Сломанный инстинкт

Чонгук стоит, прислонившись к сырой стене. Он прислушивается к тому, как дождь бьёт по разбитым стёклам, барабанит по крышам — оставляет мокрый след в мире, полном грязи, в тщетной попытке его очистить. Вспышка молнии на миг освещает комнату, где они с Тэхёном вынужденно задерживаются: облупленные обои, покрытые плесенью; скрипящие половицы, раздражающие, когда на них наступаешь. И рваный диван, на котором было бы так удобно трахаться. Тэхён сидит рядом с диваном, на хлипком, способном сломаться от любого неосторожного движения стуле и перебирает пальцами приклад автомата. Чонгук знает этот жест — нервный, пропитанный беспокойством и выдающий внутреннее состояние напарника по всем фронтам. Но с чего бы? Миссия выполнена, и всё, что остаётся, — это добраться до командного центра. Только внезапный дождь останавливает их на этом пути. Да и Чонгук бы на самом деле наплевал, но начальство приказало переждать. — Ты опять ёрзаешь, — бросает Чонгук, смеряя Тэхёна крайне подозрительным взглядом. Помедлив, подходит ближе — достаточно близко, чтобы втянуть густой феромон альфы и попытаться разгадать причину нервозности. Разгадать не получается. Запах странный, пропитанный порохом и с нотками легко угадываемой агрессии. Тэхён злится, что они вынуждены тут ждать? Какая нелепость. — А ты опять следишь за мной вместо того, чтобы смотреть в окно. — Не льсти себе, — Чонгук подходит ещё ближе, используя мягкую поступь. Подкрадывается так, словно он на задании и задача — проникнуть в тыл к врагу. Но Тэхён не враг, тогда почему собственный альфа взбивает шерсть, встаёт на дыбы и начинает низко рычать? — Я проверяю обстановку. — Что-то я не похож на «обстановку». — Хватит скулить, как щенок, — Чонгук давит сначала словами, а потом феромоном. Вынуждает запах растечься по небольшому помещению, затечь в каждый уголок, но главное — прижать взбрыкнувшего Тэхёна к ноге. — Отчёт состояния, сержант. — Отчёт состояния не твоя прерогатива, лейтенант, — рявкает в ответ Тэхён, пытаясь подняться со стула, но ноги не слушаются. Его зрачки неестественно расширились, голос — едва уловимо — дрожит. Верхняя губа приподнимается, давая возможность увидеть увеличившиеся клыки. Неожиданно. В обычном состоянии этого не происходит. Чонгук делает ещё пару шагов, прислушиваясь к внутреннему вою инстинктов. Его собственный феромон, тяжёлый и дымный, сгущается в воздухе, пытаясь задавить странную, неестественную сладость. Обычно от Тэхёна несёт сталью, которую разъедает коррозия, но сейчас… Сейчас это напоминает жареный сахар. — Ты действительно готов не подчиниться мне? Сейчас? — Чонгук замирает рядом с Тэхёном. Опускает ладонь на рукоятку скрытого ножа, просто на всякий случай, а потом наклоняется, почти касаясь губами уха, чтобы сказать: — Это приказ, сержант. Тэхён резко вскидывает голову. Их взгляды пересекаются, и Чонгук чувствует, как по спине проскальзывает резкий электрический разряд, приподнимая короткие волоски на загривке. Тэхён не просто злится. Тэхён… горит. — Когда ты превышаешь полномочия, это не приказ, а злоупотребление, — слова пропитаны низким рыком и гудят от сдерживаемой злости. Они обычно ладят, не так, чтобы идеально — всё же два альфы, склонные к доминированию, в одном отряде редко уживаются, но неплохо. Чонгук втягивает запах ещё раз: демонстративно раздувает ноздри, намеренно неторопливо, чтобы Тэхён заметил; приоткрывает рот — так феромон лучше читается. Внимательно следит за чужой реакцией. Ждёт. Выжидает. И только потому, что все чувства обострены до предела, не пропускает рывка. Тэхён отшвыривает автомат в сторону и нападает на Чонгука с легко читаемой в глазах целью — подмять под себя. — Ты течёшь. — Я не омега, чтобы течь, — взбеленившись на откровенную провокацию, Тэхён ревёт. Его действия быстрые, но предсказуемые. Чонгук легко уворачивается, отклоняясь в сторону, и достаёт кинжал. Убивать он не будет, только припугнёт. Кулак Тэхёна проносится в сантиметре от виска Чонгука. Врезается в стену. Разбивает и так хреновую штукатурку. Мелкие куски отжившей своё краски разлетаются в сторону, частично попадая на Чонгука, когда он приседает. Кинжал блестит в темноте, но не для того, чтобы вонзиться в бок — он плашмя бьёт рукоятью по рёбрам, вынуждая захрипеть. — Уймись, Тэхён! — рычит Чонгук, отскакивая к дивану. Тэхён не слушает. Его движения смазываются, становятся хаотичными — драка совершенно точно не помогает контролировать внутреннее состояние. Гон затмевает разум, подталкивая к одному: альфа должен размножаться. Но Тэхён не только животное, ведомое инстинктами, он ещё и хладнокровный боец, поэтому, быстро оценив обстановку — Чонгук видит, как чужие глаза обшаривают пространство в поисках помощи, — ломает стул и швыряет ножку в противника. Чонгук легко её отбивает, но в этот момент Тэхён сокращает дистанцию, чтобы сомкнуть клыки в воздухе рядом с горлом. Жалкий сантиметр отделяет его от унизительной метки. Хладнокровная злость заливает глаза, помогая закончить эту нелепую потасовку. Подножка. Удар в грудь. Короткий импульс, и вот Тэхён жадно глотает воздух, от неожиданного падения на пол. Чонгук наваливается сверху, вдавливая колено в грудь, не позволяя встать. А чтобы точно не было соблазна сопротивляться, прижимает лезвие кинжала к горлу. — Ты течёшь, — дыша через рот, повторяет Чонгук. Драка — синоним секса, и феромон Тэхёна теперь пронизывает маленькое пространство насквозь, сбивая с любой рациональной мысли. — Ты можешь считать, что это гон, только потому что ты альфа, но для меня ты сейчас нуждающаяся в узле омега. — Засунь свой узел- — В тебя? С удовольствием. Молния своевременно блестит, освещает комнату. Вспышка открывает то, что Тэхён отчаянно пытается скрыть: дрожь в бёдрах, мокрый от пота воротник, пульсирующую вену на шее. И главное — тёмное пятно на брюках, предательски явное даже в полутьме. Стояк выпирает, призывая надавить на член, чтобы плотная ткань военных штанов впилась в чувствительную плоть. Во рту собирается слюна от зарождающейся потребности взять альфу. — Слезь. — Чтобы ты опять на меня напал? — Чонгук громко хмыкает, сильнее вдавливая колено в грудь. — О, нет, Тэхён. Я с тебя не слезу до самого утра. И не слезет он во всех смыслах. Взгляд обжигающе скользит по оголённой шее — там Тэхёну определённо не хватает несколько укусов, метки; спускается ниже, к расстегнувшейся камуфляжной рубашке, в открытом вороте которой виднеются хрупкие ключицы; застывает на груди. Тэхён тяжело дышит, пытаясь вернуть контроль над телом, но получается у него откровенно плохо. — Что, течная омега, непривычно чувствовать на себе вес альфы? — Я альфа, ублюдок. — Ты, Тэхён, омега, — Чонгук наклоняется ниже, застывая напротив приоткрытого рта. Из-за движения лезвие кинжала сильнее впивается в кожу шеи, но всё ещё не режет, не пускает даже капли крови, только давит. — Нуждающаяся в хорошем члене и распирающем изнутри узле, скулящая на каждый грубый толчок омега. Потому что альфа не допустит себе идти на миссию в гоне. Ты знаешь свой грёбанный цикл и обязан отслеживать изменения, иначе это повлияет на итог операции. — Если бы не дождь, то мы вернулись бы до того, как у меня начался гон. — Ты можешь думать, что всё контролировал, но прямо сейчас твой член упирается мне в пах, а ты сам лежишь распластанный под альфой, — Чонгук рычит, выпуская как можно больше феромона, чтобы перебить давящий аромат гона. — И я свою задницу тебе не подставлю, потому что ты уже проиграл. Твой волк уже признал меня сильнее, во время гона, Тэхён. Ты знаешь, что это значит? Воняет так, что стоит оказаться хоть одной омеге рядом, и она не просто потечёт — она будет умолять выебать её до беспамятства. Будет скулить, подставлять дырку под толстый хуй и кричать о щенках. Только омег тут нет, а значит… — Свали на хуй. — Огрызайся сколько хочешь, но сегодня ночью — ты моя омега. …значит, всё это — будущее Тэхёна. Молния вспыхивает ещё раз, ослепляя своей яркостью, и стоит ей погаснуть, как Чонгук перестаёт быть вежливым. Он срывается, лёгким движением переворачивая сопротивляющегося Тэхёна, ставя раком. В ответ не звучит ни одного оскорбительного слова, только рычание, сбивающееся на пыхтение, и низкий, предостерегающий гул. Чонгук мог бы испугаться, но он чувствует себя хозяином положения, вальяжно ощупывая Тэхёна. Он сильный альфа. Крепкий. Сложенный до того идеально, что не каждая пуговица способна удержать ткань на рубашках. Чонгуку нравится вскользь рассматривать, как плотные штаны обхватывают упругую задницу, и представлять её голой, раскрасневшейся от ударов с алой выебанной дыркой. Совсем скоро похотливые мечты станут реальностью. Ладони властно сжимают бока, спускаясь от них к паху, вытягивают ремень из шлёвки и откидывают тот куда-то в сторону. Металлическая бляшка громко бьётся о пол, отскакивая пару раз, пока не затихает. Шорох одежды обрывается вместе с громким треском ткани — Чонгук просто рвёт её, схватив зубами в районе загривка. Чужой гон подтачивает и его разум, дурманя алчными картинками того, что можно сделать с невменяемым альфой. — Я подам на тебя рапорт за домогательства, а если не остановишься, то и за изнасилование. Чонгук нехотя разжимает клыки, чтобы ответить: — Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, — его пальцы жадно оглаживают отчётливо пульсирующий член, давят, мнут, а потом, расстегнув молнию, проскальзывают внутрь. Смыкаются на прилично толстом стволе около основания. Тэхён нервно дёргается, но сбросить Чонгука с себя не может. Не хочет. Чонгук сыто облизывается, принимаясь вальяжно водить пальцами по члену. Совершенно неудовлетворительно. Специально медленно. Болезненно неторопливо. Ему нравится ощущать, как Тэхён под ним весь напрягается, вздувает мышцы, пытается освободиться, но неизменно проигрывает. Беспомощный щенок, даже во время гона. — Ты мог бы, ты совершенно точно мог бы подмять меня, Тэхён, — вкрадчиво шепчет Чонгук, прижимаясь губами к уху и продолжая водить пальцами по члену. — Мог бы вжать в пол и поиметь, наслаждаясь неожиданной властью во время гона, но ты оступился, поддался, сдался — называй про себя эту слабость как хочешь. Потому что на самом деле глубоко внутри хочешь быть выебанным. Хочешь скулить, как течная сука, и молить меня быть грубым. Тэхён вздрагивает, а член в ладони дёргается — соглашается. — Скажешь я не прав? — Скажу иди нахуй. — Твой член у меня в руке горит и истекает, а головка предательски дёргается, выдавая все тайные желания. Тело лжёт, сержант? — Тело хочет ебаться. — Значит, и ты тоже, — резюмирует Чонгук, а потом делает рывок бёдрами, вжимая уже свой член в расщелину между упругими ягодицами. Между ними два слоя ткани, но это ненадолго. — Молчание — знак согласия. Чонгук вбивается ещё раз, одновременно с этим стискивая ствол в руке. Тэхёну стоит выдать медаль за сдержанность, потому что он не взвизгивает, как могла бы отреагировать омега, но рычит. Низкий гул волнами расходится в стороны, оседая мурашками на загривке Чонгука. Ему чертовски нравится чувствовать власть в этой ситуации, нравится ритмично тереться о пока что девственную задницу и думать, как хорошо она раскроется для ебли. — Сколько раз твой бесполезный член должен спустить, прежде чем ты подпустишь меня к своей дырке? — Чонгук задаёт риторический вопрос. Ему не нужен ответ, но нравится рассуждать. — Три раза? Пять? А может, мне вообще не надо ждать и лучше всего сразу взять тебя на сухую, а? Хотя у меня где-то был вазелин для обуви, вот уж что точно подойдёт твоей заднице и поможет моим пальцам хотя бы растянуть тугие мышцы. Тэхён недовольно рычит, но больше не пытается сбросить с себя Чонгука. Затаился? Ждёт подходящего момента? Такого не наступит, потому что даже несмотря на одуряющую смесь их феромонов, Чонгук чувствует себя поразительно сосредоточенным. Он ускоряет движение пальцев на члене Тэхёна — водит ими вверх-вниз, буквально выдаивая первые капли предэякулята. Густые и наверняка белёсые, они смачивают головку достаточно, чтобы Чонгук размазал их по всей длине. Липкая смесь вязко собирается между пальцами, а потом щедро оседает на пульсирующем стволе. Каждая венка, испещряющая плоть, рельефом отпечатывается на подушечках пальцев. Чонгук жадно сглатывает, а потом возвращает клыки на загривок. Вонзает зубы в особое место, которое не жалко пометить, и давит-давит-давит. Хочется сомкнуть рот до громкого клацанья, но тогда кровь неприятным металлическим привкусом растечётся по языку. Рвать Тэхёна не входит в его планы, только довести до скулящего состояния, близкого к эйфории. Вынудить кричать — всё равно никто не услышит, — а потом повязать, вогнав член так глубоко, как только позволит альфья задница. — Тебе омеги не дают, что ты на меня полез? — Тэхён подозрительно тяжело дышит, вываливая слова наружу через раз. — Или их дырки настолько разъёбанные, что тебе нужны более узкие? Чонгук молчит. — Дам совет, — судорожный выдох, — ебать надо не шлюх. Чонгук молчит. — Хотя не то чтобы тебе кто-то добровольно даст, да? Чонгук стискивает член и с силой проводит от основания до головки. Он чувствует, как Тэхён содрогается, как тело выгибается от первой волны оргазма, но не слышит и звука. Поэтому размыкает клыки и рявкает: — Теперь ты моя шлюха, — а потом, не дожидаясь, когда член снова затвердеет, возобновляет рывки. Ритмично скользит пальцами по члену, используя каждую слившуюся из яиц каплю, и настырно трётся пахом о каменную задницу. — Сладкая альфа-шлюшка, которая будет кончать по приказу, раздвигать ноги по приказу и скулить, покорно открывая ротик, чтобы я в него кончил, тоже по приказу. Ты не сможешь сдвинуться без моего одобрения, Тэхён, потому что единственное, на что ты годишься, — это быть моей омегой. Кажется, слова всё же задевают Тэхёна. Колючей проволокой царапают гордость и вынуждают дёрнуться. Раз, второй. На третий Чонгук поддаётся, позволяет толкнуть себя локтем в плечо, оттолкнуть, сбить на пол, повалить на спину и вжать ладонь в шею. По крайней мере, именно это считывается в намереньях сержанта Кима до тех пор, пока Чонгук ловко не меняет их местами. — Попался. — Решил всё же поскакать на мне? — выплёвывает Тэхён, кривясь от того, что вновь оказывается в неприятном положении: на спине с коленом Чонгука на груди и его руках на теле. Одна ладонь предостерегающе давит на шею, а вторая возвращается к прерванному занятию — скручивается вокруг члена. — Решил, что хочу видеть твою мордашку, когда ты кончаешь, — честно признаётся Чонгук, алчно рассматривая Тэхёна: брови сведены, губы напряжённо стиснуты в ровную линию, а вот скулы пылают от смущения. Розоватый оттенок выглядит практически красным на бронзовой коже, предательскими пятнами покрывая лицо. — И не зря. Впервые вижу альфу, который так очаровательно краснеет от возбуждения, а не злости, когда его хуй надрачивает совсем не омега. — А ты многих выебал? — Ты первый. Тэхён краснеет ещё сильнее и, очевидно смутившись, отворачивается. От тяжёлого дыхания его грудь грузно поднимается и опускается. Часть пуговиц на рубашке оторваны из-за чонгуковой несдержанности, и сейчас открывается прекрасный вид на вставшие соски. Тёмные ареолы примагничивают к себе взгляд, маня попробовать их на вкус. Во рту собирается слюна, а ладонь невольно ускоряется. Тэхён дрожит. Беспомощно двигает ногами, елозя стопами по грязному полу; сжимает и разжимает кулаки, пытаясь решиться на что-то. Часто дышит. Широко раскрыв рот, Тэхён глотает пропитавшийся феромонами двух альф воздух, а потом встряхивает головой, пытаясь вытряхнуть захлёстывающий разум туман гона. Чонгук прекрасно видит, как закатываются тёмные глаза, как до краёв расширяется зрачок, и только усиливает напор — дёргает рукой вдоль ствола, грубовато надрачивая. Отставить ласку. Убрать жалость. Мысли пропитаны жёсткой рациональностью и гудят от сдерживаемой похоти. Чонгук заставит кончить Тэхёна не меньше трёх раз, забрызгав всё вокруг спермой, прежде чем дорвётся до тугой задницы. — Тебе пора бы спустить во второй раз, сержант, — Чонгук скользит от основания ниже, сгребает мошонку, взвешивает её, а потом сдавливает, перебирая пальцами два яичка. Наслаждается их бархатностью, мягкостью и доводит Тэхёна до задыхающегося состояния. Ещё не скулит, нет. Но скоро. — Давай же, кончи для меня ещё разок и сможешь почувствовать, что такое распирающий задницу узел. — По своему опыту знаешь, как это приятно? — Не по тому, на который ты надеешься, — хмыкает Чонгук и резко наклоняется вперёд, чтобы продолжить говорить, выдыхая прямо в распахнутый рот: — Я знаю, что омеги чертовски сильно любят, когда их тугие дырки натягиваются вокруг узла альфы. Они всегда так мило хнычат, а из их глазок текут крупные капельки слёз. Милые беспомощные сучки на моём узле. Ты будешь таким же. — Н-нет, — Тэхён прогибается в пояснице, невольно толкаясь в кулак Чонгука, когда он намеренно замедляется. — Не дождёшься. — Дождусь, — Чонгук замирает напротив полных, налитых алым цветом губ. Говорит, задевая их каждый раз, когда наружу вылетает новое слово. — Дождусь, Тэхён, потому что вы все омеги — одинаковые беспомощные шлюхи для члена. Вам всем нравится, когда альфа указывает вам на место — у ног с высунутым языком. Ты думаешь, я не видел, какие взгляды ты на меня бросал? Ты думаешь, я не чувствовал, как твой запах менялся, стоило мне оказаться рядом? — Потому что ты меня бесишь. — Нет, детка. Ты меня хочешь, — Чонгук болезненно стискивает багровую головку и пьёт стон из рта Тэхёна до того, как желанный сладкий звук вырвется наружу. Не от руки. Точно нет. Чонгук хочет слышать, как для него кричат из-за вбивающегося по яйца члена, из-за узла, но уж точно не от того, как умело его пальцы могут ласкать ствол. Тело Тэхёна пробивает крупная дрожь, когда он кончает, сливая сперму на скрипнувший от движения пол. Чонгук не останавливается. Впивается злым поцелуем, кусая, толкаясь языком в глотку, и продолжает дрочить. Так же гневно. Он доводит Тэхёна до края, до болезненного пика, а потом меняет их обратно в самую удобную для ебли позу — раком. Швыряет безвольное тело на диван. Укладывая грудью на повидавший виды матрас. Срывает штаны, обнажая наконец-то поджарую задницу. — Она явно нуждается во внимании, — под нос комментирует Чонгук, наблюдая за тем, как окружённый едва заметным пушком анус сжимается и разжимается, приглашая внутрь. У него действительно есть вазелин, но прежде чем воспользоваться им не по назначению, Чонгук собирает слюну и сочно сплёвывает на дырку. Перебирает пальцами, любуясь тем, как конча поблёскивает в свете блестящей время от времени молнии, а потом вводит именно их внутрь. Скользкие, покрытые семенем, они входят достаточно легко, чтобы слова, пропитанные ехидством, вырвались наружу: — Ты буквально создан для того, чтобы тебя ебали. Тэхён вяло дёргается. Чонгук принюхивается, по запаху понимая, что второй оргазм был достаточно разрушающим и усмирил альфу хотя бы на короткое время. Этого должно хватить, чтобы растянуть тугие мышцы и сменить пальцы на член. Не отвлекаясь на любование, хотя вид приспущенных камуфляжных штанов откровенно возбуждающий, он резво раскручивает баночку с вазелином и добавляет смазки к тому месиву, что уже наполняет задницу. — Ты хлюпаешь, как течная омежка, — Чонгук играется с подрагивающей задницей, с удовольствием сжимая второй ладонью плотную ягодицу, — истекаешь собственным семенем, смешанным с моей же слюной. Как ни посмотри на тебя — точно сучка, просящаяся сесть на член. Даже твоя мошонка выглядит как сложенная аккуратная киска, а не переполненные спермой яйца. Чонгук вбивается быстро и ритмично, чётко отслеживая момент, когда можно добавить ещё один палец и растянуть немного лучше. И ещё немного. И ещё. Только когда Тэхён снова напрягается в неудачной попытке приподняться на диване и тревожно сжимает дырку, он приспускает штаны. Пристраивается сзади и бросает: — Не дёргайся, сержант, нам обоим будет лучше, если ты расслабишься. — Заткнись, — отмахивается Тэхён, размазываясь по хлипкому дивану, но, помедлив, перестаёт так сильно сжиматься, пропуская головку внутрь. Туго, блять. Так туго. Чонгук рычит, прикрывая глаза от наслаждения. Узкие стенки ануса плотно смыкаются вокруг гудящего от напряжения члена. Они обласкивают головку, принимают её как родную, позволяя протолкнуться до самого основания. Пальцы подрагивают от предвкушения, а зубы клацают, кусая воздух вместо шеи. Как же давно ему хотелось выебать Тэхёна. У них не принято заводить отношения между двумя альфами. Как не принято проявлять пропитанный нежностью интерес. Поэтому приходилось обмениваться колкостями, соблюдать субординацию и наблюдать издалека. И придётся делать всё это и дальше. — Какая ты тугая сука, — рявкает Чонгук, начиная вгонять член до сочных, порочных шлепков, которые острым звуком разлетаются в стороны вместе с вязкой смесью вазелина и семени. — Альфа, как же. Попавшая не в то тело, нуждающаяся в хорошем члене слабая омега. Что ты чувствуешь, получив мой член, а? Радость? Восторг? Хочется скулить, развалившись на этом дряхлом диване, который мы сломаем к хуям? Тэхён утыкается лбом в сгиб локтя, но Чонгук всё равно слышит это. Тоненький, слабый писк, пропитанный отчаянным наслаждением, пока сам хозяин тела пытается совладать с крупной дрожью. Чонгук сгребает неснятую рубашку и властно задирает её, чтобы видеть, как мышцы на спине гудят от напряжения. Они словно танцуют под кожей, перекатываясь в такт глубоким толчкам. Не отказывая себе в удовольствии, Чонгук ведёт ладонью от ягодицы до лопаток, вдавливая пальцы с такой силой, чтобы оставить следы. Собственный альфа воет внутри от потребности пометить. Оставить десятки укусов, засосов и, самое главное, метку. Испещрить очевидными ранками тело, а потом, когда гон перестанет диктовать свои условия, со скромной заботой целовать каждую. Утробный рык зарождается где-то в груди, подбивая двигаться по-животному несдержанно. Чонгук наваливается сверху, покрывает собой и потирается шеей, где с пахучей железы обильно выступает феромон. Тэхён будет пахнуть им, будет наполнен его спермой, будет весь кричать о том, что эту ночь, этот гон он провёл не в одиночестве. Чонгук бесцеремонно скользит между ног Тэхёна, дурея от жара и концентрации запаха вокруг, сгребает член и подстраивается дрочить в такт толчкам. Он жадно вжимается лицом в сгиб шеи и совершенно бездумно кусает. Метит. Оставляет знак принадлежности одного альфы другому. И всё это время, каждую секунду, продолжает вбиваться в истекающую будто бы от естественной смазки дырку. Она хлюпает, вязко липнет меж телами, стекает густыми каплями по бёдрам. В ней больше выплёскивающегося семени Чонгука, чем чего-то иного — того, что так отчаянно хочется ощущать. Для альфы естественно брать омегу и сходить с ума от её запаха, а не от резкого, отталкивающего, вынуждающего грубо сгребать тело под собой альфьего феромона. Всё внутри Чонгука кричит о том, что надо разодрать Тэхёна в клочья, а не поиметь, но он сопротивляется. Плотнее вжимает клыки в плечо, выдаивает из члена очередной оргазм и продолжает вгонять свой ствол, игнорируя раздражающий зуд нарастающей злости. В конечном итоге секс — это не меньшее проявление власти. Тэхён под ним сбивается на невнятное скуление. Дрожит, ёрзает и в какой-то момент начинает подмахивать. Его сочная задница врезается в таз Чонгука, словно тоже хочет отпечататься на нём — очертить каждый изгиб, оставить точно такой же несмываемый след. Они жадно двигаются: хаотично, страстно, с нотками примитивной необузданности с одной лишь конечной целью — сцепиться. Чонгук уже готов кончить, но насилу сдерживается. Прежде всего надо опустошить Тэхёна, чтобы растратить весь запал гона и управиться за ночь. В другое время они намеренно растягивали бы процесс, но сейчас… когда на рассвете надо вернуться с отчётом, главная задача на текущий момент — повязать узлом альфу и усмирить потребность в размножении. В голове крутится с десяток слов, которые Чонгук хочет вывалить на обезумевшего от происходящего Тэхёна, но вместо этого он плотно смыкает увеличившиеся клыки на загривке. Пронзает, выпускает свой феромон, точно зная, что подобная метка не пропадёт за несколько часов. Она ядом будет пульсировать под кожей, не давая забыть, кому теперь Тэхён принадлежит. Это сладкое чувство обладания помогает продержаться ещё немного. Или много. Время сливается в один бесконечный пласт звуков и движений. Тэхён переходит от тихого писка на протяжный крик, утончающийся в сладкий стон. Идеальная мелодия для ушей Чонгука. Он довольно рычит, осознавая, что вместо гневного звучания наружу вытекает мурлыканье. Бархатное, раскатистое, ласковое. Совершенно неуместное, если посмотреть на них со стороны — два сцепившихся по-собачьи животных, — но идеально подходящее для них. Тэхён кончает в бесконечный раз за ночь, и в ладони Чонгука распускается чужой узел. Он понимает, что они достигли необходимого состояния, и отпускает себя. Заливает сперму в тугую дырку, а потом затыкает уже своим узлом. Было лёгкое опасение, что не получится, но запах вокруг такой насыщенный, как будто тут не один, а два альфы в гоне, так что узел разбухает без особых проблем. Собственный оргазм проскальзывает вдоль позвоночника слабой искрой и оседает где-то в районе копчика. Чонгук и не заметил бы, не закупорив он задницу Тэхёна. Тело приятно гудит, но больше удовлетворения приносит вид. — Ну точно разрушенная омега, — сыто говорит Чонгук, оглаживая ладонью раскрасневшуюся ягодицу. Сминает мягкую плоть, сжимает, оттягивает в сторону, чтобы увидеть стык члена и ануса. Узел закрывает большую часть, но нежный край кольца мышц всё равно привлекательно выглядывает. — Понесёшь от меня, а? — Я, блять, не омега, — чеканит Тэхён, слабо оборачиваясь. Он дёргается как-то резко, порывисто, двигает кулаком не слишком удачно, и несчастный диван под ними действительно складывается. — Бля… Чонгук едва успевает подхватить Тэхёна под живот и притянуть к себе. Для этого приходится отпустить и узел, и задницу, но лучше так, чем позволить упасть на отвратительно пыльный пол. — Сука-а-а… — Тэхён устало стонет и решительно откидывает голову на плечо Чонгука. Замирает. Восстанавливает дыхание. Ничего не спрашивает и не говорит. В этом повисшем молчании улавливается гнетущая недосказанность. Им определённо надо как-то решать, что делать дальше. Чонгук недовольно поджимает губы. Зарывается носом в спутанные волосы Тэхёна, шумно вдыхает насыщенный — их смешавшийся — запах и впервые не знает, что делать. Молчит. Ждёт, когда узел спадёт и сперма окончательно зальёт их форму. За одно это они точно получат выговор, если… если их поймают. Можно обратиться к капитану Мину до того, как отчитываться полковнику. Вдруг получится привести себя в порядок и остаться незамеченными? — Когда у тебя гон? — спрашивает Тэхён, напрягаясь в объятьях. Узел на его члене постепенно опадает, позволяя головке плавно опуститься вниз. У Чонгука пока держится. — А что, хочешь опять подставиться? — Хочу нагнуть тебя в ответ. — В твоих мечтах, — посмеивается Чонгук. Морщится на то, как неприятно ветер скользит по коже, и нехотя отстраняется. — Через полтора месяца. Тэхён кивает. Ничего не говорит, когда Чонгук расцепляет их и обтирает задницу. Не бросает едких комментариев, когда ему помогают одеться и привести форму в подобие приемлемого вида. Смотрит, правда, долго и внимательно. Прожигает взглядом до самого сердца. Грустно улыбается. Жалеет? Пропитывается ненавистью? Чонгук стискивает зубы, не позволяя неуместной нежности вытечь наружу. Они никогда не были друг с другом ласковыми, максимум прикрывали спину, подтверждая доверие действиями, а не словами. Может, и сейчас стоит поступить так же? Помедлив, Чонгук подходит ближе, опускает ладонь на плечо и крепко сжимает. Скользит вверх — к шее, а потом резко тянет на себя для поцелуя. Не самого уместного после всего случившегося, но… Тэхён отвечает.