударить меня пытался, но я вроде успел среагировать. Он сдернул с меня кепку, а посылку я оставил на полу, готовясь защищаться. Я так и знал, что из дома выходить сегодня не нужно было! Я ведь знал. Как только он замахнулся, я рефлекторно закрыл голову руками и зажмурился. Но удара не последовало. – негоже маленьких обижать! – раздался достаточно красивый голос какого-то юноши. Я убрал руки и с неким интересом и испугом глядел на него. Он схватил мужчину за руку мертвой хваткой и смотрел так пристально через свои круглые очки на цепочках. Это же тот жуткий тип! Теперь я могу рассмотреть его ближе. Горбоносый стройный профиль с острым безумным взглядом. В другой руке он держал трость, которую до этого я не заметил. Калека, видимо, или она служит красивым аксессуаром, так как тросточка его была совсем необычная, слишком уж вычурная. Он поднял очки на макушку одним движением. – давайте вы заберете свою посылочку и не будете распускать свои грязные ручонки. Фу! – он постучал по коробке тростью, а затем ловким движением подвинул её ему под ноги, сверля его взглядом. Кажется, в нём что-то изменилось, но что...И вообще, почему я не слышал, как он вошёл? В подъезде же хорошая акустика. Юноша разжал хватку, и мужчина без всяких слов берёт посылку, благодарит и уходит! Я ошарашенно гляжу на на эту сцену в оцепенении и с ясным испугом в глазах. Что-то явно произошло. Он лишь отряхнул о пальто руку в кожаной перчатке, брезгливо скривившись, а затем опустил очки и, повернувшись ко мне, мило улыбнулся. Он перехватил трость в другую руку и оперся на неё. – одно быдло кругом! Куда катится этот мир! Впрочем, так было всегда, ничего удивительного! Он продолжал нагло улыбаться, а я поднял кепку с пола и надел её на голову. – спасибо. Кто вы? – поблагодарил я все еще с неким недоверием, теребя ремень сумки. – кто я? Кто я?? А на кого я похож?? – не знаю. – плохо!Плохо-плохо-плохо...Надо развивать свое воображение! Хорошо,я придумаю за тебя! Мм...Черный Ловелас! Шляпу, шляпу мне! И гитару! – и он, посмеявшись, еще раз оглядел меня и изобразил на своем лице непонятную мне эмоцию. Что это вообще за гримаса... Он хмыкнул и отправился к лестнице,так неспешно и осторожно,опираясь на свою трость. Видимо, действительно калека. Я же пошёл за ним. Мы спустились на улицу, и там он резко остановился, а я чуть не врезался в него. – прогуляемся? Погодка чудо! Ты посмотри на эти тучи! Красота! – я не против, – ответил я, выглянув из-за плеча юноши. На вид достаточно молодо выглядит. Он повернул голову вбок, я снова увидел его профиль. На его лице так и сияет самодовольная нагловатая улыбочка. Дайте ему бокал шампанского, будет вылитый аристократ, пришедший из времён, которые были века так два назад. Он слегка ударил меня по ноге тростью, мол, не отставай, и отправился по дорожке, выложенной каменной , уже проросшей мхом, плитке. Шел он неспеша, но уверенно, опираясь на свой жезл. Стоит ли спрашивать о его увечии? Одна моя сторона говорит, что лучше того не делать, другая же толкает на некрасивый поступок. Я слушаюсь первого себя и воздерживаюсь от нетактичных вопросов, идя следом. Меня не покидают сомнения. У меня странное ощущение дежавю, как будто что-то подобное было ранее, и его силуэт я уже где-то видел, очень неясно, туманно. По сравнению с ним я выглядел, как черт из табакерки, лохматый и в поношенной отцовской куртке, которая вот-вот развалится из-за бесконечного количества заштопывания. Он же был одет с иголочки, пальто сидело ровно на плечах, рубашка была идеально белой, на штанах не было ни одной пылинки, а туфли были начищены до блеска так, что можно было видеть собственное отражение. Харизма так же имела своё дело, её у него было с достатком, в то время, как меня ею обделили. Может сложиться ощущение, что меня обокрал именно он. Мы шли молча. Он лишь иногда что-то бормотал себе под нос, что-то странное. Я не стал вникать в это, ведь я бы вполне счёл его за безумца, кем, вероятно, он и является. Мы спустились по крутому склону к набережной, с которой открывался вид на реку и собор, стоящий по другую сторону. Мы остановились у перил. Там, рядом, стояла небольшая деревянная лавка, на которую я присел, продолжая наблюдать за юношей. Он же встал у ограждения, вдыхая речной запах, достаточно пренеприятный, но ему, кажется, нравится. – так, хочешь знать, кто я? – произносит он негромко, повернувшись ко мне и сделав шаг вперед. Я киваю. Он нагло улыбается, выдержав небольшую паузу. – я жнец. Ангел смерти, проводник в мир иной, зови так, как твоей душеньке угодно. Мои глаза вновь округлились и наполнились страхом. Я хотел вскочить с лавки, но меня остановил звонкий стук трости и лавку, и я остался на месте. –Сидеть! Не надо на меня кидаться, я знаю все ваши реакции наизусть! Чш-чш-чш...нам не нужны посторонние уши, точнее, тебе. Знаешь, мне очень часто говорят, что я чудак, мол, Виктор, у тебя такой светлый ум, а ты тратишь его на такое бесполезное дело! Ха, как бы не так! Они ещё не знают, как ошибаются! Я не силен в философских рассуждениях, но вроде как каждый должен прожить отведенный ему срок, и жизнь - дар, который нам преподнесли свыше, и... – тут он прервался, кажется, подбирая нужную фразу, но я опередил его, не дав ему закончить ее. Он говорил скороговоркой, как будто куда-то спешил. – ...погодите, погодите. Какой ещё жнец?..какой проводник...о чем вы? – сначала я подумал, что это шутка. Но после того, как он продолжил свой небольшой монолог, я в этом усомнился. Я смотрел на него глазами, полные тревоги и страха, я был на старте, чтобы убежать. Он ведь...Калека... Не догонит... Ахах. Но почему-то я даже движение сделать не мог.. – ...я вам не верю. Не может такого быть, это все бред, такого не...бывает. Он смотрел на меня с интересом, чуть наклонив голову набок; на момент улыбка с его лица пропала. Мне стало жутко. А потом он, как ни в чем не бывало, снова хитро поднял уголки губ и продолжил. – не надо так хлопать глазками, я же не провожать тебя пришёл, расслабься. Как услышат слово "жнец", так начинают трястись, как осиновый лист! Вы все так боитесь смерти? – он посмеялся, изображая сочувствие и жалость, приподняв брови, – глупышки...просто глупышки. Люди никогда не отличались способностью глубоко мыслить. Ха! Ладно,я не буду тебя томить! Его выражение лица вдруг стало серьезным. Я приготовился внимательно слушать. Не похоже, что он пришёл меня проводить, я вроде как ещё жив...наверное. – настоятельно рекомендую тебе навестить матушку завтра. Береги свой амулет и не повзоль ему попасть в руки обладательницы белых кудрей. Она натворит глупостей. Дождись меня, и мы вместе со всем разберемся. А теперь.. До скорой встречи, Альфред Морриш. До скорой встречи... Он посмотрел на меня свысока и, медленно кивнув, поправтл очки и отправился вдоль набережной. Я же был в недоумении...это все звучало очень странно и жутко. Что это все значит, зачем мне навещать матушку...что происходит? Я хотел было окликнуть Виктора...но его и след простыл, как будто тут его и не было никогда. У меня закружилась голова и ,опустив ее, я закрыл лицо руками. Это просто галлюцинации...я просто уже с ума сошел! Да, точно, оставил открытым растворитель или краску. Надышался, теперь чудится всякое! Никаких проводников не бывает. Это все бред. Бред...так ведь?