Мы не ангелы, парень

Море шептало. Голосом хриплым, как дыхание старика на последнем издыхании, и таким же упорным. Джебом стоял на крыльце старого деревянного дома, завернувшись в тонкое пальто, и смотрел, как туман медленно съедает береговую линию. В этой глуши, на самой окраине Ёнсана, казалось, будто остался только он и море. Он приехал сюда не за вдохновением, скорее, за тишиной. Пускай с непривычки она сильно давила на уши, делала глухим, и лишь редкое щебетание птиц напоминало о том, что он не помер тут от тоски. — Холодно, — пробормотал он себе под нос, хотя, по правде говоря, ощущение холода пришло изнутри. В доме его ждал только начатый томик Кима Онсу, который он приобрёл по рекомендации дебильно яркого рекламного баннера в книжном при вокзале. Начало его даже немного заинтриговало, хоть он и не слишком любил популярную нынче литературу, но по долгу службы обязан был читать всякий хлам, чтобы быть на одной волне с молодежью. Не зря же его имя три года подряд входило в топ университета по лучшим учебным программам для студентов. И в отпуск Джебома отправили именно по этой причине — весь последний месяц, по словам коллег и некоторых студентов, слывших его любимчиками, он вёл себя не свойственно апатично, а порой и агрессивно, что приводило окружающих в тихий ужас. Выгорание. Так сказал психолог. К психологу, к слову, он тоже отправился не по своей воле, а по требованию ректора, который в нём никогда не сомневался, но в этот раз до него дошло слишком много слухов о неподобающем поведении. Джебом же своё поведение считал обычным и ничего особенного не замечал. Но раз все говорят, то, вероятно, стоило прислушаться. В конце концов, кто он такой, чтобы идти против системы. Не особо примечательный преподаватель, возможно, чуть более талантливый, чем многие, но на этом и всё. Он отвернулся от воды, собравшись в тепло к потрескавшемуся камину, но не успел сделать и шага, как почувствовал это. Нечто. Присутствие. Пробиравший изнутри холод застыл в каждой конечности. Джебом повёл плечами и сильнее затянул пальто на груди, отчего-то боясь вернуть взгляд морю. Ощущение чьего-то присутствия лишь росло. Сначала — лёгкое покалывание в шее, будто кто-то смотрит из-за спины. Потом — шелест шагов по мокрому песку. Вокруг не было никакого света, только мутное серебро от луны, размытое пеленой. Джебом замер. Разум твердил: ветер. Птица. Воображение. Но сердце билось так быстро, будто предупреждало — не оборачивайся. Жаль, слушать своё сердце Джебом никогда не умел. Из тумана появился силуэт. Неясный сначала, но через пару мгновений, пожалуй, слишком чёткий. Плавные движения, мокрые волосы, будто человек только что вышел из моря. Тёмная одежда слиплась от влаги. Он подошёл ближе, остановился в паре метров и заговорил: — Ты не местный. Голос был низкий, глухой, с хрипотцой, и словно откуда-то знакомый. Завораживающий. — А ты... — Джебом сглотнул. — Ты кто? — Джексон. Он улыбнулся — криво, но притягательно. Глаза... Глаза, густо и неровно обведённые чёрным, светились, отражая несуществующий свет. Словно микроскопические фосфорные организмы в глубине океана, что заманивают рыбаков в ловушку. Джебом моргнул пару раз, желая избавиться от наваждения, присмотрелся и понял — это у парня линзы. Наверное. — Ты откуда? — вырвалось у Джебома. Джексон не ответил. Только посмотрел пристально, так, будто видел Джебома насквозь. Будто узнавал. Или вспоминал. — Не стоит гулять здесь ночью, — тихо сказал он, поворачиваясь к туману. — В это время... твари выползают на берег. — Я не гуляю, я стою в доме. Почти, — Джебом мотнул головой в сторону входной двери, не отрывая взгляда от черноты мутнеющего образа. — И что ещё за твари? Такие, как ты, что ли? Джексон остановился, не оборачиваясь. Ветер взметнул его мокрые волосы, а голос зазвучал почти ласково: — Будь я тварью, ты бы уже не стоял тут. — Так ты мой ангел-хранитель? Молчание. Джебом уж подумал, что тот сейчас растворится в тумане, и тогда он точно сам побежит к психологу. Прямо завтра. Потом раздался тихий смех, хриплый и короткий. — Мы не ангелы, Джебом, нет.

¶

Спал Джебом плохо. Полночи он крутил в голове инцидент, не относившийся к нормальным в его парадигме жизни. Вспоминал каждый элемент, разбирал по логике и на атомы, но это никак не помогало найти ответы на миллион вопросов, возникающих один за одним со скоростью выхода книг Стивена Кинга. И какой из вопросов больше волновал, не отследить, — слишком много странностей на квадратный сантиметр. Кто? Откуда? Зачем? Имя ещё какое-то идиотское. Не имя даже, а насмешка. Кто в здравом уме в глуши Кореи станет представляться фамилией легендарного мирового певца. Только ненормальный. Псих? Или просто больной? А может всего лишь местный сумасшедший, деревенский дурачок, которому скучно. Вариантов море, ответов ноль. Джебом ворочался почти до утра. В камине прогорели дрова, и в комнате начало холодать. Вставать, конечно, не хотелось, и он закопался под одеяло с головой в надежде хоть немного поспать. Единственное, что абсолютно точно он сделает, когда проснётся — это соберёт вещички и уедет первым же поездом. Уедет и забудет про мокрого Джексона с белыми светящимися глазами, волосами, от влаги налипшими на удивительно красивое и одновременно пугающее лицо. Забудет, как страшный сон. Ведь такое можно увидеть лишь во сне, но никак не в реальности Им Джебома, который ненавидел фильмы ужасов и сейчас отчего-то жалел, что не смотрел их достаточно, чтобы разобраться в происходящем. Это немного сводило с ума. Даже сквозь усталость он ощущал нездоровое любопытство. А такого с ним не случалось примерно… Со школьных лет? Точно вспомнить он не мог, а любопытство литературное отметал как профессиональную деформацию, это совсем другое чувство. Интерес к людям возникал в нём куда реже, хотя к пяти утра он не был уверен в том, что туманный Джексон вообще человек. Додумался даже до инопланетян и городских легенд в стиле лохнесского чудовища или гигантского кальмара. А может рядом есть мексиканское кладбище и это призрак? Правда, не мексиканец, но вдруг он просто в темноте не разглядел. Ещё это загадочное «мы не ангелы»... Кто эти «мы»? Их там много, что ли? Секта ряженых поклонников кальмара? Про своё имя, которое он не называл, думать и вовсе не хотелось, проще было убедить себя в том, что послышалось или дорисовало испуганное воображение. С рассветом до него добралась головная боль и обрывки коротких тягучих снов. Джебом выбрался из-под одеяла и опустил ноги на холодный пол. Посидел минут пять в ленивых попытках собрать себя в функционирующее существо и вспомнил, почему так толком и не поспал. Лучше бы не вспоминал, ибо тревога с волнением накатили по новой. При свете дня, правда, уже не так, чтобы и страшно, даже показалось, что торопиться особо некуда. На поезд, разве что. Деревянное тело слушалось плохо, отзывалось с трудом на элементарные запросы мозга, но кое-как умыться и покидать вещи в чемодан он смог. В доме было зябко, на часах всего-то семь с лишним утра. Поезд отходил со станции Ёнсан в город около десяти. Раскидав вялые расчёты в голове, он всё же решил затопить камин, чтобы ожидание не стало мучительным. Стационарный телефон, единственная связь с внешним миром, так и не опробованный за его пребывание здесь, должен был спасти от перспективы идти пять километров пешком. Хозяйка дома обещала такси, на столике рядом с телефоном лежала записка с номером. Пока дрова за стеклянными створками камина задорно трещали, Джебома начало клонить в сон. Диван в гостиной оказался до ужаса неудобным и жёстким, что должно бы радовать и не дать уснуть и пропустить поезд, но вместо того, чтобы куда-то звонить или провести ожидание в режиме бодрствования, он сходил в спальню за одеялом и по подбородок зарылся в него. Достал из чемодана Кима Онсу и к двадцатой странице начал клевать носом, роняя голову то на один бок, то на другой. Стрелки часов словно залипли на цифрах 7:20. Через строчку он наблюдал за ними, теребил мягкую обложку книги, веки открывались так тяжело, что он уже готов был сдаться и уступить мягким объятиям сна. Где-то между сном и явью, в том вязком пограничном состоянии, где всё кажется реальным и одновременно иллюзорным, Джебом услышал звук. Щелчок. Нет, не щелчок — как будто капля упала с потолка на деревянный пол. Потом ещё один. И ещё. Он распахнул глаза, но комната не изменилась. Камин потрескивал ровно, на улице серело. Он машинально потянулся к книге, но обнаружил, что держит её в руке, крепко прижав к груди. Щелчок. На этот раз громче, из кухни или с улицы, слишком чёткий для старого дома. Слишком живой. Он приподнялся на локтях, глядя в сторону кухни. Ничего необычного, всё ровно так же, как он помнил. Стены. Шторы. Тишина. Только камин догорал, отбрасывая красные отблески на пол. Он с радостью бы подумал, что это мыши или доски скрипят от сырости и старости, но краем глаза увидел движение. На стекле окна проступил отпечаток ладони. Чёрный, мокрый — как будто рука была испачкана мазутом. Джебом застыл. Потом резко вскочил, сбрасывая с себя одеяло, и подбежал к окну. Пусто. Ни следа, никаких отпечатков. Он провёл рукой по стеклу — сухо, как и должно быть. — С ума схожу, — пробормотал он. — Не ты один, — отозвался голос совсем рядом за спиной. В груди неприятно кольнуло. Он обернулся. На диване перед камином сидел Джексон, снова мокрый, как и ночью. Вода стекала с его волос, будто он опять только что вышел из моря и не потрудился вытереться. Глаза сияли тем же потусторонним светом, но в этот раз в них было что-то ещё. Печаль? — Ты не позвонил в такси, — заметил Джексон, откинувшись на подлокотник. — Значит, не так уж хочешь уехать. — Или я просто устал, — процедил Джебом, — и не обязан объясняться призраку. Или кто ты там на самом деле. — А ты сам кто, Джебом? Он напрягся. — Ты знаешь моё имя. — Конечно. Мы следим за тобой с самого приезда. — Кто «мы»? И где эти «мы»? — не то чтобы Джебом действительно хотел видеть здесь целую толпу поехавших с плохим макияжем, но вопросы вырвались раньше, чем он подумал. Джексон усмехнулся, но не ответил. Он не спеша поднялся и очень медленно подошёл. В этот момент Джебому ничего не мешало его как следует рассмотреть. На призрака похож Джексон не был, к сожалению или к счастью, кто знает. Джебом не знал, какое из возможных зол могло стать фатальным для него или его души. И с чего он решил, что Джексону нужна именно его душа? Что в ней такого особенного? Явно не самая чистая и светлая, разве что в пределах этого дома за неимением кого-то ещё. Джексон смотрел в упор, в уголках его губ чернело что-то, будто он только что жевал сырую каракатицу и заляпался чернилами. А потом ими же раскрасил лицо в жуткую панду. Сейчас Джебом мог оценить, насколько тот был невысоким и худым, но это не мешало ему источать странную ауру, не зловещую, а будто надломленную. Воздух вокруг стал плотнее, тяжелее проходил в лёгкие, отдавал запахом солёной воды. Каждое движение Джексона нарушало что-то, как если бы нарушалась ткань пространства. Он совершенно точно не был человеком, и Джебом никогда не смог бы объяснить это кому-то словами. Наверно, что-то подобное чувствовали герои Лавкрафта, ловя каждую новую главу неописуемый ужас. Пускай настоящего ужаса на самом деле Джебом не испытывал. — Ты не поверишь, если скажу, — просипел Джексон. Должно быть, если он всегда мокрый, то и простужен тоже всегда. — И всё же... я должен был вернуться. Мне надо было тебя увидеть. — Зачем? — Джебом едва дышал. — Потому что ты однажды уже спас меня. Очень давно. И, возможно, даже не в этой жизни. — Что? — он выдохнул. — Это уже... бред какой-то. Джексон шагнул к нему. И всё, что он сделал — аккуратно коснулся его запястья. Пальцы были ледяные, но прикосновение не враждебное, наоборот, почти тёплое и даже как будто приятное. — Ты не должен уезжать, — прошептал он. — Я хочу показать тебе всё. Джебом не отдёрнул руки. Он должен был. Всё внутри сопротивлялось, почти вопило об опасности, разум безостановочно твердил, что он идиот. Но Джебом остался. Просто стоял, позволяя чужой холодной коже касаться его запястья. Само прикосновение не отдавало принуждением и ни к чему, казалось бы, не обязывало. Только было в нём что-то, словно он нашёл какую-то древность и слишком смело приблизился к ней. — Я ничего не помню, — выдохнул он. Не было сил притворяться, что всё в порядке. Ни тут, ни сейчас. — Это и неважно, — Джексон говорил спокойно, почти без эмоций. — Ты ведь чувствуешь, что что-то не так. Что это место не просто старый дом у моря. Что я не просто местный сумасшедший, которому скучно. Джебом не ответил. Он и сам не знал, что здесь на самом деле не так. Всё. Всё не так. Камин потрескивал тише, в доме стало совсем холодно. За окном утро или вечер — он уже не различал. Время словно стекало в пол, оставляя только этот момент, только это прикосновение, только голос Джексона. — Я смотрел за тобой, — продолжил тот, — не потому, что хотел пугать. Потому что ты один из немногих, кто пришёл сюда не за тишиной. А за правдой. — Я просто... — Джебом замолчал. Всё, что он пытался сказать, прозвучало бы нелепо. «Я приехал отдохнуть»; «мне надо полечить выгорание» — нет, это не было правдой. Он не отдыхал, а прятался. От жизни, от студентов, от бесконечной цикличности дней, от себя. Он просто больше не мог. — Я вижу, как тебе тяжело, — сказал Джексон тише, вторя его мыслям. — Ты устал. Устал быть тем, кого ждут. Тем, кто объясняет, расставляет по полкам, цитирует классиков. А сам пустой. Джебом сжал челюсть, это уже чересчур. Слишком точно попало в самую суть. — Почему ты здесь? — Потому что ты готов. — К чему? Джексон смотрел на него так, как никто не смотрел на Джебома уже много лет. Не с жалостью и не с похотью, а с вниманием. С этим молчаливым, всепоглощающим вниманием, будто Джебом — последняя страница, которую осталось прочесть перед тем, как начнётся совсем другая книга. — Я не человек. Не совсем, — произнёс Джексон после паузы, — и я не могу обещать тебе, что всё будет понятно. Я могу только показать. Но ты должен захотеть сам. Он убрал руку, и вместе с этим исчезла часть тепла. Комната сразу стала тише, словно без этого прикосновения и сам Джебом стал легче. Он понимал, что это безумие, нельзя доверять тому, кто говорит такие вещи. Кто появляется в мокрой одежде и сияет глазами изнутри. Но он чувствовал: если уйдет сейчас, то вернётся назад к студентам, к бесконечным «анализируйте метафору», к универскому двору, где весной пахнет не свободой, а одними и теми же заботами. — Если я останусь, — выдохнул он, — что со мной будет? — Я не знаю, — просто ответил Джексон, качнув головой. — Но это будет что-то особенное. Молчание повисло между ними, снаружи моросил дождь, старый дом стонал всеми стенами. И Джебом понял, что впервые за долгое время он не чувствовал себя отстранённым от своей реальности, он принимал в ней самое что ни на есть непосредственное участие. — Ладно, — тихо сказал он, — покажи. Он не был уверен, что сказал это вслух. Это мог быть сон, продолжение наваждения, но слова вышли — медленно, будто сквозь вязкий воздух, — и остались в комнате, как признание. Джексон чуть наклонил голову, будто пробуя ответ на вкус, губы его дрогнули хрупкой улыбкой. — Ты меня боишься? — его голос стал тише, в разы мягче и глубже. Джебом сглотнул. Тишина в доме задержала дыхание. — Боюсь, — сказал он честно. — Но не так, как следовало бы. Джексон сделал одно единственное движение — и оказался почти вплотную. Он не колебался, не спрашивал, притянул к себе за шею и коснулся губами щеки. От холодных пальцев в волосах по спине пробежали мурашки. Кожа Джексона нагревалась от прикосновений с теплотой Джебома, его дыхание окутало остатки здравого рассудка и притягивало, просило стать ещё ближе. Джебом чуть повернул лицо навстречу и его сразу затянуло в странный поцелуй. Медленный, солоноватый, с привкусом морской пены. Он никогда не испытывал ничего похожего. Джексон двигался плавно, тягуче и очень, очень влажно. Даже мокро — вся одежда Джебома пропиталась водой, хоть, казалось, и не настолько сильно они прижаты друг к другу. Куда деть руки, он не знал, не решался обнять или остановить, но к последнему Джебом не был готов, настолько оказался ошарашен моментом. Что это значило? Какой-то ритуал? Что с ним будет дальше? Залётные вопросы исчезали так же быстро, как появлялись. Осталось лишь ощущение чужого языка и глубоких выдохов, приятной тяжести рук на себе. Голова закружилась от нахлынувшей безысходности, словно с поцелуем Джексон вливал в него свои чувства — одиночество, застарелую злость, вместе с тем поразительную уверенность и своеобразную симпатию, которую, наверное, можно было назвать любовью. Джебом вообще ничего не понимал. Но отказаться от всего этого, нового, он не мог. Не потому, что не хотел, а потому что выбора, который совсем недавно давался ему, не было никогда. Джебом не успел даже испугаться как следует, когда понял, что тело позорно отозвалось — настолько сильно он увлёкся поцелуем. Всё, что он так долго прятал под слоями уставшего быта и приличий, всплыло наружу, неловко, не вовремя. Он вспыхнул и отпрянул на полшага. — Чёрт... — выдохнул он, стыдливо отворачиваясь. — Прости, это... это не... Но Джексон только посмотрел на него, спокойно, без тени смущения. Поднял руку, коснулся пальцами его щеки и улыбнулся. Почти по-человечески. — Мне всё равно. Джебом зажмурился и затем моргнул пару раз, в попытке сбросить иллюзию перед глазами, но напрасно старался. Комната исчезла, будто смытая приливом. Вокруг стало прохладно, сырость вцепилась в кожу. Лишь ветер и соль, никакого уютного камина, никакого одеяла и дурацкой книжки под рукой. Они стояли у моря. Ночь растворилась, небо потемнело, и в этой темноте что-то двигалось. Волны уходили далеко, словно кто-то вытягивал их за ниточку. Джебом задохнулся — щупальца, скользкие, как водоросли, обвились вокруг ног, потом выше. Одно коснулось руки, другое — поясницы. Ладонь Джексона всё время лежала на его щеке. — Что это... — прохрипел он, сердце колотилось. — Не бойся, — Джексон говорил медленно, успокаивал. — Всё в порядке. Реальность отступила, оставив лишь настоящий момент — холодный песок, фигуру Джексона рядом и лёгкую дрожь. — Ты говорил, что я когда-то спас тебя, — тихо, как бы самому себе, произнёс Джебом. — Да, — кивнул Джексон, — потому что не отвернулся. Потому что увидел. — Но я же тебя не помню. — Зато ты снова пришёл. Они стояли рядом, почти касаясь плечами, Джексон опустил ладонь ему на шею, потом ниже, ласково провёл по промокшему напрочь свитеру и остановился, сплетая их пальцы. В этом не было романтики — только тишина, в которой пряталось что-то большее. Джебом молчал, боялся даже пошевелиться, но это уже не было важно. Он знал, что Джексон не человек. Что-то в нём скользило под кожей, переливалось в глазах, дышало не так. Даже поцелуй был... чужим. Но не отталкивающим. Словно прикоснулся к музыке, которую не можешь разобрать, но она всё равно звучит внутри. Море начало двигаться. Из глубины поднималось нечто — мягкое, щупальцевое, живое. То, что обвивало его ноги, на мгновения замирало и снова приходило в движение вместе с волнением воды. — Это ты? — дрогнувшим голосом спросил он, уже почти шёпотом. — Это часть меня, — Джексон смотрел на него внимательно, изучающе. — Часть того, что ты должен увидеть. Когда щупальца поднялись до груди, Джебом немного запаниковал, задохнулся, но не от боли — от ошеломляющего чувства перехода. Будто тело стало проницаемым, и в нём теперь больше, чем плоть. В памяти начали вспыхивать странные образы: водоросли, звёзды, камень на дне, шёпот голосов, говорящих на языке, который он вдруг понимал. Джексон снова коснулся его щеки. — Ты не утонешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты уже был здесь. И тогда вода приняла его. Сначала было страшно — лёгкие горели, тело билось, разум цеплялся за последние осколки «я». Но Джексон был рядом, его голос — внутри, его руки обвивали, ткань свитера превращалась в соль. Пальцы — в свет. Имя — в забвение. Там, под водой, нет земли, нет неба. Есть только глубина и тишина, в которой, как оказалось, Джебом может дышать. Когда всё закончилось, он не знал — стал ли кем-то другим, или просто перестал быть собой прежним. Но он не один. И он — дома.