Часть
18 мая 2025 г., 17:16
Ибики упаковывает в дорогу оставшееся после обеда мясо, поглядывая на дремлющего клиента. Тот, накрыв локтем глаза и подложив под голову сумку, разлёгся под раскидистым клёном.
— Зачем ему понадобились джонины, и почему штаб на это согласился? — ворчит Цуме и приземляется рядом на бревно. — Это миссия для генинов.
У её ног стоит рюкзак, Куромару вынюхивает что-то в кустах неподалёку, в ветвях деревьев иногда подают голос мелкие птицы.
— Он перестраховывался, — Ибики пожимает плечами, чувствует, как спину греет полуденным солнцем. — И он оплатил миссию согласно рангу А. После гибели клана Учиха…
— Сама знаю, что деревне сейчас деньги лишними не будут, — отвечает она. — Это был риторический вопрос. Странно, что именно нас отправили.
— У него были свои требования, — Ибики кивает в сторону спящего, стряхивает с плеча коричнево-зелёный лист.
— Погоди, тебе про это больше сказали, что ли? — удивляется Цуме почти раздражённо.
— Я был в штабе, когда он заказывал миссию, — Ибики отпивает из фляги и убирает её обратно в рюкзак. — Он требовал, цитата: «Двух джонинов, кого-нибудь из Инузука и ещё кого-нибудь высокого, широкого и пугающего».
Цуме несколько секунд удивлённо пялится на него, пожирая своими звериными глазами, а потом прыскает, с трудом сдерживая рвущийся наружу смех. Если бы не спящий клиент, она бы ржала так, что вспугнула всех птичек с клёна и ближайших кустов.
— Хах, Ибики, «высокий, широкий и пугающий» — отличная характеристика! Странно, что при виде тебя он сам в штаны не наложил, — она ударяет его кулаком в плечо от избытка эмоций, несильно, и скалит клыки в ухмылке.
Ибики улыбается и хмыкает неопределённо-одобрительно.
— Да, из Инузука я в деревне была единственным джонином тогда, а вот ты…
— Видимо, все остальные свободные джонины были недостаточно высокие, широкие и пугающие, — он сидит на расстеленном по бревну плаще и чувствует прикосновение плеча Цуме к своему. — В Отделе Дознания пока работы нет, а если и будет, остальные вполне справятся.
Ибики видит, как Цуме прислушивается, поворачивает ухо к клёну, и она бросает мгновением позже:
— Просыпается.
Их клиент действительно потягивается, встаёт и вешает на плечо свою сумку. Его простая, но качественная одежда почти не испачкалась о траву и кору. Плетёная соломенная шляпа скрывает взгляд его глаз.
— Цуме-сан, Ибики-сан, Куромару-сан, я готов продолжать путь.
— Да, Кавабатто-сан, — Цуме первой встаёт на ноги, рядом с ней тут же оказывается Куромару.
Ибики только кивает, поднимаясь, и идёт рядом, по другую сторону от Кавабатто. Плащ без рукавов сложен в рюкзак, а в жилете и водолазке не так уж жарко. Солнце греет в полдень по-летнему, но ветер меж стволов гуляет уже осенний.
— Цуме-сан, я всё ещё с трудом могу объяснить, в каком я восторге, — глаза их клиента блестят, прозрачно-голубые и влажные. — Вы с Куромару-саном такой внушительный дуэт! Я и подумать не мог, что охранять меня будет глава клана Инузука.
Цуме морщится, но быстро берёт себя в руки, и к наморщенному носу добавляется улыбка, смягчая выражение её лица. Ну, либо делая его ещё более пугающим, учитывая, что Кавабатто шарахается от неё.
— Спасибо, Кавабатто-сан, — Цуме кивает, отвечает почти формально и, будь она кошкой, дергала бы хвостом от раздражения.
Ибики думает, что изначально фамилия их клиента наверняка писалась как «Кавабата», потому что в «Речной берег» он ещё может поверить, а вот в «Речной меч» — вряд ли. Особенно учитывая, что этот Кавабатто не шиноби и даже не в родстве с шиноби. Просто кто-то однажды решил приукрасить фамилию.
Ибики читает в движениях Цуме напряжение, подмечает, как она принюхивается чаще обычного, тянет воздух носом сильнее, глубже. Он сам не чувствует поблизости чужой чакры, но её можно замаскировать, а вот с запахом всегда сложнее. Куромару тоже насторожен. Возможно, Кавабатто не зря беспокоился.
Лишь только последняя мысль успевает проскользнуть в его разуме, как земля под ногами сменяется густой жижей. Ибики с клиентом уходит влево, ухватив невысокого мужчину поперек туловища, в то время как Цуме с Куромару отпрыгивает в противоположную сторону.
— Трое, один скрывается под землёй! — слышит он её голос.
Двое видимых противников, один не раскрывает себя. Скорее всего, болото под ногами — его рук дело, раз уж он использует Дотон.
— Ты защищаешь Кавабатто, мы с Куромару разберёмся.
— Есть!
Формально лидер команды на этой миссии — Цуме, и Ибики не собирается с этим спорить. Он отходит дальше, не выпуская из своей руки их клиента, и приглядывая за противниками. Одного из них он узнаёт и, перехватывая взгляд Цуме, знает, что и она тоже. Бараки, нукенин, лидер «Мертвецов». И кто только им название придумывал? Напав на них сегодня, эти трое выбрали свою судьбу, подобно выбору названия банды.
Противники перестали скрывать свою чакру, и теперь Ибики всё же чувствует их. Двоих ещё и видит, редкие деревья не слишком мешают обзору. Цуме использует с Куромару технику двойника, и враги явно не были готовы к подобному: неизвестный уже лежит без сознания и, похоже, не встанет уже никогда, но Бараки сопротивляется, занимая собой всё внимание и Цуме, и Куромару. Если б Ибики не знал Цуме так хорошо, он сейчас и не смог бы отличить её от Куромару. Треск Райтона прорезает воздух, но техника не помогает нукенину — он проезжается по земле, вспахивая её своей техникой и своим лицом, а Куромару быстрым движением ноги заканчивает начатое Цуме — ломает шею до последнего сопротивлявшемуся врагу.
Ибики ловит себя на том, что не чувствует третьего противника. Очень вовремя — земля уходит из-под ног, и Ибики откидывает в сторону испуганного Кавабатто, надеясь, что приземление в кусты будет достаточно мягким и шею он не свернёт. Техника замены, использованная в последний момент, успевает сработать, и в тисках земли и каменных глыб оказывается кусок бревна.
— Бараки-и-и! — орёт шиноби, ещё совсем юнец, моложе самого Ибики, в глазах — слёзы, лицо перекошено от злости.
В руке Ибики — кунай, тело замерло в боевой стойке, готовое сорваться с места. Ещё секунду назад он думал предложить противнику сдаться, но сейчас видит — бесполезно. С таким лицом идут убивать и умирать, но никак не сотрудничать. Ибики отбивает атаку сюрикенами, парень бьёт точно, быстро, несмотря на захлёстывающие его эмоции. Профессионал. Он, возможно, даже сильнее тех двух погибших. Ибики кажется, что он подобрался к нему действительно близко: суруджин крепко и молниеносно связал ноги врага, оставалось дёрнуть и нанести удар. Вот только когда кунай вонзился в грудь, под руками Ибики вместо тёплой плоти оказывается тёплая глина, вмиг затянувшая в себя ладони и затвердевшая — не вырваться. Клон.
Настоящий противник с удивительной силой отправляет в воздух Ибики вместе с затвердевшим глиняным клоном и складывает печати — внизу вместо поляны с редкой травой вырастают неровные скалы — не слишком высокие, чтобы разбиться, но достаточные, чтобы нанести повреждения. Ибики изворачивается, прежде чем рухнуть вниз. Удар приходится на клона, крошащегося на куски, но колени и локти проезжаются по шершавым камням, оставляя на них кровавые полосы. Руки всё ещё скованы тем, что осталось от клона, и пальцем не пошевелить. Однако этим куском глины удается отразить первую атаку, а дальше хватает одного удара Цуме.
— Фу-ух, — она сдувает прядь, упавшую на глаза. — Вот почему нельзя концентрироваться на одном противнике, когда поблизости есть ещё. А ведь неплохо дрался мальчишка…
Она качает головой, глядя, как из раны на шее, нанесенной её когтями, хлещет кровь, с каждым толчком — всё слабее. Парень ещё слабо дёргает руками, перебирает пальцами, но это даже полминуты не длится — он затихает, кровь продолжает вяло течь, пропитывает траву. Цуме встряхивает головой, отводит взгляд в сторону, и Ибики протягивает к ней свои всё ещё скованные кисти. Она быстро их освобождает, используя кунай с пропущенной через него чакрой. Сейчас, когда пользователь техники мёртв, это совсем не составляет труда. Разминая руки, Ибики краем глаза замечает, как к ним ковыляет Кавабатто.
— Ох, это было… потрясающе, — весь взъерошенный и с листьями в волосах, выдыхает он, не отрывая взгляд от Цуме. — Цуме-сан… Ибики-сан, я поражён.
— Благодарю, — говорит Цуме, но уже не смотрит на него.
Она критическим взглядом окидывает Ибики, останавливаясь на локтях и коленях.
— Ты с собой сменные штаны брал? — спрашивает на удивление серьёзно, и Ибики сейчас не может понять, шутка это или всё же нет.
— Обычно мне они на миссиях не нужны, — он фыркает, всё же расценивая её слова как шутку, — так что нет. Как и ты.
В этот раз фыркает она, поднимает с земли свой рюкзак и вытаскивает из него… штаны. Обычные, темно-коричневые, такие, как на ней сейчас. По всей видимости, на его лице отражается такая смесь изумления и неловкости, что Цуме смеётся в голос, невольно потряхивая в руках несчастные штаны.
— Вы невероятно предусмотрительны, — вставляет комментарий Кавабатто, и Ибики хочется заткнуть его.
— Ага, — кивает Цуме и убирает штаны обратно, — двое детей учат предусмотрительности.
Она подходит ближе к Ибики, смотрит на него лукаво и одновременно тепло, усмехается уголком ярких губ.
— Извини, но мои штаны на тебя не налезут, — говорит так, что Кавабатто её вряд ли слышит, и улыбается шире. — Придется тебе дальше идти так.
— Это куда лучше, чем в твоих штанах, если бы они на меня налезли, — отвечает Ибики так же тихо и очень серьёзно, но видит, как Цуме сдерживает смех.
Ветер холодит локти и колени — ткань порвана, кровь подсыхает, стягивает кожу тонкой коркой.
— Цуме-сан, Ибики-сан, — вновь заговаривает Кавабатто, — здесь в часе пути горячие источники и небольшая деревня. Там меня не нужно будет охранять, я прописывал это в контракте задания, и вы сможете отдохнуть и пополнить запас вещей.
— Отличная идея, — Цуме закидывает на плечи рюкзак, Ибики делает то же самое. — Если все готовы, можем выдвигаться. Куромару известит Коноху, что нужно забрать тела «Мертвецов».
— Тела мертвецов? — на ходу перепрашивает Кавабатто, провожая взглядом Куромару.
— Название группировки нукенинов — «Мерцвецы», — поясняет Ибики. — Хотя теперь от неё почти ничего не осталось.
Дорога лёгкая — ровные тропинки среди равнин и небольших холмов. Лишь на подходе к деревне тропа начинает петлять и подниматься то круто вверх, то ещё более круто вниз. Иногда им с Цуме приходится помогать Кавабатто спускаться. Цуме временами поглядывает на Ибики, он ловит её взгляд и кривящиеся в ухмылке губы. Он понимает, что сейчас, наверное, выглядит забавно — с порванными в лохмотья на локтях рукавами и висящими лоскутами на коленях штанинами. У Цуме лишь немного испачканы штаны и водолазка — достаточно отряхнуться и кое-где пройтись влажной тряпкой.
— Цуме-сан, — Ибики слышит это и ловит себя на том, что начинает уставать от беспокойного клиента, — позволите задать вопрос?
— Задавайте, — Цуме пожимает плечами и даже не оборачивается — ни капли заинтересованности.
— Ваше сердце занято, Цуме-сан?
Ибики даже притормаживает на пару секунд, а Цуме удивлённо пялится на Кавабатто с выражением неловкости и брезгливости на лице. Мимолётным взглядом она скользит и по Ибики, не замедляя шага.
— У меня есть партнёр, Кавабатто-сан, — просто говорит она.
Кавабатто явно не слышит стали в её спокойном низком голосе.
— Вы имеете в виду, боевой партнёр, Цуме-сан? Как у всех из клана Инузука…
— Хах, его, конечно, можно назвать боевым, — Ибики различает злое веселье в её интонациях, — но нет, вы меня не поняли. Вам стоит закончить этот разговор, Кавабатто-сан. Не испытывайте моё терпение.
Последнее предложение звенит предупреждением уже намного более явно, и Кавабатто тушуется от одного этого голоса. У Ибики же мурашки ползут по спине, а внутри становится горячо. Если рядом Цуме, можно обойтись без горячих источников, думает он.
— Ибики, я куплю сменную одежду, — говорит она, когда они входят в деревню. — Иди с Кавабатто-саном, я вас догоню.
Он кивает, соглашаясь, и молча сопровождает клиента, который провожает Цуме взглядом, полным сожаления и отчасти — страха. А ведь она даже не рыкнула на него, так, немного надавила.
Цуме со слегка раздувшимся рюкзаком нагоняет их на входе в гостиницу при горячих источниках. С ними вежливо здоровается персонал, с опаской косясь в сторону Ибики. Он явно производит не самое благопристойное впечатление из-за своего роста, шрамов на лице и драной одежды.
— Два номера с персональными купальнями, — распоряжается Кавабатто, и брови Ибики взлетают в удивлении.
— Кавабатто-сан? — переспрашивает он, ловя такой же удивлённый взгляд Цуме.
— Ибики-сан, Цуме-сан, я хочу вас как-то отблагодарить, — поворачивается к ним Кавабатто и вручает ключ Цуме. — Я, пусть и оплатил миссию, не ожидал серьёзного нападения… А вы так быстро среагировали, на мне — ни царапины! Думаю, что с общей на двоих купальней вы как-нибудь разберётесь — по очереди там… Я бы выкупил три, но из свободных у них осталось только два.
— Спасибо, Кавабатто-сан, — Цуме отвешивает неглубокий, очень формальный поклон, и Ибики ощущает в ней настороженность — не боевую, а, скорее, какую-то бытовую.
— Отдыхайте, я тоже пойду отдыхать, — он сворачивает в коридор, скрываясь из виду.
Ибики и Цуме переглядываются и, не сговариваясь, вместе направляются в указанном персоналом направлении. Их номер оказывается маленьким домиком с примыкающей к нему купелью, а вокруг — живая изгородь из плотно растущих кустарников. Под ногами — деревянные настилы, а когда они заканчиваются, к купели ведут плоские серые камни, по которым, как по ступеням, можно спуститься к исходящей паром воде.
— Красота, — выдыхает Цуме, окидывая взглядом их сегодняшнее пристанище. — Надо запомнить это место и приехать как-нибудь ещё.
Ибики смотрит на Цуме, на то, как блестят её глаза, как она втягивает носом влажный воздух, и сам невольно расслабляется. На сегодня их работа закончена.
— Пойдём, — Цуме тянет его за собой в домик за испачканную ладонь.
Она раздевается быстро, оставаясь в одном белье, в то время как Ибики ставит рядом их рюкзаки.
— Доставай из моего себе сменную одежду сразу, — говорит она, окидывая критическим взглядом два футона, расстеленных по разные стороны комнаты. — Юкаты тут есть, но я хочу от неё рюкзак освободить.
— Ты серьёзно? — Ибики со скептическим выражением лица вытягивает из рюкзака хакама. — А обычных штанов там не было?
— На твой рост — не было, — пожимает плечами Цуме и снимает топ. — Так что носи, что дали. На следующей миссии не будешь так одежду рвать.
Ибики достает еще косодэ, не удерживает серьёзное лицо и кротко смеётся, после чего говорит:
— Признайся, ты просто хотела на меня во всём этом посмотреть.
— Хотела, — Цуме улыбается, подходит ближе, стягивает с него бандану и проводит по щеке кончиком острого ногтя, — но других штанов на тебя действительно не было, а если наденешь хакама с водолазкой, то будешь щеголять голыми бедрами, — она скользит пальцами по ткани штанов, скрывающей бедро, оглаживает ягодицы. — Я не против, но окружающие этого не переживут.
Она смотрит в его лицо, чуть откинув голову, её грудь медленно вздымается от каждого вдоха, и Ибики сглатывает. Вроде бы, за полтора года он должен был привыкнуть к её близости, но он всё равно продолжает реагировать остро — каждый раз, когда она подходит к нему вплотную. Особенно, когда она делает это обнажённой. Он выдыхает и стягивает с себя водолазку, отрывая присохшую ткань от ссадин.
— Ай, — передёргивает плечами Цуме, разглядывая его локти, с левого на пол сорвались пара капель крови. — Давай хотя бы от колен отмочим.
— Ты царапаешься и кусаешься куда больнее, но это тебя не смущает, — с этими словами Ибики снимает и штаны, ровно с тем же результатом — схватившиеся коркой ссадины вновь кровоточат.
— Потому что тебе это тоже нравится, — бухтит Цуме, отбирает у него испорченную одежду и отправляет в мусорное ведро: там уже и вправду ничего не починить. — Идем в душ, буду выковыривать из твоих коленей грязь и каменную крошку.
После того, как они моются, избавляясь от дорожной пыли и лесной грязи, Цуме выполняет своё обещание и под струёй воды убирает всё лишнее, что он мог насобирать в свои глубокие ссадины. Делает она это на удивление аккуратно. Ибики вспоминает, как она чистит апельсины и грейпфруты, не повреждая дольки, и реагирует на одно конкретное воспоминание с миской фруктов и столом совершенно предсказуемым образом. Он видит, как Цуме, сидящая на корточках около его колена и уже заканчивающая свою работу, заинтересованно следит, как его эрекция становится крепче. От её молчаливого внимания и заинтересованного взгляда становится ещё жарче, чем минуту назад под обжигающе горячим душем. Она ведёт пальцами по внутренней стороне его левого бедра, неспешно, едва цепляя кожу ногтями, и яичко слева поджимается.
— Проверяешь мои рефлексы? — он откидывает с её лица мокрые пряди, зарывается ладонью в волосы, поглаживает чувствительную кожу за ухом.
Цуме льнёт к его руке, облизывает светлые, без извечной фиолетовой помады, губы и улыбается хитро и ласково.
— Любуюсь, — почти мурлычет она, слегка опуская веки, расцвеченные красными тату.
Если Ибики скажет, что она сейчас напоминает кошку, то может лишиться чего-то очень важного (либо секса, либо возможности им заниматься до конца дней), поэтому он молчит и даже замирает в предвкушении, когда Цуме тянется к нему, оставляет поцелуй там, где бьётся под кожей бедренная артерия, и сжимает горячей ладонью полностью вставший член.
Любуется… Это могло бы прозвучать смешно, с издёвкой или с лестью, но Цуме незачем лгать. Скажи она подобное раньше, в самом начале, Ибики не поверил бы, но сейчас он знает её слишком хорошо, чтобы заподозрить за брошенным небрежно словом что-то ещё. В отношении него любые слова, подразумевающие под собой что-то красивое, звучат странно. Года четыре назад, когда лицо рассекал только один шрам и волосы были на месте, они звучали приемлемо, хотя и тогда писаным красавцем он не был. Сейчас же… Что ж, видимо, привлекательность в глазах смотрящего, а Цуме смотрит на него жадно, расширившимися вертикальными зрачками, впитывает каждое его движение, не опуская веки подолгу, будто боится что-то упустить. Она не закрывает глаз, когда он прикасается к ней, когда вырывает из её горла стоны, и это не настороженность и недоверие, это жажда. Она смотрит, скользит обманчиво мягкими ладонями по коже, бугрящейся шрамами, исписанной старыми ожогами и шитыми-перешитыми рваными и резаными ранами, и видит в этом всём не ужасы войны, не картины миссий и пыток, а его. Его она хочет всегда, всего, без остатка, и это не только и не столько про секс.
— Постараюсь не кусаться, — улыбается она, демонстрируя взгляду острые клыки, и сжимает его ягодицу.
Ибики сглатывает одновременно с ней, не отводя взгляда от её хищно прищуренных глаз. У Цуме низкий голос, чёткие, выверенные движения, сдобренные поистине звериной ловкостью, и всё это каждый раз сводит его с ума. Как и её зубы, скользнувшие сейчас по передней поверхности бедра, прикусившие кожу слишком слабо, она дразнит его излишней осторожностью, зная, как он ждёт чего-то более сильного — горящей от царапин кожи, укусов, которые будут сходить неделю (а сам Ибики — ещё более старательно прятать шею и руки), поцелуя, от которого во рту останется привкус крови, вновь появляющийся при каждой широкой улыбке и неосторожном движении губами…
— Главное, по самое основание не откусывай, остальное — на твоё усмотрение, — говорит он, пока ещё может формулировать длинные осмысленные предложения.
А после Цуме проходится языком по головке, надавливая достаточно лишь короткое мгновение, а всё остальное время — дразня. Ибики откидывает голову на прохладный влажный кафель, не глядя, ведёт по шее Цуме и её плечам. Под пальцами перекатываются мышцы, подушечки ощущают сглаженный рельеф старых шрамов. Цуме — одна большая и всегда превосходящая ожидания история, и он может читать её так — по меткам на коже, оставленным врагами, ирьёнинами, по точности движений и крепкой хватке когтистых пальцев… Очень крепкой хватке, от которой у него под закрытыми веками вспыхивают новые звёзды. То, как она сжимает его член, сводит с ума даже без участия её языка.
— Пахнешь крышесносно, — она ведёт носом от его члена к подвздошной кости, и кусает чуть ниже, оставляя на коже розовый след.
Ибики не думает, что пахнет как-то по-особенному — после душа он вообще мало чем пахнет, но эксперт в запахах тут явно не он, поэтому он не спорит. Только подается ближе к её рту, уже не вгрызающемуся в его кожу. Он хочет вернуть этот контакт назад, её зубы рядом с самыми уязвимыми местами — у внутренней стороны бедра, у шеи, где так близко проходят крупные сосуды… Это кажется даже более значимым, чем минет, к которому возвращается Цуме после своего лестного комментария.
Он вздрагивает, скользит рукой по гладкой плитке на стене, сжимая пальцы в кулак. Цуме широко проводит языком по члену, обхватывает его губами у головки, а у основания — ладонью, шумно вдыхая, следя, как напрягается тело Ибики перед ней. Её глаза горят, когда он встречается с ней взглядом, и Ибики готов поклясться, что видит в них вместо Воли Огня Адское Пламя. Они с Цуме — оба одного рода адские гончие, демоны, готовые порвать любого врага, вопящего от ужаса в свой последний миг. Друг друга они тоже готовы разорвать на кусочки, но исключительно так, чтобы они оба стонали от удовольствия и обжигающее пламя касалось их будоражащим душу теплом, запускало фейерверки перед веками, согревало вдали друг от друга, сворачиваясь тёплым комком где-то около желудка.
Она проходится ногтями по его пояснице, задаёт ритм, и он готов подчиняться, только бы ощущение её рук на его коже оставалось таким же ярким, постоянным. Ему каждый раз кажется, что он привык к её приемам, к тому, как легко она находит самые чувствительные места своим языком, но потом Цуме делает что-то привычное по-новому и снова добивается своего… Ибики думает, что до Цуме сильно недооценивал количество собственных чувствительных мест.
Когда она скользит ногтями от подколенной ямки до самой ягодицы, оставляя три параллельные царапины, и сжимает губы на его члене, втягивает щеки, плотнее стискивает пальцы, не прекращая частые и резкие движения, Ибики едва не складывает пополам от оргазма. С шипением он выпускает воздух сквозь зубы. Полузадушенный стон вырывается из горла, когда едва ли не сведённые от напряжения мышцы начинают медленно расслабляться, мелко подрагивая. Цуме встаёт, но всё ещё глядит на него снизу вверх, облизывается, и в её исполнении это настолько естественно, что даже не вызывает пошлых ассоциаций. В ней сейчас столько превосходства над ним, приходящим в себя после оргазма, что он хочет опуститься на колени, коснуться её щиколоток губами и подниматься выше, изучая наощупь, на запах, на вкус… Он не эксперт в запахах, но хочется надеяться, что даже после душа он сможет разобрать запах её кожи, уткнувшись носом в согнутое колено, в бедро. Ибики, увлекшись образами, вспыхивающими перед веками, действительно опускается перед Цуме, почти не замечая боли от ссадин. Это даже добавляет остроты, учитывая, что он не самый чувствительный к боли человек. Его лицо оказывается напротив её живота, и Цуме обвивает ладонями его шею, когда он оставляет поцелуй над её пупком и глубоко вдыхает влажный воздух душевой. Цуме ведёт ладонями вверх, по его голове, оглаживает бугры шрамов и островки нормальной кожи, на которой начинает отрастать короткая и жесткая щетина сохранившихся волос.
— Это очень заманчиво, Ибики, но давай не сейчас, — она отстраняется и отстраняет его, удерживая его лицо в ладонях. — Меня в комнате ждёт грейпфрут, а на улице — целый персональный источник.
— Ты променяешь секс на грейпфрут? — Ибики напускает на себя удивлённый вид с нотками оскорблённости.
— Нет, — Цуме нагибается ниже, так, что её грудь оказывается почти перед его лицом, и на самое ухо томно и тихо говорит, — на грейпфрут и горячий источник.
После этого она выпрямляется и распахивает дверь душевой, впуская внутрь прохладный воздух, а наружу выпуская клубы пара. Они с Ибики вытираются одним полотенцем, совершенно игнорируя то, что в номере висят два, и это поразительно напоминает их первую ночь. Точнее, не ночь, а обед — когда они впервые занимались сексом, едва перевалило за четыре часа дня. Они толкаются, как тогда, перетягивают края полотенца, и Цуме даже оставляет крошечную дырку на махровой ткани, слишком крепко прихватив её ногтем.
Они сдвигают футоны и в одних юкатах располагаются на них. Цуме вытягивается во весь рост, хрустит позвоночником и пальцами, разглядывая потолок, в то время как Ибики принимается за грейпфрут. Снять кожуру у него выходит почти так же аккуратно, как это делает Цуме, и он ловит её взгляд, прикованный к его рукам. Или к фрукту, точно он сказать не может. Её ноздри чутт трепещут, когда она втягивает воздух и едва заметно подаётся вперёд. По комнате разлит запах цитрусовой кожуры. Ладони, все в мелких царапинах, щиплет сок, — от кожуры он ещё более едкий, чем от мякоти. Он стёк по пальцам и теперь раздражал тонкую кожу между ними, оставляя после себя забавное ощущение, жар и холод одновременно, будто смешали мяту с перцем.
Ибики разламывает грейпфрут пополам и отламывает одну дольку, сам принюхивается к изменившемуся запаху. Ему этот аромат кажется куда более приятным, чем вкус, и он на секунду задумывается, что, может, Цуме тоже любит этот цитрус из-за особенного запаха, а не грубого горького вкуса. Сочная мякоть на подушечках его пальцев гладкая и нежная, темно-розового цвета, и Ибики переводит взгляд на Цуме. Её губы без помады почти такого же цвета. Он жует дольку, не отводя взгляда, сок разливается во рту и кажется холодным после недавнего горячего душа. Цуме хмурит брови и кривит губы, а потом растягивает их в ухмылке.
— Ты меня дразнишь, — весело замечает она и перекатывается ближе.
Она ртом выхватывает у него из руки очередную дольку, слегка прихватывая пальцы зубами и проводя по ним языком. Кожа между указательным и средним пальцами от одного легкого прикосновения отправляет мурашки по руке к позвоночнику, заставляя волосы подняться дыбом. Цуме замечает это, проводит ладонью по его предплечью, едва касаясь и улыбаясь все шире. Она отбирает у него грейпфрут и откладывает на тарелку, не выпуская его ладонь из своих, и внимательно изучает её. На раздражённой соком коже даже её дыхание ощущается ярко, плавное движение тёплого воздуха и прикосновения кончиками пальцев вновь заставляют пробежать по руке приятный холодок. Ибики выдыхает быстрее и громче, чем ожидает, когда Цуме проводит языком по его ладони, углубляясь в межпальцевые промежутки. Она проводит свободной ладонью по его ноге, и он знает, что она чувствует под пальцами гусиную кожу.
— Как интересно ты реагируешь, — говорит она ему в губы, её дыхание пахнет грейпфрутом, тёплое, почти пряное.
Он подаётся ближе, поцелуй горчит, долгий, почти ленивый. Её рука уверенно держит его у затылка, притягивая ближе, и Ибики и сам вдавливает её в себя, зарываясь пальцами во влажные волосы, сжимая хлопок юкаты на её спине. Колено трётся о простыню, наверняка оставляя на ней красно-бурые следы.
— Ещё кто кого тут дразнит, — тихо говорит он ей в губы, едва прервав поцелуй.
Они не отстраняются, смотрят друг на друга с этого расстояния, видя двоящиеся черты. Мимолётно Ибики думает, что даже будь у Цуме три-четыре глаза, это её нисколько не испортило бы. А его самого портить уже и некуда. От этих мыслей становится смешно.
— Веселишься? — спрашивает она, замечая его улыбку.
— Нет, печалюсь, — преувеличенно серьёзно отвечает он, всё же отдаляясь и садясь ровнее. — Ты ведь променяла секс со мной на грейпфрут и горячий источник.
Цуме фыркает и смеётся, откидываясь обратно на футон, а потом скатывается с него, вставая одним лёгким движением и оправляя пояс мятой юкаты.
— Точно, источник, — она оглядывается на него, уже сделав шаг к выходу. — Захвати недоеденный грейпфрут и пошли отмокать. А после окончим начатое.
Ибики следует за ней, и когда Цуме с длинным выдохом опускается в воду, исходящую паром, нисколько не жалеет, что секс они решили отложить. Потому что горячая ладонь, тянущая его из осеннего воздуха в жар источника, наполнена чувством. Как нерушимое обещание.
***
Цуме ест много, а после секса — особенно много. Ибики до сих пор этому удивляется. В Цуме влезает почти столько же, сколько в него, иногда даже больше, и это при том, что Ибики сильно выше неё и почти в два раза тяжелее. Вот уж действительно ест как птичка — мелкие хищные птицы как раз съедают за день пищи с четверть своего веса. Эта мысль забавна, она заставляет обнажить зубы в ухмылке. Проходящий мимо официант спотыкается на ровном месте, Цуме же только вопросительно смотрит в его лицо, переставая есть. — Что тебя так развеселило? — спрашивает она, закидывая в рот кусочек тофу. Он пожимает плечами, думая, как облечь свои мысли в какие-нибудь приличные слова. — Просто люблю смотреть, как ты ешь. Цуме хихикает своим низким голосом, и этот короткий смешок приятно отдается эхом где-то внутри. Ему и вправду нравится видеть её сытой, во всех смыслах этого слова. Ибики, наконец, приканчивает свою тонкацу, оставаясь с чашкой крепко заваренного горячего мугича. Он предпочел бы кофе, но разумно опасается, что ночью не сможет сомкнуть глаз. — Ибики-сан, Цуме-сан! Ибики выдыхает почти раздражённо. Ему не нравится, что их уютное уединение за столом, нарушаемое лишь подходящим иногда официантом, закончилось сейчас и именно таким образом. — Кавабатто-сан, — кивает он, не удостаивая того поклона — не тот человек и не те обстоятельства. Его поведение в сочетании с хмурым взглядом и его обычным не особо дружелюбным голосом — на грани вежливости, но Кавабатто в подобной неформальной обстановке не обращает на это внимания, либо же он закрывает на это глаза вне зависимости от обстановки. — Мы с супругой присоединимся к вашей трапезе! Цуме давится лапшой с тофу и шпинатом. Она поднимает взгляд на Ибики, глаза её темнеют, сверкнув под ресницами и красными линиями тату. Палочки хрустят в её руках, но всё-таки не ломаются. — Да, мы бы хотели разделить с вами этот ужин. Я Наоко, — говорит женщина, кланяется, и теперь Ибики смотрит на неё. Она молода, моложе их клиента, наверное, лет на десять, маленького роста, и от неё не чувствуется никакой уверенности — только смущение вперемешку с нервозностью. Чуть подрагивающие пальцы, румянец, заливающий белые щёки… Кавабатто захотел разнообразия? Это бы объяснило, почему он обратил своё внимание на Цуме. — Вы можете сесть с нами, — Цуме уже не пялится ни в тарелку, ни на Ибики, а смотрит прямо и очень спокойно в лицо этой женщины, говорит с ней и упрямо не замечает замершего рядом их клиента. У Ибики ощущение, что она и вовсе имеет в виду только супругу Кавабатто, но никак не его самого. Впрочем, это особенно не имеет значения, когда они садятся рядом на свободные подушки, не как Цуме с Ибики друг напротив друга, а рядом. Теперь он может смотреть на Цуме, замершую рядом с ней Наоко и удобно устроившегося Кавабатто, даже не поворачивая головы. Удивленный официант принимает два новых заказа, а Цуме просит принести ещё чашудон и расплачивается сразу за них обоих — чуть более торопливо, чем обычно. Официант даже пугается её резкого движения в его сторону, чуть не роняет меню. Похоже, они с Цуме одним своим присутствием скоро доведут мальчишку до нервного тика. Это довольно весело. — Цуме-сан, Ибики-сан, эти горячие источники — чудесное место, не находите? — улыбаясь, трещит Кавабатто Кацу. Ибики хочется покончить с ним так же, как со своей тонкацу ранее. Хотя… нет, есть Кавабатто он бы точно не стал — тот давно испортился, а жрать что попало допустимо только в крайне тяжёлых ситуациях. Тем временем Цуме не произносит ни слова, и Ибики понимает, что сегодня быть дипломатом предстоит ему. Как будто ему мало этого на допросах… Но там — в Отделе Дознания — это хотя бы приносит или удовольствие, или какой-то результат, или всё вместе. Здесь же не будет ни того, ни другого. Единственное, чем он выражает досаду — ведёт напряжёнными плечами и кидает мимолётный взгляд на Цуме. Она выглядела бы даже вполне мирно, если б не набросилась на чашудон так, словно он приготовлен из мяса её кровного врага. Ну, или из мяса коровы её кровного врага. Ибики едва не фыркает от этой мысли и решается взять слово, пока пауза не затянулась слишком сильно. — Здесь хорошо, — отвечает он, потягивая остывающий мугича. — Наоко-сан, — вдруг заговаривает Цуме, — не расскажете немного о себе, о своём супруге? Он о вас ничего не говорил, — она отпивает из своей кружки с гэммайча. — Исходя из плана миссии, мы думали, что Кавабатто-сан будет со спутником, а не со спутницей. — Можете меня называть просто Кацу, — вставляет Кавабатто, обращаясь к обоим шиноби. — О, ну, — от внезапного внимания Наоко, похоже, немного терялась, — наверное, со мной ничего особенно интересного. Кацу-сан, — Ибики замечает, как Цуме кривится, — жил недалеко от нас с отцом и всегда был добр к нам. У моего отца были долги, и когда он умер, я почти оказалась на улице… Мне бы осталось только стать юдзё, если бы не Кацу-сан, — она благодарно глядит на него, после чего возвращает взгляд к своей тарелке. Цуме прячет выражение своего лица в кружке с чаем, но Ибики и с закрытыми глазами мог сказать, как сейчас она должна выглядеть. Разве что зубы не скалит, но уже явно готова скрипеть ими. — Удивительная история, — невыразительно произносит она, отняв кружку от губ. — Вы давно вместе? — Почти с того времени, — улыбается Наоко, — пять лет. Цуме едва не попёрхивается очередным глотком чая, всё же не закашливается, выпивает ещё и поворачивается к собеседнице. У Ибики стойкое ощущение, что разговор идёт не туда. — Сколько же вам было, когда вы поженились? — немного хрипло спрашивает она. — Семнадцать, — Наоко убирает за ухо выпавшую из пучка прядь, — а Кацу-сану тогда только исполнилось двадцать четыре. Ибики только сейчас осознает, что эта женщина не младше него, а на год старше. Из-за своего роста и хрупкого телосложения она кажется куда моложе. Он глубоко вздыхает, подмечая, что у четы Кавабатто разница в возрасте, как у него и Цуме, только наоборот. У них вообще теперь всё кажется вывернутым наизнанку, и миссию с Кацу Кавабатто хочется закончить как можно раньше. — История прекрасна, как и моя дорогая Наоко, — тянет Кавабатто сладко, почти на ухо жене, а потом тянется к её руке, берет её ладонь в свою и на мгновение прижимается губами. Хмурится. — У тебя руки пахнут кровью? — удивляется он. — Что? — испуганно выдыхает Наоко. — Это не кровь, — говорит Цуме, качая головой и допивая чай. — Так пахнет металл. — Ой… И вправду, у моей сумки та ручка, которая короткая — чтобы в руке нести, она железная, — удивляется Наоко, поднимает брови, становясь ещё более юной. — Такая короткая гладкая трубка — и нести удобно, и не так сильно изнашивается. — Явно сделана из неплохого сплава, возможно, почти такого же, как наши кунаи, — продолжает Цуме, улыбаясь Наоко почти успокаивающе, хоть и криво. — А вот покрытие так себе, большую часть запаха дало оно. — Вот, Наоко, о чём я говорил! — взрывается восторгом Кавабатто, и Ибики готов поморщиться. — Инузука-сан ведь даже не принюхивалась к твоей руке, — Ибики видит, что Цуме не особо сдерживает себя и морщится в ответ на этот комментарий, сверкает острыми клыками, и от выражения её лица внутри становится горячее. — А чем же всё-таки отличаются эти запахи? Цуме вертит в руках ножик, который неизвестно откуда появился здесь ещё до их прихода, ловко переносит вес с одного пальца на другой, и в её глазах он видит сдерживаемое желание воткнуть это лезвие в кого-нибудь. Желательно, в надоедливого клиента. Нельзя. Они встречаются взглядами и синхронно вздыхают. Вероятно, они думают об одном и том же. — В запахе клинка или другой железяки больше металлического и чистого, холодного, — она ведёт пальцем по обуху ножика, разглядывая отражение в лезвии, а потом переводит взгляд на Кацу Кавабатто, — в запахе крови больше живого, пряного. Он почти оседает на языке. Судя по резко побледневшему лицу, Кавабатто не оценил столь подробных объяснений в сочетании с горящими злостью глазами. А вот Ибики едва смог оторваться от созерцания такой Цуме и бросить взгляд на притихших супругов. — Кавабатто-сан, Наоко-сан, — обращается он, уже поднимаясь, — позвольте, мы оставим вас. Завтра мы поднимемся сильно раньше. — А, да, конечно, — вяло отзывается Кавабатто, всё ещё немного опасливо глядя на лежащий на столе нож. Когда Цуме встаёт, Ибики читает на её лице облегчение. Она идёт впереди, быстрым, широким шагом, но ему совсем не трудно успевать за ней. Они добираются до своего домика в считанные минуты и, едва с тихим стуком задвигаются сёдзи, Цуме срывает с Ибики пояс, но даже не старается снять с него юкату — прямо так прижимает к стене, заставляя стукнуться о неё лопатками. Она так близко, что наверняка чувствует, насколько сильно он хочет продолжения. Ибики выдыхает сквозь зубы, когда Цуме одной рукой стискивает его ягодицу, а другой сжимает вставший член, прямо через ткань юкаты, ведёт коленом вверх по его ноге, по внутренней стороне бедра и ещё сильнее наваливается своим весом. — Ты меня так на кусочки порвёшь, — шепчет он и встречается с её глазами, зрачки расширены от желания и злости. — Я согласен. Цуме смеётся, но смех в секунду перерастает в рык, когда она сдирает с Ибики юкату и невероятно быстрым движением сдергивает одежду и с себя. «Слава горячим источникам с их легкой одеждой», — мысленно благодарит он, подхватывая Цуме под бёдра. Теперь они меняются местами: он прижимает её к стене, она одной рукой держится за его шею — крепко, останутся синяки, другой же рукой направляет в себя его член и удовлетворенно вздыхает, когда опускается на него полностью, прижимается к груди Ибики своей. Она обнимает его уже двумя руками, обе её ладони — на его затылке, горячие, всё ещё хранящие тепло чайной кружки, а ноги крепко обвивают его ниже. Цуме нетерпеливо ударяет его пяткой по ягодице, и слова здесь явно лишние. Не начнет он двигаться сейчас — укусит или стукнет пяткой сильнее, куда более серьёзно, и Ибики вдавливает её в стену, задавая ритм. У Цуме не много места для маневра, но даже в таком положении она умудряется подстраиваться, двигаться в такт каждому его движению, и Ибики кажется, что так было с самого начала, с самой первой их близости — выверенность до миллиметра, синхронность до долей секунды. Когда Цуме, разрывая поцелуй, прикусывает его подбородок и откидывает голову к стене, он сутулится ещё больше, достает до её шеи кончиком языка и ведёт им от ярёмной ямки к подбородку, медленно, чувствуя вибрацию её горла от каждого стона, каждого хрипа и рыка, и ему кажется, что это ещё один способ слышать. Цуме крепко прижата к стене его телом, она обхватывает его своими сильными ногами, и он ведёт ладони выше, к напряженному животу, к ходящим ходуном от глубокого дыхания рёбрам, оглаживает их, спускается к пояснице и плотнее прижимается ртом к шее. Жарко, даже в вечерней прохладе их комнаты жарко, Цуме сбивается с чёткого, как тиканье метронома, ритма, как тисками сжимает ладони на его плечах, до розоватых царапин от ногтей, и он сбивается тоже, оглаживает её грудь, перекатывая в пальцах соски, и тянется пальцами вниз, к её клитору, потому что того, как она сжимается на нём, как двигается на встречу, уже слишком много. На миг синхронность возвращается, он толкается, входя на всю длину, и они оба замирают. Цуме выпрямляется, глухо стукается затылком о стену, но даже не замечает этого. Всё, что имеет значение — его пальцы на её груди и поверх капюшона клитора, его член внутри и то, как её ноги мертвой хваткой держатся за его бёдра. Ему тоже хватает только этого, даже без всякого движения. Несколько секунд кажутся минутами перед тем, как его накрывает тоже, и он прижимает Цуме ещё сильнее, неудобно стискивает между их телами свою руку. Миг Ибики думает не отстраняться ближайшую вечность. Когда сердца перестают совсем уж частить, а прохлада воздуха начинает ощущаться, они кое-как отлепляются друг от друга. Цуме стоит на татами и выглядит немного пьяной, хоть Ибики и знает, что они оба не выпили ни капли алкоголя. Они, не сговариваясь, направляются в душ, быстро принимают его и, обменявшись лишь взглядами и парой жестов, перебираются из тёплого душа в горячую воду источника. Ветер холодит плечи, и по шее иногда ползут мурашки, но в целом здесь даже холодной ночью довольно уютно. Ибики смотрит на расслабленную Цуме, по шею опустившуюся в воду, и подходит ближе — размять её немного напряженные плечи, а потом позволить откинуться на свою грудь, как на лежак. — Как с тобой удобно, — немного сонно тянет она, — больше без тебя в онсен ни ногой. Ибики только довольно хмыкает и сам опирается о гладкий каменный бортик купальни. — Кажется, вся моя вера в мужскую половину человечества держится на тебе, — также сонно продолжает она, чуть потягивая пальцами волосы на его руке, которой он обнимает ее поперек живота. — А как же Гай? — он и сам не знает, почему первым выдает это. Цуме удивлённо молчит. Цуме разражается таким громким смехом, что кажется, будто кто-нибудь сейчас придет проверить, всё ли у них в порядке. К счастью, никто не приходит, а Цуме потихоньку заканчивает хохотать и стирает с глаз слёзы, но только размазывает их мокрыми пальцами. — О-ох, ну, — она переводит дыхание, — Гай, конечно, исключение из всех возможных правил, но именно поэтому на нём не может держаться всё. Цуме всё ещё улыбается, когда откидывает голову на плечо Ибики и переплетает пальцы своей правой руки с его. С их разницей в размерах кисти то, как их руки смотрятся вместе, каждый раз притягивает его взгляд. Несмотря на недавний взрыв смеха, Ибики всё ещё чувствует в ней какое-то напряжение, что-то продолжает беспокоить её. — Что-то не так? — спрашивает он. Его голос звучит резковато, но он разговаривает так всегда, и Цуме куда лучше других разбирает, что в его тоне нет ни капли враждебности. Она ведёт плечами, будто хочет пожать ими, но так и не закачивает начатое движение, чуть глубже погружается в воду, по подбородок и уши сидя теперь в горячей воде. — Не понимаю, почему я вызываю такой дикий восторг у Кавабатто, — наконец, отвечает она, и Ибики почти видит, как она морщится, пусть Цуме и сидит затылком к нему. — Как будто он шиноби никогда не видел, — сейчас он готов поклясться, что она закатывает глаза. — Он явно фанат клана Инузука, — отвечает Ибики, — и тут ему досталась целая глава клана… Одного этого для захолустного торговца, видимо, достаточно. — Глава клана, — тянет Цуме задумчиво, а потом фыркает — как-то иронично и невесело. Ибики настораживает этот звук. — Что не так? — лишь чуть меняя слова, повторяет он свой прошлый вопрос. Цуме качает головой, будто ответ должен быть ему очевиден, но спустя несколько долгих мгновений, полных терпеливого ожидания, начинает говорить: — Не думаю, что такая глава клана, как я, большой повод для радости… — похоже, что она закусывает губу, когда прерывается. Ибики думает, что Цуме сейчас продолжит, но она снова качает головой и молчит. Она не поворачивается лицом, и он понимает, что так легче вести этот разговор. Все эти её слова кажутся ему достаточно странными, и он нарушает повисшую в воздухе душную тишину: — О чём ты? — Сильно сомневаюсь, что как глава клана я не хуже отца, — быстро говорит она, видимо, чтобы не передумать на середине фразы. — Ему было почти сорок, когда забота о клане легла на его плечи. Я же… вряд ли я была готова. Брови Ибики удивлённо ползут вверх. Он не подозревал до этого момента, что её беспокоит нечто подобное, но теперь некоторые её поступки кажутся ему куда более понятными, чем раньше. В уме он наскоро подсчитывает годы, а потом ведёт пальцем по кисти Цуме, обращая на себя её внимание: — Мало кто готов быть главой клана в семнадцать, — он чуть сильнее прижимает её к себе, и это не демонстрация силы, а осторожное напоминание о не-одиночестве. — Возможно, ты справляешься куда лучше своего отца. — Ибики, ты даже не помнишь моего отца! — напоминает Цуме. — Тебе было десять, когда он умер и о клане пришлось заботиться мне. Цуме даже поворачивается в его руках, оказываясь лицом к лицу, и румянец от горячей воды заливает её щёки и шею. Звериные чёрные глаза с удивлением и немым вопросом смотрят на него. Ибики понимает, что придётся объяснять. — Я действительно почти не помню твоего отца, — медленно начинает он и переводит взгляд куда-то за её плечо, где ветер качает ветку старого кедра, — и не помню, каким при нём был твой клан. Зато я отлично помню, каким был и есть клан Инузука под твоим началом, — его голос звучит почти официально и это довольно странно, учитывая то, что он голый сидит вместе с Цуме в купальне онсена. — При тебе в Конохе не было ни одного беспризорного нинкен и тем более ни одного беспризорного щенка-нинкен. Цуме, вспомни, когда это Хатаке обзавелся восемью своими псами. Кто тогда был главой клана? — Тогда была война… — слабо возражает Цуме, чуть отводит глаза вверх — вспоминает. — В твои семнадцать тоже была война, — напоминает он, но не останавливается лишь на этом, — В твои восемнадцать были война, беременность и роды. Старейшины, Хокаге, другие Инузука могут сколько угодно говорить, что ты вспыльчивая или делаешь что-то неправильно, но клан процветает. При тебе. — Процветает? — Цуме криво усмехается, и Ибики видит, как скептицизм борется в ней с желанием улыбнуться во весь рот. — Он не состоит из одного человека, как прославленный клан Хатаке. Не вырезан почти полностью, как Учиха. Довольно многочисленный. — Ага, размножаемся, как собаки, — смеётся Цуме и расслабляется на глазах — даже едва под воду вместе с носом не уходит, но вовремя спохватывается. — И он не делится на две неравноправные ветви, как Хьюга. В целом, всё хорошо, Цуме. Они остаются сидеть в уютной тишине. Цуме явно думает над его словами — теперь она может видеть себя, как главу клана, со стороны. Ибики нельзя назвать непредвзятым судьей — в конце концов, он спит с Цуме чуть больше года — но и отсутствием некоторой объективности его слова не режут слух. Он не тот, кто будет смотреть на кого-то сквозь розовые очки только потому, что на этого кого-то у него стоит член. Цуме знает об этом, и потому действительно верит его словам. Он это видит по её довольному лицу. — Спасибо, — говорит она пару минут спустя. Когда они вылезают из воды, небо не тёмно-синее, а почти чёрное. Под общим одеялом на сдвинутых вплотную футонах тепло, Ибики впервые чувствует себя достаточно уютно в чужом доме. Цуме некоторое время возится рядом с ним, устраиваясь поудобнее, а потом начинает бездумно перебирать в пальцах редкие светлые волосы на его груди. Выражение её лица в полутьме кажется особенно сосредоточенным. — Ибики, я давно хотела спросить, — произносит она, зевая. — У тебя же свои волосы светлые? — Мне кажется, ты имела возможность убедиться в этом сама, — он пожимает свободным плечом, — несколько десятков раз. Он имеет в виду волосы на лобке, ведь растущие на голове жалкие островки он нещадно сбривает, и Цуме весело фыркает на его слова. Не была бы такой сонной, наверняка бы дёрнула его за эти самые волосы или вытворила что-нибудь ещё, но она только зевает во второй раз. — Тогда почему я помню тебя-подростка с тёмными волосами? Этот вопрос почти застаёт его врасплох. Он уже и вовсе начал забывать, что было до его девятнадцати, старался не думать об этом: эти мысли причиняли боль, бесполезную, глупую. Хотя рядом с Цуме он, пожалуй, готов вспоминать. Только рядом с ней. — Я красил волосы, — наконец, признаётся он и ловит удивлённый сонный взгляд, — лет с четырнадцати примерно. — Не нравился свой цвет? — Цуме зевает снова, чуть ли не с подвыванием. — Он же у тебя красивый, пепельный, судя по сохранившимся волосам. — Не нравился, — хмыкает Ибики утвердительно. — И всё ещё не нравится, на самом деле, но с такой башкой это уже не важно. Ибики удобнее устраивает руку, ненадолго замолкая. Ему нужна эта передышка. Цуме молчит, но молчит как-то очень внимательно и однозначно не спит. — Я очень похож на своего отца, — вновь заговаривает он. — Внешне — почти точная его копия. Брат, кстати, на мать был похож. Она, гражданская, никогда не могла защитить себя от него. Меня тоже. Только моего брата он не трогал — тот был совсем мелким тогда, и мы с ней всеми силами отвлекали отца на себя. Ибики чувствует, как руки Цуме тянутся к нему, увлекают в объятие. Это странно — чувствовать, какой мягкой может быть поддержка от такой жесткой, колючей Цуме. Ему даже кажется, что она сжимает зубы, хотя в полутьме комнаты не слышно ни звука. — Отец был джонином, — продолжает Ибики. — Сильным и чокнутым, а после миссий расслаблялся единственным способом — глушил сётю, даже не разбавляя, а потом лез махать кулаками. Сдох на миссии, когда мне было почти четырнадцать, а брату три. Видеть его в отражении не хотелось. Цуме долго молчит, смотрит куда-то мимо глаз Ибики в приоткрытое окно, потом немного шевелится, сдвигает руки. — Ну, теперь ты точно себя с ним не перепутаешь — вряд ли у твоего папаши были такие же шрамы. Ибики улыбается, замечая усмешку Цуме, и признаётся себе, что порой думал точно также. Изуродованное лицо лучше лица человека, которого ненавидел всё детство. И ненавидишь до сих пор. С этой мыслью он засыпает, ощущая, что Цуме и не собирается отцеплять от него свои руки. Дорога почти подходит к концу — вдалеке уже виднеется небольшой город, куда они провожают чету Кавабатто. Ибики идёт впереди и чувствует довольный взгляд Цуме то ли своей спиной, то ли задницей. Всё-таки она хотела посмотреть на него в этих чёртовых хакама и косодэ. От этого весело, и он иногда скалится, пугая этим храбрящегося Кавабатто. Ибики не нравится эта миссия, но ему нравится мысль об обратной дороге наедине с Цуме, и плечи сами собой чуть расслабляются. Они равны во всём, кроме роста-веса. Ранг, умения в бою, шрамы… У Цуме они, правда, не такие глубокие, хоть и многочисленные, и лицо чистое, не тронутое жестоким клинком, с клановыми багряными метками, притягивающими взгляд. Стоять рядом, не за плечом и не закрывая собой, — роскошь, ставшая доступной им обоим так внезапно, так странно и так легко. Пожелай они, уже бы съехались, но Цуме удобней с детьми и Куромару, Ибики удобней одному: после заговаривания зубов допрашиваемым тишина квартиры — мёд, а кактус — лучший из собеседников. Цуме фыркает, едва не съедая комара, норовящего залететь в рот, и немного прибавляет шагу. Она тоже предвкушает обратную дорогу.
