Лис и царь

      

Таким был прежде мой лис,

Он ничем не отличался от ста тысяч других лисиц.

Но я с ним подружился и теперь он единственный .

В целом свете.

Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький принц »

             Гроздья заметенных снежным настилов веток деревьев склонялись к дороге, чьими сестрами был унизан, как змеями, весь сад Зимнего дворца. Склонялись пред фигурой императора, что улыбчиво, лишь глазами, разглядывал их. Каждую снежинку цеплял зоркий синий, как морская глубина, глаз. Николай Павлович вдыхал свежий, колющий изнутри легкие воздух, наслаждался этим природным циклом, как мог, пока работа вновь грузом не упала ему на плечи. Нос царапали коготки ветра, что вихрем несся с Балтийского моря, оставались розовым румянцем на щеках, снегом на светлых волосах. Только пальцы оставались нетронутыми этим холодным зверем, ведь были надежно спрятаны в кожаные перчатки.       С ветки, что когтистыми пальцами зацепил ветер, скатилась горсть снега, всего в пол ладони шириной, и упала на лоб императору всероссийскому, вызывая у него мимолетную улыбку. Холодные капли тотчас же скатывались к носу, устилая лицо ледяными дорожками, что были тотчас смахнуты рукавом. Зима для Николая всегда была теплой, ничто не смогло омрачить его любимое время года, когда вся природа замирает в белоснежном одеяле, засыпает под вой северного ветра, даже стоящие в горле воспоминания зимы 1825 года не обрушили царскую ненависть на это белоснежное время. Николай Павлович старается насладиться всей природной красотой, за то время, пока он прогуливается по парку, пока украдкой смотрит в окно за работой. И ни с кем он не делил это мгновение, когда в легкие забирается свежий, морозный воздух, мягкими колючками обволакивающий грудь, когда жизнь перестает двигаться и замирает, когда он на мгновение становиться человеком, а не царем. Становиться уязвимым ко всем переживаниям, что копятся внутри. Но как бы он желал, чтобы ему составлял компанию один единственный человек, кому не страшно отдать этот уязвимый момент. И именно к этому человеку император направляется сейчас, когда он перестает чувствовать кончик носа и щеки, когда ясные морские глаза достаточно наполнил голубоватый отблеск снега.       Глава третьего отделения жандармов неизменно пребывал в своем кабинете, возле которого стояла звонкая тишина, прерываемая лишь трещанием пера. Все его внимание было обращено на рукописи и документы, аккуратно, даже педантично сложенные на столе. Лишь изредка они приподнимались от ветра, что весело залетал в кабинет сквозь настежь открытое окно, прыгал по стопкам и по мундиру графа, впитываясь в ткань. А Александр словно не замечает этого шипящего, скользящего по коже льда, продолжает, словно мраморная статуя, разбираться в подчерке подчиненных, подставляя лицо и оголенные руки свежему, хищному холоду, что только и рад царапать их до красноты и онемения, забирая себе всю бледность, что копилась на коже графа. Не замечает, что пальцы рук уже ноют от холода, что наполнил кабинет.       От ледовых, зимних глаз не смело ускользнуть ничего: ни черточка меж слов, ни кривая запятая. Только лишь зимние пейзажи не могли уцепиться в них, остаться хоть на мгновение, когда граф отводил к окну уставшие глаза. Они не видели ни склонившихся веток, с гранеными снежинками, ни перекатывающегося снежного настила на земле, что звонко хрустел под ногами проходивших. Только лишь белая пелена, что укрывала город, смогла пробиться сквозь завесу этого холодного взгляда, оставаясь лишь пятном, в котором граф ничего не видел. Довольно давно ничего не видел Бенкендорф, кроме бесконечной работы, давно перестал замечать красоту природы, все стало вдруг серое, однотонное. И только Николай смог вновь раскрасить мир вокруг, как делают это Айвазовский, Щедрин, Танков, словно был не император, а художник, ловко орудующий цветом в его глазах. Мир вновь стал преображаться в яркие масляные краски, что смешивались и блестели на палитре, перетекая из оттенка в оттенок.       За мыслями Александр не услышал, как отворилась дверь кабинета, как в нее вошла гордая, по своей природе, фигура императора. Своими зоркими речными глазами Николай окинул кабинет и остановил голубые всплески на графе. Тот, как всегда, был серьезен, даже наблюдая за колышущимися на ветру снежными ветками. И этой своей серьезностью он почти не отличался от ста тысяч других работников жандармерии, но с некоторого времени он-единственный. В целом свете.       По не скрытым верхней, теплой одеждой рукам пробежал холод, оставляющий ожоги на коже. Плотные клубы пара падали на пол и незаметно растворялись у ног Бенкендорфа, словно понимали его статус в империи и преклонялись пред ним, но пред тем оставляли ярко-красные пятна на его коже, словно от ран. Видимо с открытым окном граф сидит так же долго, как и за работой. Романову такое не по нраву.        — Закаляться решили, Александр Христофорович? — хитро спросил Николай, в два шага пересекая комнату. Его руки, фарфоровые, как у куклы, и властные, как монархия, за одно мгновение пресекают холоду путь в помещение.       — Никак нет, Ваше Императорское Величество, — мгновенно, как от удара, граф поднимается с места, чуть склоняя голову. Пепельные волосы чуть скатываются на левую строну лица, скрывая явные отпечатки зимы. — Душно.       От последней фразы на лицо императора лезет улыбка: редко ему удается, без приказов, вытащить Александра на улицу, думал холода не выносит его граф, а тут совсем наоборот. Его улыбчивый, сейчас теплый взгляд просматривает каждый миллиметр лица Бенкендорфа, пытается самостоятельно, самовольно утонуть в его чудных глазах, что, казалось бы, как на всех смотрят строго, холодно, но только император мог уловить в них теплые блики. И так бы и продолжалась их перегляда, если бы перо не посмело плавно спикировать на пол. Мгновение и оба мужчины тянуться за ним, только, если граф успел перехватить перо раньше Его Величества, то Николай, лишь слегка коснувшись пальцами до ладони жандарма, отдергивает руку как от огня. Царь зиму любит, но холодные руки графа переносить не может. Потому Николай в одно движение обхватывает руки мужчины, холодные, как снег, что оставили тут же на его ладошках ожоги.       — Саша! Ты что совсем холода не чувствуешь? Твои руки еще пригодятся государству, — проговаривает Романов, стараясь растереть негнущиеся пальцы графа.       Александр не успевает возразить. Не хочет. Только щурит глаза, как недовольный лесной еж: по рукам искрами проходит колющая резь, отзывающаяся в голове, неприятно разомлевают ладони. Только то, что растирает их император, спасает от резких ощущений.        — Если только государству, то незачем их так беречь, — издевается над императором Бенкендорф. Лишь на секунду бросает всевидящий взгляд на Николая и возвращает к его горячим, несмотря на совсем недавнюю прогулку рукам.       — Я и есть государство, — отчеканивает Романов. Говорит мягко, тепло, заботливо, совсем как пушистый снег, что ложиться наземь.        Но для Александра он не просто слово, которое раскрывает всю огромную мощь его родины. Он-свет. Его личный свет.