Аконит

             Вообще-то Гермионе даже кажется, — первые три месяца, — что Гарри догадается; она ждёт, что он ворвётся посреди ночи к ней в комнату, с боем пройдя защитные чары, и спросит, наконец-то поинтересуется, почему же Римус Люпин откликнулся той ночью на её зов?       Ведь оборотень реагирует лишь на себе подобного.       Но Гарри, окрылённый новообретённым крёстным, до сих пор ошарашенный путешествием во времени, не видит ничего дальше собственно носа, всей правды не видит, а она такова: там, у порога Визжащей Хижины, у Гермионы почти получилось отыскать под звериной шелухой зерно человека, — но получилось только почти.       Грейнджер думала о действиях своих в тот момент, разумеется, думала быстро, отчаянно, напряжённо, так, как умеет только она, — но Сириус ведь был другом Римуса со школьных времён, и он попытался тоже, он повис на нём всем своим отощавшим в Азкабане телом и кричал прямо в ощетинившуюся оскалом морду, звал его-настоящего, а значит, что, возможно, в какой-то момент это действительно должно сработать, — именно поэтому Гермиона на Гриффиндоре, а не на Когтевране, потому что внутреннее упрямство её побеждает над благоразумием всегда.       Ну же, в самом деле, не укусит ведь он её? не обидит ту, которая его тайну охраняла как собственную и после каждого полнолуния корзинку со сладостями оставляла без записки? не может милый профессор, очаровавший шоколадом и мягкостью своей добрую половину школы, напасть, верно? разве навредит ей тот, кто позволял после уроков оставаться на дополнительные занятия, атаковать его вопросами как единственного, кто действительно знает своё дело? — так она думает, когда со спокойно-ласковыми словами шагает к Римусу Люпину, тянется беззащитно-пустой ладонью к нему, притихшему, вслушивающемуся, позволившему ей на опасную близость подобраться; в дальнейшей суматохе непонятно, что именно происходит, но Гермиона отчего-то отшатывается рывком, белеет мелово и зажимает запястье пальцами — всего-то два следа от зубов, краем зацепил, едва-едва, не укусил даже, а так, оцарапал, и кровь она почти сразу стерла, ничего же не произойдет, не имеет просто права, так?       Она с маховиком может только позволить всему идти своим чередом — и оставляет Гарри на две минуты одного, в запасах профессора Люпина крадёт флакон с зельем, — последний, потому что иначе нельзя, потому что именно так Римус обратится в эту ночь, а Гермионе противоядие нужно очень-очень — пусть по-настоящему она утратит облик человеческий лишь в первое полнолуние после укуса, но волк в ней будет рваться наружу в серебряном свете, сквозь тонкую кожу и слабые зубы терзать сущностью своей, — поэтому она самолично, с каждым параллельным шагом, подталкивает себя же к точке невозврата.       Ведь со временем играть невозможно.       И Гарри не задаётся вопросом даже о том, почему любимый профессор всё-таки остался в Хогвартсе, хотя всё вело к обратному, хотя он сам обещал иное, — и взволнованные письма от особенно проницательных родителей действительно приходят, тут и там вспыхивают не скандалы ещё, но предчувствия их, — однако вовсе не в таком количестве, как того можно было бы ожидать, ведь Дамблдор быстро приглушает это всё, слухи обрубает в зачатке, — ему верят даже по отношению к бывшему Пожирателю Смерти, неужто одного оборотня защитить он не сможет? смешно, — а Гермиона тем временем учится варить волчье зелье; и думает — жаль, как же всё-таки жаль, что она не попала на Когтевран.       Римус готов себя уничтожить, в пыль стереть, самолично направить себе в грудь палочку зигзагообразно, когда утром после спасения Сириуса Гермиона приходит к нему в кабинет сразу, не таясь, как есть, обнажает руку под бинтом, — мадам Помфри обработала укус с лёгкой душой, спутав волчьи клыки с собачьими, приняв этот след за тот же, который виднелся на ноге у Рона, — и пересказывает события прошлой ночи, трижды, — трижды! — подчёркивая, что никто в произошедшем не виноват, разве что только она сама чуть-чуть, но для неё, ярой защитницы прав домовых эльфов, оборотней и других притесняемых существ, для неё ведь это не так уж плохо, разве нет? на своём примере доказать, что человечность — это о другом? — а Римус держит её запястье пальцами невесомо, слушает жаркие речи молчаливо, скорбно, и склоняется к её пальцам, оставляя невесомый поцелуй, и выдыхает тихое, — прости, прости меня, если сможешь, — а Гермиона цепляется за его опустившиеся плечи, заставляет смотреть прямо в глаза и повторяет, повторяет снова и снова, пока узел вины в нём не развязывается, что это ничего, что теперь зато он не один несёт это бремя и что человечность — это действительно о другом.       Ну и что же: Гарри ни о чём не догадывается вот уже три полнолуния, а в покоях профессора тихо дремлют два волка.