Check In

Кацуки никогда не ожидал, что окажется в такой ситуации, но теперь, когда он в ней оказался, он... по меньшей мере, не справляется с ней. Он всегда гордился тем, что может быть лучшим, в какой бы ситуации он ни оказался. Когда-нибудь он станет героем номер один; он должен стать лучшим. Но, похоже, вселенная не собирается его слушать. Вместо этого Кацуки не может остановить то, что, черт возьми, делает его сердце в груди, или побороть то, как он становится беспорядочным и смущенным, когда Деку проходит мимо него. Или улыбается ему. Или когда дерётся на тренировках. Или бормочет об анализе героя. Или... Кацуки вздыхает. Он живет так уже несколько недель, упрямо пытаясь понять, что именно происходит с его глупыми чувствами. Дошло до того, что он с трудом концентрируется на уроках, прекрасно понимая, что Изуку сидит позади него, и что он мог бы просто завести руку назад и провести ею по этим дурацким мягким кудрям, если бы он мог конечно. И очевидно, он знает, что означают все эти чувства, даже если пока не хочет их признавать. Он растерян, и счастлив, и зол, и напуган, но он знает, что это значит. На каком-то уровне он, вероятно, знал о своих предпочтениях с самого детства, судя по тому, как он, казалось, никогда не засматривался на девушек так, как на парней. Пара после обеда и неприятный разговор с Киришимой подтвердили это, но не избавили Кацуки от беспокойства. Конечно, все его друзья - герои. Всем им будет плевать на то, что он гей. Но всякий раз, когда Кацуки задумывается о том, что может подумать Деку, это заставляет его паниковать снова и снова. Поэтому он никому больше не сказал. Только Дерьмовым волосам и хотя он видел, как Каминари и Тодороки смотрят на него с таким выражением лица, будто знают, что у него что-то на уме, но он не мог больше ничего сказать. Не то чтобы ему было... стыдно. Он ничего не стыдится. Он сражался на гребаной войне в семнадцать лет, конечно, он не стыдится своей... сексуальности. Просто это все такое новое… для него, в данный момент. Это странно. И не похоже, что ему нужно об этом говорить, верно? Он может быть вполне хорошим героем, никогда не упоминая о том, что он гей. Или что он хочет целовать Изуку Мидорию до тех пор, пока его гребаное лицо не треснет. Он и не знал бы, как об этом заговорить, даже будь он готов. Половина причин, по которым он вообще рассказал Киришиме, заключалась в том, что этот идиот просто... понял, что что-то не так. Он тоже гей, так что он просто... задал все нужные вопросы в нужное время, и Кацуки вдруг не знал, что, черт возьми, сказать. Киришима не настаивал в том чтобы Бакуго что-то ему сказал, но Кацуки проболтался, не успев остановить сорвавшиеся с губ слова. Его друг только улыбнулся ему, как идиоту. И теперь он точно знает, что происходит. Но он не знает, что с этим делать. Это чертовски отстойно, и в то же время это самое лучшее, самое волнующее, что он когда-либо чувствовал. Влюбленность — это кошмар. Каким-то образом ему удается провести день вполне нормально. Он делает домашнее задание, занимается утренней тренировкой и слоняется по офисам Джинсиста, пока кто-нибудь не поручит ему какую-нибудь работу. В общем, вполне обычный день. Иногда он подумывает о том, чтобы рассказать обо всем этом еще кому-то. Просто... признаться в этом всему миру, покончить с этим и опередить возможную обратную реакцию, пока никто не успел сказать ни слова. Но потом он вспоминает о том, как много героев в прошлом признавались в этом, и все заканчивалось плачевно, о том, что он читал о том, как они признаются в любви, а потом узнают, что те натуралы, и вспоминая все эти прочитанные истории почти сразу же заставляет его отступить. Кацуки не очень понимает, почему он снова думает об этом сегодня, но внезапно, сидя в дурацком офисе Джинсиста в джинсовой одежде, он обнаруживает, что снова потихоньку начинает сходить с ума. Что же ему делать? Он даже не знает, нравятся ли Изуку парни, и если он снова всё испортит после того, как так старался наладить отношения между ними... Их отношения не переживут второй раз. Кацуки даже думать об этом страшно. — ...Бакуго? Кацуки вскакивает и чуть не падает назад с кресла, в котором сидит. Когда он поднимает взгляд, Джинсист приподнимает бровь, а джинсовая ткань, закрывающая нижнюю половину его лица, не выдает его выражения. Кацуки сглатывает, пытаясь скрыть, что сейчас чувствует тревогу. Это чертовски глупо — так переживать из-за своих глупых эмоций, тем более что они влияют на его работу героя. Но он ничего не может с собой поделать. Внутри всё мягко, муторно и грязно, но каждый раз, когда он думает о том, чтобы что-то предпринять, он застывает хуже, чем в тот раз, когда он получил удар льдом Тодороки. Это бесконечно раздражает, и чем больше Кацуки пытается разобраться в этом, тем больше запутывается. Он успевает подправить стул, а потом, как идиот, летит назад и с грохотом упирается ногами в пол. Он даже не услышал, как джинсистий ублюдок подошел к нему... Проклятье, неужели он действительно так сильно ушел в себя? Кацуки стиснул зубы, встретившись со своим наставником взглядом и пытаясь придать своему лицу более нейтральное выражение. — Да? — спрашивает он, надеясь, что его голос не звучит слишком неуверенно. — Есть работа или что-то в этом роде? Это... не самое лучшее отвлечение от ситуации, но хоть что-то. Джинсист лишь мгновение смотрит на него, а затем издает тихое хмыканье. Он качает головой, и Кацуки слегка расслабляет плечи. Но только немного: Джинсист по-прежнему смотрит на него своими пронзительными глазами. Наконец он дёргает головой в сторону двери. — Ты сегодня не взял обеденный перерыв, — говорит он. Глаза Кацуки расширяются. Он был настолько погружен в свои мысли, что даже не заметил этого. Как Джинсист понял это? В этом офисе слишком много чертовых стажеров. Да, в последнее время, после войны, они стали гораздо ближе, но Кацуки не бредит: пока он здесь, Джинсист — его босс. Неужели он так следит за всеми перерывами своих стажеров? — ...Точно, — пробормотал он, медленно вставая. — Спасибо. Тогда я пойду перекушу. Джинсист останавливает его. — Пойдем, — говорит он и направляется к выходу, когда Кацуки поднимает бровь. На его пристальный взгляд Джинсист пожимает плечами. — В нескольких кварталах отсюда, недавно открылся новый ресторан. Я давно хотел его попробовать. Кацуки моргает. — Хорошо...? — Тебе стоит пойти со мной. Поешь как следует, а не наедайся чем-нибудь простым и обработанным. — ...Хм? Ты хочешь взять меня на обед? — Я настаиваю. Героям важно познакомиться с местным бизнесом, если они собираются патрулировать и защищать его должным образом. — ...Верно. Снова бормочет Кацуки, следуя за Джинсистом к выходу. Объективно это правда, но Кацуки подозревает, что дело не только в этом. Он вдруг почувствовал себя неуверенным стоя на ногах, словно то, что сейчас произойдет, может быть невероятно неприятным. Может, его ждет лекция или что-то в этом роде? Это та часть, где Джинсист вышвырнет его на улицу? Кацуки напрягает мозг, пытаясь вспомнить, что он сделал в последнее время, чтобы заслужить такое, но ничего не находит. В последнее время он не взрывал ничего особенно крупного или дорогостоящего, а в боях стал лучше справляться с устранением сопутствующего ущерба. Так что же, черт возьми, происходит сейчас? Он так занят своей внутренней борьбой, что даже не замечает, как они добрались до ресторана — пока Джинсист не прочищает горло. Кацуки сглатывает; сердце колотится от нарастающего нервного напряжения. Когда они усаживаются за стол, Джинсист обманчиво молчит, не говоря ничего важного, пока они просматривают меню. Он расспрашивает Кацуки о делах, над которыми тот работал. В общем-то, это мелочи: после падения Лиги у них было не так много крупных злодеев, чтобы о них беспокоиться. Кацуки думал, что все идет хорошо, так какого черта они здесь делают? После того как они заказали еду, Джинсист наконец-то раскололся, опустив джинсовый воротник, чтобы Кацуки мог видеть его лицо целиком. А, черт. Должно быть, все действительно плохо. Джинсист некоторое время смотрит на него, а затем откидывается на спинку кресла, в котором они сидят. — ...Последние пару недель ты был рассеянным, — наконец говорит он. — Отвлекался в офисе, не делал перерывов, и все в таком духе. Кацуки застывает, как олень в свете фар. Черт возьми, неужели он действительно настолько туп? Ему казалось, что он был так осторожен, чтобы это не повлияло на его работу. Он же должен быть лучшим героем, разве нет? Он не должен позволить какому-то глупому мальчишке разрушить все это, даже если этот мальчишка значит для него больше всех на свете и улыбается ярче всех, и... — Ты меня увольняешь? — Кацуки не успел остановить себя, как пролепетал. — Я все еще лучший герой в этом чертовом офисе. Я не бездельничаю, забудь об этом дерьме, я просто... Джинсист смотрит на него так, словно он сошел с ума. — Конечно, я не буду тебя увольнять, — недоверчиво говорит он. — Ты лучший герой, которого я когда-либо тренировал. Кацуки краснеет. — ...О. — Я просто хотел узнать, как у тебя дела, — говорит Джинсист тем самым взрослым, обеспокоенным голосом, который Кацуки слышал уже столько раз. Тот, который иногда использует его терапевт, или тот, который он слышал от врачей в больнице, когда еще поправлялся после войны. — Я подумал, что ты... захочешь поговорить. На этот раз в его голосе больше искренности, чем чего-то еще. Кацуки чувствует, как по шее ползет румянец. Поначалу у них с Джинсистом были не самые лучшие отношения, когда Кацуки был еще совсем мальчишкой, не понимающим, что он делает не так. Но потом случилась война, Джинсист спас ему жизнь на поле боя, и он стал... чем-то большим, чем просто наставником. Он и Айзава — пожалуй, двое взрослых, которым Кацуки доверяет больше всего, не считая собственных родителей. Всемогущий — великий человек и все такое, но между ними всегда была... странная дистанция, возникшая в результате многолетнего фанатению по герою, которую Кацуки до сих пор иногда не может преодолеть. Боже, он до сих пор не рассказал обо всем родителям. Что, черт возьми, они могут подумать? Да, они работают в гребаной модной индустрии, и даже за ее пределами Кацуки знает, что они не гомофобы, но как, черт возьми, он вообще собирается поднять эту тему с ними? Что, черт возьми, он вообще должен сказать? Почему он вообще думает об этом сейчас? Более того, как, черт возьми, ему сказать Джинсисту, что он отвлекся из-за гребаного... — Бакуго, — Голос Джинсиста вывел его из задумчивости. — Сделай вдох. Твой суп сейчас остынет. Кацуки сжимает рот. Он даже не заметил, что еду уже принесли, и не осознавал, как он опять подался панике. Он запихивает в рот немного лапши, чтобы занять рот, и вздрагивает от жара. Он может много раз смотреть в лицо самой смерти, но, видимо, как только речь заходит о чувствах, он превращается в чертового младенца. Мина бы так смеялась, если бы увидела его сейчас. Некоторое время они едят в тишине. По крайней мере, Кацуки ест. Джинсист, в свою очередь, похоже, только ковыряется в еде, снова смотря на Кацуки пронзительным взглядом. Через несколько минут Кацуки больше не может этого выносить. – Если тебе есть что сказать, то говори уже. Джинсист опирается локтями на стол, не сводя глаз с лица Кацуки. На мгновение он приостанавливается, и Кацуки чувствует, как по его шее снова пробегает румянец. — Поговорим? — Джинсист наконец произносит тихим, мягким голосом. Кацуки вздрагивает. Черт. Раньше, в послевоенные месяцы, они часто «Занимались разговорами». После того как Кацуки начал проходить терапию, когда посттравматическое стрессовое расстройство стало настолько серьезным, что даже Кацуки пришлось признать, что ему тяжело, Джинсист ввел правило. Если Кацуки хотел работать на него, он должен был честно рассказывать, как у него идут дела и когда он испытывает трудности, а когда нет. Еженедельные проверки психического здоровья стали рутиной в офисе Джинсиста, где Кацуки рассказывал ему о том, что происходило с ним в течение недели. Поначалу это раздражало, почти как наличие второго психотерапевта, но со временем они стали менее формальными и больше походили на обычную беседу. Кацуки многое узнал о своем наставнике во время этих занятий, даже не ограничиваясь рабочим контекстом. Иногда они говорили о фильмах, манге или просто о том, о сем, если у Кацуки не было настроения делиться информацией. Джинсист не заставлял его делиться больше, чем он был готов, в отличие от его психотерапевта, а лишь подталкивал к тому, чтобы Кацуки был в порядке и хорошо выполнял свою работу. Было приятно осознавать, что Джинсисту не все равно. Кацуки, конечно, знал это; невозможно было не знать после того, как этот человек спас ему жизнь, но иногда у него был забавный способ показать это. Некоторое время назад, когда после войны прошло несколько месяцев, они перестали встречаться, но сейчас Кацуки вынужден признать, что ему этого даже не хватало. Кацуки сглотнул. Джинсист, должно быть, думает, что ему снова тяжело, раз он пытается вернуть эти встречи. Так оно и есть, но внезапно его проблема кажется удивительно маленькой и несерьёзной. Он нахмуривает брови, наклоняет голову и вертит палочкой в супе. — Это... не то, — мрачно говорит он. Джинсист поднимает бровь. — Ты уверен? — Да. Все еще хожу на терапию и все такое. Стало намного лучше. — Действительно стало. Поначалу Кацуки скептически относился к терапии, но когда она действительно начала помогать, он быстро согласился. Деку, пожалуй, больше всех его поддерживал. Еще одна причина, по которой он не может выбросить ботаника из своей чертовой головы. Джинсист кивает, откидывается на спинку стула и снова смотрит на Кацуки. — И все же есть что-то, что тебя беспокоит. Кацуки качает головой. — Это неважно. — Важно, если это вызывает у тебя стресс. Кацуки борется с желанием снова поморщиться. В последнее время он стал гораздо лучше понимать других людей, но все еще не любит признаваться кому-либо даже в кажущейся слабости. Он все еще постоянно поддается искушению заглушить свои собственные чувства и считать их менее важными. Черт бы побрал его за то, что он так заботится об этом. Кацуки пожимает плечами и запихивает в рот еще лапши, на этот раз чуть более энергично. — Это не... связано с работой. — Это не обязательно должно быть связано с работой. — Отвали, — пробормотал Кацуки и снова поморщился. — Прости. Это просто... личное дерьмо. — Личное дерьмо тоже важно. Кацуки смеется. Он ничего не может с собой поделать: так редко он слышит, как Джинсист ругается. Но когда он поднимает голову, чтобы пробормотать что-то в ответ, его взгляд останавливается на груди Джинсиста, обтянутой джинсовой тканью. Там есть крошечная булавка, которую Кацуки никогда раньше не видел. Радужная булавка. Точно такая же, как у Киришимы на рюкзаке, которой он так чертовски гордится. Мозг Кацуки с визгом останавливается, и все, что он собирался сказать, замирает на кончике языка. Не может быть... Ведь так? Не может быть, верно? Джинсист замечает его пристальный взгляд и опускает глаза на жакет. Кацуки должен спросить. Он должен. — Где... — Он снова сглатывает, откидывая голову в сторону жакета. — Где ты... Что-то меняется на лице Джинсиста, какое-то изменение в его выражении, заставляющее Кацуки задуматься, не ввел ли он только что Джинсиста в курс всего происходящего. Но через мгновение он лишь сдвигает жакет так, чтобы булавка лучше бросалась в глаза. — Это? Он пожимает плечами, хотя в его глазах, когда он смотрит на Кацуки, читается вопрос. — Один из владельцев бизнеса на моем маршруте патрулирования подарил мне его сегодня утром. Это была «благодарность» за то, что я встал на защиту ЛГБТК-сообщества. Люди часто дарят мне такие подарки. Наверное, это связано с тем, что я один из немногих открытых героев-геев в верхних чартах мира. Кацуки поперхнулся водой, которую пил. Открытых? Джинсист? Как, черт возьми, Кацуки пропустил это?! Его сердце внезапно заколотилось, а глаза расширились, словно кто-то сбросил ему на голову бомбу. Конечно, он знал, что Джинсист занимается благотворительностью в пользу организаций, защищающих права геев, но думал, что это просто... обычные геройские штучки. Хороший пиар и все такое. Он никогда не обращал внимания на таблоиды и прессу, хотя все твердят ему, что так и должно быть. Но... неужели? Он никогда не упоминал... Кацуки путается в словах минуту или две, а Джинсист просто наблюдает за ним с бесстрастным выражением лица. Он в этом деле мастер, и поэтому понять, о чем он думает, чертовски сложно. Лицо Кацуки пылает, в голове крутятся мысли о возможностях, вариантах и новой информации, о которой он раньше не задумывался. — ...О, — наконец пробормотал он, снова делая глоток воды, чтобы скрыть, как сильно он покраснел. Ему так хочется спросить, но в то же время он так нервничает. — Я... не знал. Прости. — Не стоит. Кацуки некоторое время обдумывает эту новую информацию. Кроме Киришимы, он больше никому ничего не говорил. О том, чтобы рассказать Деку, не может быть и речи, потому что вдруг этот ботаник каким-то образом узнает, что он в него влюбился? Рассказать родителям — это... что-то, что он хотел бы сделать в конце концов, но никогда не задумывался об этом сейчас. Но... Если Джинсист действительно... Сейчас у него еще больше вопросов, чем раньше, но он избавлен от необходимости отвечать на них тем, что Джинсист видит его насквозь, как и всегда. Он опирается локтями на стол, положив подбородок на руки. Кацуки краснеет под его взглядом, внезапно снова чувствуя себя маленьким. По большому счету, всё это кажется глупой затеей. — Бакуго, — говорит Джинсист, снова используя тихий, мягкий тон голоса. — Так вот в чем проблема? Джинсисту... всё равно, верно? Нет, если он тоже гей. Но быть уязвимым со своим наставником всё равно страшно. Вместо ответа Кацуки обводит взглядом ресторан. Здесь не так много людей, но все же есть несколько посетителей, разбросанных по другим столикам. Достаточно, чтобы их могли подслушать, если дело дойдет до этого. Может быть, стоит кому-то рассказать. Может, Джинсисту и в самом деле будет приятно узнать. А может, он просто скажет ему, чтобы тот вытащил голову из задницы и перестал зацикливаться на мальчике. ... Нет. Они слишком много пережили вместе для этого. Как бы в подтверждение своих слов Джинсист поднимает бровь. — Ты не обязан мне говорить что-то. Но если это действительно то, о чём я думаю, то, возможно, я смогу чем-то помочь. — В конце он улыбается и пожимает плечами. Кацуки одновременно и ненавидит, и любит то, как настойчиво и с готовностью он снова проявляет заботу. Он открывает рот, но его голос затихает, когда он снова оглядывает ресторан. Внезапно он чувствует себя слишком незащищенным для этого разговора. — Не здесь, — тихо говорит Кацуки. Вышло робко, более робко, чем он хотел. Обычно робость не входит в его лексикон, но просить о том, что ему нужно, всё ещё трудно. Однако Джинсист не давит на него, просто подзывает официанта и просит принести счет. Он борется с официантом, когда тот пытается оплатить их еду, настаивая на оплате. Он не из тех, кто принимает подачки от общества, как другие герои; это еще одна черта, которую Кацуки всегда уважал в нем. Они оба молчат, пока возвращаются в офис. Кацуки не совсем понимает, как им удалось попасть в такую ситуацию, и половина него хочет повернуться и убежать обратно в общежитие, забыв, что он вообще сегодня приходил. Но другая его половина очень хочет выговориться, и следующие две недели он не пойдет к терапевту. Но даже после этого все равно рассказать Джинсисту... кажется проще. Кацуки бросает взгляд на радужный значок каждый раз, когда его снова начинает мутить. Это не должно быть страшно, зная, что Джинсист тоже гей, но почему-то это все равно пугает. Когда они возвращаются в агентство, Джинсист ведет Кацуки в свой кабинет, минуя других стажеров. Кацуки не обращает внимания на их взгляды, пока Джинсист закрывает дверь. Его лицо всё ещё красное, руки сжаты в кулаки, а в голове крутятся мысли. Джинсист занимает место за своим столом, жестом приглашая Кацуки сесть на диван. Он джинсовый, как и все остальное здесь, и, как ни странно, знакомость всего этого приносит небольшое чувство комфорта. Когда Кацуки некоторое время молчит, Джинсист встаёт и выдвигает свой стул из-за стола так, чтобы сесть прямо напротив Кацуки. Уши Кацуки краснеют, и он наклоняет голову к подбородку. Неужели он действительно собирается это сделать? А еще лучше — почему он так боится этого? Он никогда не стеснялся быть таким, какой он есть, независимо от ситуации и последствий. Это одна из причин, по которой он оказался там, где сейчас находится. Но сейчас он вдруг застыл на месте, задаваясь вопросом, почему он не может просто держать свои глупые чувства в себе, как это было раньше. После нескольких минут молчания Джинсист снова подталкивает его. — Ты можешь мне ничего не говорить, если не хочешь, — говорит он. — Но ты выглядел встревоженным, и если я могу чем-то помочь, я бы хотел это сделать. Я не уверен, что дергаю за нужную ниточку, но... Кацуки сглатывает, снова и снова задаваясь вопросом, действительно ли он собирается сделать это. Джинсист, в свою очередь, продолжает говорить. — ...Люди всегда в лучшем состоянии, когда свободны от эмоциональной боли. Уверен, ты это знаешь и понимаешь. Кацуки скрипит зубами. Хватит с него этой душещипательной ерунды. Он должен... он хочет просто сказать это, пока у него не сдали нервы. — Заткнись, — бормочет он. — Бакуго... — Нет, просто... Заткнись. Я собираюсь... я собираюсь, блядь, сказать тебе кое-что. Так что молчи. Джинсист поднимает бровь, но молча кивает. Кацуки делает глубокий вдох и опускает взгляд в пол. Почему-то трудно смотреть ему в лицо, когда он так делает. — ...Да. Хорошо. Я понял, что я... гей. Несколько недель назад. Поговорил с другом. Он помог мне разобраться в этом. Наступает долгая, мучительная пауза. Сердце Кацуки замирает в груди, он по-прежнему упрямо смотрит в пол. Он уже собирается встать и рвануть обратно в Юей, как вдруг чувствует, что на его макушку легла чья-то рука. — Я горжусь тобой, Кацуки. Кацуки смотрит на него широко раскрытыми глазами, его лицо опасно покраснело. Джинсист улыбается, его рука все еще лежит на голове Кацуки. — Неважно, — бормочет он, снова уставившись в пол. — Я серьезно. Не могу передать, как я боялся кому-то рассказать, когда только понял. Ты боялся что-то сказать? О том, как люди отреагируют? Кацуки пожимает плечами. — Не совсем, — говорит он, потому что его глупая, упрямая гордость всё ещё не может признать, что он чего-то боится. — Возможно. Вроде того. Я думал об этом некоторое время, но... ну, ты знаешь. Джинсист одобрительно кивает. — Это сложно. Исторически сложилось так, что к квир-героям не всегда относились лучшим образом. Но я рад, что в последнее время ситуация меняется. Мгновение спустя выражение его лица снова становится серьезным. — Думаю, это само собой разумеется, но у вас здесь есть поддержка. — Он показывает на радужный значок. — Здесь работает несколько сотрудников ЛГБТК, включая меня, и я буду первым, кто уволит любого, кто доставит тебе неприятности. — Точно. Спасибо. — Необъяснимым образом в его сознании вдруг промелькнуло лицо Деку. Наверное, сейчас он улыбается ему огромной улыбкой, а по его глупому плаксивому лицу текут слезы, когда он говорит, как он гордится им. Лицо Кацуки снова краснеет, но через мгновение выражение его лица меняется: он хочет, чтобы Деку сказал именно это, но возможность того, что он этого не сделает... мягко говоря, пугает. Джинсист зовет его по имени, когда тот снова замолкает. — Есть... что-то еще? — неуверенно спрашивает он. Кацуки краснеет. — Нет, — быстро отвечает он. — Ничего. — Но ты все равно выглядишь встревоженным. Кацуки ворчит. Он такой чертовски наблюдательный, причем именно тогда, когда Кацуки этого не нужно. — Это неважно. — Я же говорил тебе. Личные вещи тоже важны, — смеется Джинсист. — Я говорил тебе, когда мы регулярно проводили встречи, что ты можешь использовать их для разговоров обо всем, о чем захочешь. Это не изменилось. Кацуки открывает рот, чтобы выпалить что-то в ответ, но тут же останавливается, его глаза расширяются. Он всерьез задумался о том, что ему делать. Мысль о том, что придется говорить о своей личной жизни с боссом, пугает, но... Он ещё не многим рассказал об этом. Большинство людей в его жизни стали бы безжалостно дразнить его, если бы узнали, что он влюблен в Деку. Если он расскажет Киришиме, Мина узнает об этом в течение дня, и тогда ему действительно придётся несладко. Он скорее взорвет себя в стратосфере, чем поговорит об этом с Айзавой или Всемогущим, а если об этом узнает его мать, то Инко узнает об этом через час. Они бы попытались устроить им свидание вслепую. И... Возможность поговорить с другим геем о любви... мягко говоря, заманчива. Кацуки застонал, спрятав лицо в руке. — Ладно. Ладно. Это чертовски глупо, — с горечью говорит он. — Но есть... кто-то. Какой-то парень. Это, блядь, сводит меня с ума, но я думаю, что я могу... Я имею в виду... Чёрт. — Кацуки чувствует себя чертовски глупо, говоря об этом. — Это не глупость, — отвечает Джинсист, и Кацуки застывает на месте. Он не хотел произносить эту фразу вслух. — Чувства — это сложно. Они похожи на множество замысловатых нитей, тщательно сплетённых вместе. Ты уже рассказал Мидории о своих чувствах? Кацуки хрипит: — Какого черта? Откуда черт возьми..? Джинсист усмехается. — Я наблюдал за вами двумя на том поле боя, Бакуго. Это не так уж сложно понять. Кацуки снова испытывает искушение взорвать себя на другом конце страны. Или в океан. В зависимости от того, какой способ быстрее избавит его от этого разговора. Но в то же время, произнеся это вслух, он ощущает спокойствие. Ему становится немного легче, как будто, признавшись во всем этом Джинсисту, он полностью признался в этом и самому себе. — Я... я думаю, что люблю его, — шепчет он, и слова снова сыплются из его открытого рта, как домино, которое падает. И произнести это вслух — совершенно новый опыт; будто что-то наконец щёлкнуло глубоко внутри, или словно солнце впервые пробилось сквозь облака в упрямый, упорный, пасмурный день. В том, что Кацуки Бакуго любит Изуку Мидорию, есть что-то чертовски правильное — даже если сам Кацуки до сих пор не готов был это признать. Ведь на самом деле он знал, что это такое. Ещё со времен войны Кацуки знал, где-то внутри. Он знал это, когда первым, что он увидел, очнувшись в больнице, было залитое слезами лицо Изуку, и он знал это, когда схватил Изуку и притянул его к себе так, словно ничто во вселенной не имело значения, кроме того, что они оба всё ещё живы. — Это не то, чего стоит бояться, — мягко говорит Джинсист, вырывая его из раздумий. Кацуки вздрагивает. — Да, черт возьми. — Кацуки все еще не умеет признавать страх, признавать слабость, но даже он вынужден признать, что во всем этом есть что-то пугающее. Есть что-то чертовски страшное в том, что он чувствует, в том, как это жжет сильнее, чем любой из его взрывов, и грозит сожрать его заживо. В этом есть что-то от чуда — когда он наблюдает, как Деку сражается, улыбается, смеётся или плачет, — и чувствует, как десять тысяч эмоций обрушиваются на него одновременно. И тогда он задаётся вопросом: если бы он прошёл путь до края земли и обратно — было бы этого достаточно, чтобы заслужить Изуку? Это прекрасно и ужасно: Кацуки одновременно боится и очарован. Но сейчас он смотрит на своего босса и пытается понять, как выразить это словами — и стоит ли вообще Но Джинсист не даёт ему покоя — снова начинает говорить, и его рука вновь опускается на макушку Кацуки. — Это не так. Это хорошо. Конечно, рассказывать ему может быть страшно, но... честно говоря, наблюдая за вами вместе, я не думаю, что тебе есть о чем беспокоиться. Кацуки вскидывает голову, его глаза снова расширяются. Джинсист ободряюще улыбнулся ему. — Я видел, как ты умер за него, и видел выражение его лица, когда он это понял, — продолжает он. — Он выглядел так, будто весь его мир в тот момент сжался и умер. А потом он сражался с большей силой и решимостью, чем кто-либо, кого я когда-либо видел. Он был готов отдать всё, чтобы спасти тебя. Его не волновало ничего, кроме того, что ты в безопасности. И после этого он не отходил от тебя ни на минуту. Я уверен, что он угрожал убить пару врачей, пока ты был в больнице. Кацуки разразился невеселым смехом, а его глаза вдруг наполнились слезами. — У него просто очень доброе сердце, — пробормотал он, вытирая их. — Он сделает это для кого угодно. — Ты его не слышал. Однажды утром я зашел в твою больничную палату, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь. Кацуки вздрогнул. Он никогда не знал, что Джинсист приходил к нему, пока он был в отключке, но... но знать, что он приходил, очень приятно. — Я открыл дверь, а он сидел на стуле у твоей кровати и держал тебя за руку. Он плакал, практически умоляя тебя очнуться. Он сказал, что не может представить мир без тебя и что если ты умрешь раньше, чем вы вместе станете героями, то всё это не будет стоить того. Всё тело Кацуки застыло, пока он... пытался осмыслить сказанное. Он ясно представил себе всё это, хотя и был без сознания. Но он помнит, что проснулся с сильным чувством в животе, которое заставило его автоматически потянуться к руке Изуку, как только он очнулся. Конечно, он нашел ее, потому что Изуку был рядом с его кроватью, но теперь, когда он действительно думает об этом, он задается вопросом, есть ли шанс, что слова его наставника могут иметь смысл. Кацуки сглатывает, вытирая очередные слезы. Он всё ещё внутренне сожалеет о том, что затеял этот разговор со своим наставником-героем, но в то же время его любимая часть начинает надеяться, что он может быть прав. — Ты действительно думаешь, что... что он... то есть... — Никто так не сражается, если не сражается за то, что любит, — говорит Джинист, трепая Кацуки по голове и одновременно сотрясая весь его мир. — И если ты любишь его в ответ, ты должен сказать ему о своих чувствах. Хотя я знаю, что ты чертовски упрям, особенно когда хочешь чего-то. Кацуки снова смеется, всё ещё пытаясь перезагрузить свой мозг после этого. — Да... Спасибо. Это... помогло. Джинсист снова поглаживает его по голове. — Разве это не то, что должен делать наставник? Это как зашить порванную ткань. — Хватит этих твоих модных метафор, старина, — игриво ворчит он. — Я постоянно говорю тебе, что это раздражает. Джинсист пожимает плечами, встаёт и направляется к своему столу. Кацуки тоже поднимается, воспринимая это как очевидный знак увольнения. В его голове сейчас роится тысяча мыслей, но главное среди всех этих чувств — облегчение. Он всё ещё не до конца уверен в правоте Джинсиста, но осознание того, что тот готов поддержать его — тогда как многие другие наверняка не станут, — очень успокаивает. — Бакуго. Я имел в виду то, что сказал. Я горжусь тобой и поддерживаю тебя. Спасибо, что рассказал мне. И если это поможет, тебе стоит поговорить со Стеркой. Возможно, этот разговор пройдет совсем не так, как ты думаешь. Кацуки отложил эту информацию на будущее: лицо его вспыхнуло, сердце заколотилось, а в мыслях — зелёные глаза, радужная булавка и примерный план того, как, чёрт возьми, подступиться к выходу. Он до сих пор не уверен, что признается, но чем больше он об этом думает, тем больше убеждается, что Джинсист прав. Он всегда умел добиваться своего, невзирая на последствия. Это всё ещё пугает, но... он хочет Изуку. А Изуку стоит того, чтобы ради него стараться. Кацуки кивает ему, открывая дверь. — Спасибо, — тихо говорит он. — Правда, я... Это много значит. Наверное, он никогда не сможет сказать, как много это значит, но когда через два дня он приходит в офис и обнаруживает на своем столе маленькую радужную булавку в небольшом конверте, он улыбается еще ярче, так и проходит его рабочий день.