.
18 мая 2025 г., 21:26
Она знает, в какой момент он пробуждается.
Знает, потому что пепельные поля оживают, шепча о реках и океанах, иссохших ещё до начала времён. Знает, потому что изможденные кони – кожа да кости, а чаще просто кости – бьют копытом, и в их глазах вспыхивает древний, но новый свет. Знает, потому что изломанные существа, что еще копошатся в жалких остатках вод, застывают в оцепенении, с ужасом глядя на то, во что они превратились, ужасом, который им не понять.
Знает, потому что впервые за время столь долгое, что оно кажется вечностью, она чувствует себя собой. Чувствует себя человеком вообще.
Это длится недолго. Едва успевает она взглянуть на Метку Тьмы, кровоточащую над миром, ощутить тошнотворную волну ненависти к себе и невыносимую тоску, поднимающиеся, как желчь в глотке, как ясность вновь начинает утекать. Как чужие голоса снова топят её сознание. Она пытается – о, как отчаянно она пытается! – ухватиться за эту нить, за саму себя, за этот миг, за эту жестокую, обжигающую реальность, которая напоминает ей о том, что под этой чудовищной ношей – под гнетом тысяч чужих судеб, погребенных над ней, как земля над гробом, когда-то была она.
Но она терпит неудачу, и пепел вновь поглощает ее.
—
Это еще не конец. Она чувствует это, когда Легион Нежити падает перед ним. Когда душу, что была их общей, ту искру ее пламени, отбирают у них окончательно. Она чувствует его руки, смыкающиеся вокруг пепла, запачканные липкой кровью мертвецов, но такие нежные, каких она не знала… кажется, никогда. Все так неясно. Она знает его, ощущает его присутствие сквозь все миры. Знает, что пальцы, сжимающие обугленные остатки общей души Легиона, принадлежат тому, кто дороже ей всего на свете. Но имя его так же стерто из памяти, как и ее собственное. Его лицо – туман – лишь отпечаток теплых глаз цвета морской волны и улыбки, тронутой озорством. Всё снова меркнет. Но в этот раз она проваливается неглубоко.–
Она вновь приходит в себя, когда погибает Олдрик. Когда несчастный Гвиндолин, наконец, обретает покой, его оскверненное тело оставлено в стороне, и он забирает измученную душу мнимого святого, осквернившего ее, она пробуждается. Голоса в ее голове становятся тише и приглушеннее. Невзирая на скверну, что окружала эту душу, он с трепетной нежностью несет ее в своих руках, словно боится одним неловким движением погасить последние угольки тлеющего пламени, что еще остались. И, возможно, он прав. Она находит в себе силы встать. Смотрит на горы, похожие на обломки зубов, безжизненные пустоши пепла и пыли, обращая взор к далеким руинам города богов. Она воображает, с волнением в сердце – то ли от скорби, то ли от стыда, то ли от леденящего душу страха, то ли от всего этого сразу, то ли ни от чего вовсе – что он смотрит туда же.–
Пламя, поглотившее Йорма, что оставило ещё одну обгоревшую душу, словно развеяло часть тумана в ее голове. Многое остаётся смутным, пустым, погребённым под слоями времени, растянувшегося до предела, когда нить вот-вот порвется – но даже если в памяти её все еще зияет черная дыра, подробная Бездне, она хотя бы ощущает пространство, которое должны занимать воспоминания веков. Пусть она не помнит своего имени, но она знает, что имя у нее было. Пусть не помнит братьев и сестер, но чувствует, что они существовали. Пусть не помнит отца, но помнит его оскал. И пусть она не помнит имени того юноши с глазами цвета морской волны и серебряной прядью в волосах, но она помнит, что он нес бремя целого мира на своих плечах. Она помнит, что была частью этой ноши. Она задаётся вопросом: поблагодарила ли она его хоть раз? Она задаётся вопросом: услышал ли он слова благодарности хоть от кого-нибудь? Предлагал ли кто-то разделить с ним эту непосильную ношу? Приходило ли ей в голову сделать это самой? Она задаётся вопросом: ненавидит ли она весь мир, или только себя?–
Принц Лотрик пал, и теперь в ней достаточно её самой, чтобы ощутить предвкушение. Всё почти кончено. Она чувствует Лудлета, терпеливо ждущего своей участи на троне. Она чувствует сковавший его ужас, тень пережитой боли, нависшую над ним, словно дамоклов меч. Она проклинает себя за то, что должна вновь обречь его на муки пламени. Проклинает себя за то, что вновь и вновь повергает их всех в огненную геенну. Она ненавидит, что он был вынужден убить их. Она помнит, как чуждо ему было отнимать жизни. И как, вопреки всему, он был в этом хорош. Она помнит, как многого требовали от него её братья и сёстры: подчиняться им, сражаться за них, убивать за них, умирать за них. И теперь она требует того же. В конце концов, она ничем не лучше их. Она ненавидит их всех. Больше всего она ненавидит себя.–
Пять душ обратились в пепел. Костёр переносит его на вершину горы. Он поднимается по последним ступеням к жертвенной чаше. И вот он стоит перед ней лицом к лицу – она, наконец, стала собой. – Здравствуй, Перси, – шепчет она голосом, трескающимся, как сухая земля. Она сидит в пепле у догорающих углей своего очага, глядя в огонь, потому что не может вынести его взгляда. Она не знает, что увидит в его зеленых глазах, если всё же осмелится. Не знает, что было бы хуже – заслуженное обвинение или жалость, которой она не достойна? Он движется медленно, конечности отяжелели в измученном теле нежити. – Гестия, – шепчет он, приближаясь, и опускается перед ней на колени. – Нет, – хрипит она, – не склоняйся передо мной, Перси Джексон. Не здесь. Не сейчас. Он замирает в тишине на мгновение. И, вместо того, чтобы подняться, он склоняется и заключает ее в объятия. Мир, осознаёт она, пронизан ледяным холодом. Огонь угасает – медленно, неумолимо, с тех пор как Железный Век растянулся и исказился под мерным вращением звезд, пока связь времен не оборвалась, и само время не рассыпалось на осколки. Мир холоден, в нем не осталось тепла, и объятия Перси просто не могут быть настолько теплыми, какими они ощущаются. Она цепляется за него, зарывается лицом в его грудь, но не плачет – потому что нечем плакать. – Что произошло? – шепчет он ей на ухо. – Гестия, что случилось? – Мы случились, – хрипит она. – Что же ещё могло случиться? Мы отказались умирать, не смогли смириться с забвением. И наша гордыня выжгла этот мир дотла. – Я ничего не понимаю. Я не... Кто такой Гвин? Что случилось с Зевсом, и с отцом? Как ты здесь оказалась? Она лишь качает головой. – Гвин, Зевс, твой отец... Я не знаю. Это было так давно, Перси. Прошло слишком много времени, – её голос ломается, как песчаник под давлением. – Но я всегда была здесь. Где же ещё искать приют? – Мне очень жаль. – он прижимает ее к себе крепче. – Мы поступали неправильно по отношению к тебе, не наоборот. – Ты никогда не поступала со мной плохо. Может быть, другие боги грешили этим, но ты – никогда. – Сколько унижений ты вынес от моих братьев и сестёр прямо у моего очага? Сколько раз я оставалась безучастной? Пусть я и не метала в тебя молниями, пусть и не отнимала у тебя память, но я была соучастницей. Не ищи мне оправданий. Не смей. Ты родился в мире, где власть построена на эксплуатации, где тебе подобных выжимали до последней капли, и я допускала это. Я пользовалась плодами этой несправедливости. Никакое раскаяние, никакие праведные слова не могут этого изменить. – Ты была единственной, кто оставался рядом, – тихо говорит Перси, – Ты оставалась на Олимпе, когда другие боги покинули нас. Ты держала Коварный меч в очаге. Без тебя я бы проиграл. – И тем самым мы вместе сохранили эту систему. Систему, которой понадобилось всего шесть месяцев, чтобы забыть обо всём, что ты для неё сделал, и вновь поглотить тебя. Тебе следовало позволить моему отцу уничтожить всех нас, Перси. Мы этого заслуживали. – Я сражался с Хроносом не ради богов, – возражает Перси. – Я сражался с ним ради моих друзей. Ради Лагеря. Ради моей матери. Он бы не оставил от мира камня на камне. – Но и мы не оставили. – Может быть, и так. Но мы удерживали этот мир на плаву несколько лет, это уже что-то. – руки Перси дрожат, когда он обнимает её. – Прости, – прошептала она, – Прости меня, Перси. За всё прости. – она крепче вцепилась в его широкую грудь. – Из всех богов ты та, от кого я не ждал извинений. – Но я последняя – и единственная, от кого ты их услышишь. – Да, – вздохнул он. – Я прощаю тебя. Она отрицательно качнула головой, прижавшись к нему, но спорить не стала. Как тут поспоришь? Он волен прощать, даже если дарит прощение тому, кто его не достоин. – Я должен был попытаться разжечь пламя, – сказал он. – Но... это не лучшая идея, ведь так? – Нет. – прошептала она, и от этого слова словно нож полоснул по языку. – Я дал зрение хранительнице огня, – говорит он. – Она и я... у нас был план. – Ты собираешься дать огню угаснуть. – Да. – Хорошо. Так и должно быть. – Ты умрёшь, – говорит Перси. В его голосе слышится надлом. – Я должна была умереть ещё очень давно. От меня почти ничего не осталось, Перси. Мне едва хватает сил, чтобы продолжать этот разговор, – она прижимается к нему ещё крепче, и он отвечает тем же. – Пожалуйста. Дай мне уйти. Позволь пламени угаснуть, и мне вместе с ним. Он уткнулся лицом в её волосы. Она ощутила прикосновение его губ к своей макушке. Она почувствовала, влагу его слёз и удивилась: откуда же в нём столько воды? – Я не хочу, чтобы ты умирала, – сказал он. – Я только нашёл тебя. Не хочу снова остаться один. – Я знаю, но пламя должно угаснуть, и очаг вместе с ним. Прости, что я, как и другие боги, требую от тебя жестоких и невозможных вещей. – Ты никогда не была, как другие боги, – он прижимается губами к её макушке. – Я буду скучать по тебе, Гестия. Он отпускает её. Ей пришлось с трудом выпустить его из объятий. Она смотрела, как он поднимается и направляется к Первому Пламени, к жалким остаткам её очага. Пока он зовет хранительницу огня, она позволяет себе почувствовать. Признавать эти чувства такими, какие они есть. Чтобы понять, в эти последние мгновения, прежде чем она исчезнет навсегда. – Прощай, Гестия, – Перси обернулся к ней, его глаза блестели от слёз. – Прощай, Перси Джексон, – прошептала Гестия, Душа Пепла. Хранительница огня сжала в руке последние искры Первого Пламени, и мир погрузился во Тьму.
