Гори, исповедь невиновной

Ночь. Зимняя ночь. Два часа. На монастырь падает свечение луны. Хотя может будет правильнее сказать свет солнца, который отражает луна и доносит до стен места исповеди. Большая комната, хотя скорее зал, погружён во тьму из-за отсутствия окон. О свете я знаю, потому что видела. Большой зал для наказаний. Для исповеди грешных душ, для раскаяния. Это место раскаяний, но на мне висят кандала. Они не дают мне сделать и шагу. Я лежу. На мне раны, нанесённые кнутом. Раны болят, всегда болят. И даже если я забуду, они напоминают о себе, стоит мне пошевелиться. Больно? Больно. Легко сказано, но бывало и хуже. Хуже, когда тебя заставляют переступить через гордость и ставят на колени. Хуже, когда тебя отдают сюда, — в место исповеди — а тут уже убивают. Тебя убивают морально, душевно, физически. Всеми способами, но не так, чтобы ты умер по настоящему, хотя по настоящему в такие моменты ты умрёшь только в своей голове. О да, в реальности ты будешь молить о смерти, о упокоении, которого недостоин и не заслужил, ведь тебя сюда отдали за что-то. Каждый вечер тут — исповедь. Ты молишься. Молишься, молишься, молишься. За то, что сделал. Ну или не сделал. Может, тебя оклеветали, а может и нет. Это известно лишь тебе и Богу. И я лежу. Что я сделала не так? Может это наказание было за несъеденный обед, а может и за постиранное бельё, которое я уронила на землю. И всё равно за что-то я была наказана. Боль только физическая. Душевная давно ушла, — года два назад — когда меня здесь заперли. Это место безумных фанатиков религии, которые возомнили себя карателями. Но разве не только Бог может карать? Пусть я попаду в Ад, пусть в Рай, что маловероятно, — всё одно. Я буду мучиться до конца, даже если не заслужила. Кому не без разницы, кто что заслужил? Здесь все — грешники: те, кого бьют и те, кто бьёт. Все мы связаны кандалами. И грехом. Я пытаюсь заснуть, но боль не даёт мне этого сделать. Я давно научилась игнорировать её, но сейчас мне было особенно больно. На спине раны: старые, новые. На ранах молитвы, которыми из меня пытались выбить грех. Но мой грех не выбьешь. Это правда. Хоть и лгу я часто, но с этим не шучу, а потому не лгу. Не лгу, что была рождена зря, не лгу, что ни на что не годна, не лгу, что зря жила, живу и буду жить. Хотя скорее не жить, а выживать, ну или существовать. Я завязана по рукам и ногам и никогда не выйду из этого места. Мне предначертано страдать до конца дней. Мне предначертано пробыть здесь долгие годы — до моей кончины. А может и не долгие, а может и не годы вовсе. Может сегодня последний день, когда я могу открыть глаза и посмотреть на уродливый мир. Хотя скорее не мир уродлив, а люди. Но нет. Это не последний мой день. Несмотря на боль и холод, который окутывает меня, я засыпаю и просыпаюсь. Как бы прискорбно это не звучало, но я просыпаюсь. Просыпаюсь из-за звука цепей, когда отпирают двери зала исповеди. В комнату заходят два надзирателя и кладут возле меня обед — рассольник и пресный чай. После они отпирают кандалы на руках, дабы я могла взять ложку в руки и поесть. Мне даётся это тяжело, но когда было легко? Рассольник и чай слишком безвкусны; попадая всё это в пищевод, я не чувствую насыщения, хотя лёгкий голод это утоляет. За два года я достаточно сильно потеряла в весе из-за постоянного недоедания, хотя какие-то силы и энергию этот безвкусный рассольник давал. После обеда отпирают и кандалы на ногах и приказывают в молчании следовать за ними. Меня ведут в ванную комнату, если её так можно назвать. На полу, в углах и на стенах ванны плесень. Из гигиенических средств лишь хозяйственное мыло. Им нужно было мыть всё: тело, голову. Иногда, в качестве наказания, этим мылом заставляли мыть язык. Обычно такое наказание давалось за плохие сказанные слова, вроде нецензурных или обсуждения кого-либо из вышестоящих. Хотя общаться тут с кем-то — рисковая затея. Одно неправильное слово — на тебя уже донесли, ради каких-то поблажек. Надзиратели ложат на пол классическую сорочку. Напоследок мне бросают "Пять минут. После направляйся в Молебный зал." и уходят. Молебный зал. Место, где тебя прощают за грех, после твоего наказания. Там ты клянёшься, что больше такого не повторишь; если они услышат в твоём голосе дрожь, неуверенность и ложь, то казни не избежать. Первые три раза за ложь ты отделываешься лишь наказаниями, а если после этого не научишься скрывать тревогу, страх и ложь, то казни не избежать. Публично быть заживо закопанным — значит нацепить на свою душу метку изгоя, и не получить даже шанса попасть куда либо — в Рай или Ад. После этого, по словам вышестоящих, ты попадаешь лишь в Небытие. Твоя душа остаётся бесконечно блуждать во тьме, и никогда не найдёт покоя. Но я в это не верю. Я и в Бога уже почти не верю. Был бы Бог, помог мне и присутствующим в этом месте "грешным" людям. Но никто не приходит на помощь, никто не обращает к тебе свой взор, дабы глас пронзил тебя и донёсся словами "Ты перестанешь страдать, я тебе помогу". Нет, ни за что. Ни разу не слышала я такого, чтобы Бог обращался к простым смертным. Приняв душ, я иду в Молебный зал. Ноги холодные, словно железный столб в зимнюю стужу. Хоть сейчас и зима, но снега нет. Тёплый край, а значит на улице лишь низкий градус и холодный ветер. Хотя снег я люблю. В детстве я жила в месте, где снега было немерено. Он похож на пух, — такой же лёгкий — хотя сказать то, что он мягкий, я не могу. Наоборот, он напоминает стекловату. Маленькие осколки снега впиваются в кожу до того, как растаять. Но это почти не ощущаемо. Хотя, если взять побольше снега, — с кулак — то он и правда станет походить на пух ещё и мягкостью. Тогда он будет только обжигать руку холодом, хотя это и не так страшно... Молебный зал. Я пришла. Открывать большую деревянную дверь мне не приходится — возле неё стоят два надзирателя (уже другие), которые открывают дверь. Что же, пора лгать. Ложь. То, что знакомо здесь каждому — ложь. Мы лжём всем, с кем общаемся, кого видим. Да что уж там, мы лжём сами себе. Это как "Если хочешь обмануть врага, сначала обмани товарища". Только товарищ тебе здесь — ты сам. На твою сторону не встанет никто, ведь желание защитить себя — дороже. Но я понимаю их, ведь они хотят жить. Заходя в Молебный зал я оглядываюсь. В нём находятся все "окутанные грехом" и двое вышестоящих. Сегодня это Лютер и Мария. Мария — невиданной красоты женщина, почти всегда она снисходительна и делает вид, что не замечает ложь и страх в глазах грешников, а Лютер... Лютер — само исчадие, если он есть, Ада. За любую оплошность — наказание. И от того, кто сегодня меня будет прощать, зависит моя жизнь. Из семи раз меня не прощали только два. И эти два раза это был Лютер. Если сегодня Лютер будет меня "прощать", то конец. За два раза он меня не простил. Не думаю, что сегодня он захочет быть милостивым и ко мне снизойдёт его жалость. Я останавливаюсь у алтаря и опускаюсь на колени. Сзади меня окружают "грешники", спереди два вышестоящих, находящиеся на возвышенности. Я смотрю в пол. Пробегаюсь глазами по неровностям, трещинам и разным узорам. Я думаю обо всём, кроме совершённой оплошности. Самовнушение начинает работать достаточно хорошо, чтобы я начинала чувствовать, что мне правда жаль. Умом я понимаю, что мне не жаль, ведь я толком не разобралась, за что мне это, но чувства уже на полную кричали "ЖАЛЬ! МНЕ ПРАВДА ЖАЛЬ!". Фух, ладно. Пора. — Ты, грешница, недостойная существования в этом мире, но мы приняли тебя такой, какой ты есть... Это не Мария. Все мои надежды разбились вдребезги после услышанного голоса. Тело уже начинает трястить. Я стараюсь смотреть в пол и не думать, но как об этом не думать? — ...Мы приняли тебя, напоили и накормили, когда от тебя отвернулись все. И ты отплатила нам вчерашней оплошностью, уже седьмой на твоём счету, но я не теряю надежд, что ты осознала свою ошибку и сейчас извинишься. Лютер смотрит мне в затылок. Я не вижу, но чувствую это. Его глаза будто презрением и ненавистью выжигают на мне "Лжец", "Грешник" и "Отродье". Сейчас не время метаться туда сюда, надо собраться. Секунда, две, три. Через пять секунд после его речи я заговариваю. Но это была ошибка. Нужно было говорить через восемь, а то и десять секунд. Но я говорю через пять, отчего голос в начале дрожит. — Я, окутанная грехом Ями, извиняюсь за совершённую мной оплошность. Клянусь, что это была моя последняя ошибка. Бог мне судья и будущее — я попаду в ад, а пока я здесь, то буду стараться и работать ради Господа. Прошу меня простить, пресвятой Лютер. Теперь его очередь молчать. Секунда, две, три. Он тоже отвечает через пять секунд. Это намёк, что я могу попрощаться с жизнью. На что я расчитывала? — Да, Ями, это была последняя совершённая тобой оплошность. В твоём голосе я не слышу ни намёка на искупление, лишь ложь. Завтра в полдень ты покинешь нас — будешь публично закопана. Надзиратель Карма отведёт тебя в комнату покинувших. Вставай и следуй за ним. Сейчас же. Что? Завтра? Завтра зима. Нет, завтра не просто зима. Завтра новый год. Серьёзно? Лишь увидев новый год, я попрощаюсь со внешним миром. Быть живой в могиле... Я пытаюсь распробовать на вкус эту фразу, но... Нет. Не хочу. Никогда не хотела. Я хочу жить. Хочу. Слева ко мне подходит надзиратель и в немом молчании ждёт, когда я поднимусь. Молчит не только он. Молчат все. Все переживают, как бы им не досталось, а то, что я исчезну, их не волнует. Я их понимаю, но не могу простить. Я встаю и, смотря в пол, иду в комнату покинувших, ориентируясь по идущему впереди надзирателю Карме. Карма. Прямо как карма, которая настигает плохих людей. Как только мы перешли порог комнаты покинувших, надзиратель останавливается и поворачивается. Я смотрю на него. Надежд нет, лишь отчаяние. Кожа бледная, волосы чёрный, а по лицу, рассекая левый глаз, расползается тёмный шрам. Он молчит, но руками указывает на шкаф. (В комнате покинувших есть кровать с матрасом, постельное бельё и подушка. Из мебели туалетный столик, стул и шкаф.) Я открываю шкаф. В нём канистра, достаточно большая, и спички. Канистра. Спички. Ответ выстраивается в голове сам собой. — Зачем? Карма молчит. Он не хочет говорить или не может? Не важно, ведь в ответ на это он лишь кивает, будто прочтя мои мысли и подтверждая мою теорию. Одними губами он говорит "Сожги до тла". Сжечь. Я киваю. Он кивает в ответ и уходит. Сжечь.

***

Ночь. Двенадцать часов ночи. Я Спускаюсь со второго этажа по окнам. Спички в зубах, канистра в руках. Сжечь. Надо сжечь это чёртово место. Спустившись, я обливаю входы, окна и края монастыря бензином и поджигаю. Сердце стучит так, будто сейчас пробьёт грудную клетку и разорвётся. Пульс учащается. У находящихся там выход один: прыгать с других этажей. У находящихся там исхода два: сгореть заживо или разбиться. Хотя итог у всех один — смерть. Это карма. Пламя. Такое яркое и большое. Я уверена, оно отражается в моих глазах вместе с ликованием. Адреналин бушует внутри. Или это сердце так сильно стучит? Не знаю, всё равно. Я бы хотела смотреть на этот огонь вечно, но не могу. Он заполоняет место стен исповеди, душевную тюрьму — монастырь. Крики. Я слышу крики. Услада для ушей, которая пробирает до костей и обвалакивает голову. Тепло. Теплом от монастыря несёт сильно, поэтому нужно убираться. Нужно убежать от этого тепла, которое ни тело, ни душа не хотят воспринимать. И я бегу. Я срываюсь с места и бегу к лесу. Не знаю, по какому направлению нужно идти, чтобы быстрее добраться до хоть какой-то деревушки. Выбирать долго не приходится — бегу в сторону луны. Бегу. Бегу. Бегу. Но бежать со временем получается с трудом; несмотря на свечение луны, на земле плохо проглядываются ветки и корни, о которые я спотыкаюсь. Я бегу, потом иду, потом ковыляю. Мне нужен отдых от всего, что произошло. Я сажусь на землю, прижимая ноги к груди; поднимаю голову и смотрю на луну. Завораживающе красивая, холодная. До меня доносится сквозь пустые кроны деревьев свет луны. Да, свет луны.