Час волка

Тьма сгущалась, как предчувствие беды, и лишь костер, вокруг которого выстроился сброд, взял на себя роль освещать крохотную центральную улицу маленького городка на северо-западе США. Нил стоял неподвижно. Оконемевшее тело не давало ему ступить ни шага. Казалось, кровотечение в его совсем юном для вампира организме прекратилось. Стоявши в толпе, он смотрел на огонь перед собой не дыша. В толпе, которая собралась, дабы повидать собственными глазами, как сжигают бедную женщину, на вид лет сорока - хотя «бедной» она была лишь в глазах Нила. Грязные людишки так и наровились вытолкнуть его, но он стоял непоколебимо. Они были укутаны своими ужасными мыслями, своей уродливой душой и глупым разумом, потому и грязные. Его рука сжимала кожу на запястье второй до синих гематом, которые покажутся через время. Гематомы совершенно не пугали его. Он видел их на своем теле множество раз, благодаря матери. Она избивала его всем что попадёт под руку за любое взаимодействие с кем-то породы человека, которое пересекало границу «здравствуйте». Намного больше его пугало то самое «через время», кое он еще совершенно неизвестно как проживёт и проживёт ли вообще. От этой мысли у него пробегал рой мурашек, покрывая всё его тело. А хотел ли жить сам Нил? Он не задавался этим вопросом, но жить и никогда не сдаваться велела ему мать. Страх, страх, страх. Сейчас он испытывал только это. На миг он увидел не свою мать привязанную к столбу, а самого себя. Он чувствовал как давит верёвка, как его тело парализует от жути, которая заставляет Нила не двигаться. Дышать становится невозможно. Отдаёт вонью горевшей плоти. Он жмурится, стараясь держаться на ногах, стараясь не подвести самого себя. Мэри постепенно исчезала в ярко оранжевом свете. Пламя укутывало её тело, как одеяло. Улицу заполняли довольные возгласы. Люди радуются смерти его матери на глазах у её сына, хоть они и не подозревают этого. Ему становится тошно. Мэри не умоляла остановиться. Она не просила о пощаде, даже будь привязанной к деревянному столбу настолько сильно, что шансы на спасение достигали нуля процентов. В ту ночь она смотрела на Нила, когда её схватывали так называемые "охотники на нечисть". Смотрела на него, когда её привязывали грубой верёвкой, что царапала кожу, будто мелкие занозы прятались в каждой нити. Узлы затягивали крепко — без жалости, без слабины. Она смотрела на него, когда пламя было совсем близко, когда смерть её почти догнала. С начала казни до самого её окончания, когда от Мэри остались лишь потроха, она впилась в Нила взглядом так же сильно, как упырь впивается в свою добычу, вжимаясь в трахею, постепенно ломая её с хрустом. Он понимал, что она хочет этим ему сказать. На случай, если её поймают, она выстроила чёткий план для своего сына и заставила вызубрить его наизусть в его последний день рождения, проведённый вместе с ней. Она будто предвидела случившееся этой ночью. Он не был удивлён таким подарком на своё 19-летие. Он знал, что рано или поздно она составит этот план и вручит в его руки, покрытые многочисленными шрамами. Дядюшка-священник тушит костёр ведром воды, когда тот прогорел нужное время, за которое от Мэри не осталось ничего, кроме костей. Этот же дядюшка и собрал народ здесь, чтобы посмотреть, как чудовище сжигают. От его мамы не остаётся абсолютно ничего, с чем бы он смог поговорить, к чему бы смог прижаться. От его самой сильной, по его мнению, мамы остались лишь отблески ненависти в глазах людей, которые прыгают от радости, когда видят её почерневшие кости. Желудок скручивает от желания вырвать собственные кишки, когда он видит останки. Его трясёт от страха, от жути, от понимания, что он остался совсем один. Трансцендентность достаёт и его. Он сомневался, что остались ещё события, которые могут вызвать у него панический страх. У него сводит икры, боль отдаёт в другие части тела. Колени начинают судорожно дрожать, и он чуть ли не падает на них, но какой-то мужчина, стоявший по правую руку от Нила, хватает его, поддерживая, чтобы тот не упал. — Чего ж ты, сынок? — окликает Нила мужчина, прижимаясь к нему ближе. Он, судя по всему, работал на местном рынке продавцом рыбы, потому что как ещё объяснить вонь селёдки, которая от него исходила? У Нила застрял ком в горле. «Сынок» — нет. Он больше никому не сынок. Он сдерживается из последних сил, чтобы не огрызнуться на мужчину, не рассказать ему, как зверски и дико убили его мать только что. Перебарывая себя, он всё же упирается ногами в землю. Мужчина, кинув на него странный взгляд, освобождает его от своей хватки и отходит подальше. С приходом конца мучений его матери он впервые нормально пошевелился. Опомнившись, Нил сунул руки в карманы своих брюк, купленных матерью два дня назад по случаю удачной жертвы Мэри. Мать при нём обыскала сумку трупа относительно молодого мужчины и вынула оттуда несколько купюр номиналом в тысячу долларов. Они не только питались кровью людей, но и частенько обкрадывали их. Мэри нигде не работала и Нилу запрещала, боясь виктимизации. Излишняя коммуникация с обществом подвергала их большому риску. Наконец, нащупав листик, вырванный из календаря, на котором Мэри написала схему его жизни после её смерти, он разворачивает его. Первое, что бросилось в глаза Нилу, это надпись, выведенная аккуратным каллиграфическим почерком матери: «План на случай, если я умру» По всеобщему мнению местных жителей его родного, насколько это было возможно для Нила, города, их с Мэри семья была крайне подозрительной. Мэри никогда не разговаривала с соседями, с коими они делили обитель, даже тогда, когда те обращались к ней. Её речь по отношению к ним останавливась на одном скудном приветствии, обаче и то вещалось далеко не всегда. Так как Бентон - это маленький город, и все друг друга знают, проживающие зде склонны к пересудам и частому обсуждению остальных. Когда Нил был ещё ребёнком, им с матерью пришлось переехать из города его рождения - Балтимора - из-за его отца, Натана, кой был никем инным, как человеком, как и Мэри до определенного времени. Натан и Мэри встречались три года, после чего повенчались. Счастливой семейной парой они пробыли еще примерно такой же промежуток времени, однако крахом всему стал её двадцать седьмой по счету день рождения. День, что должен был принести новые счастливые воспоминания в жизнь ещё относительно молодой женщины, обернулся болью, кровавыми следами, уродливыми выпуклыми шрамами на шее, синяками от хватки на запястьях и ярым недовольством мужа. Она до последних секунд жизни помнила его холодный взгляд, устремлённый на неё, когда он узнал от старой женщины-прислуги, занимавшейся уборкой в их доме, что его супруге в день её праздника пришлось быть отданной кровопийцу, кой жадно впивался в нежную кожу Мэри острыми зубами, рвя с треском её сухожилия. Луна нежно обводила всю спальну своим зрением. Сквозь её ласковый свет были видны лишь яркие пятна на простыне возле головы девушки, однако она даже не могла разглядеть их цвета, понеже темнота разрасталась, не обращая внимания на лучезар. Хотя было очевидно, что сия жидкость была ничем инным, как кровью. Жуткое существо столь резко отпрянуло от её измученного тела, вследствие чего раздался ужасно тягучий скрип кровати, явно не новоявленной, купленной на первую зарплату мужа после месячной работы в организации, кою возлюбил по разумению Мэри. От громкого, до боли в голове, звука, она отвела взор в другой угол тесной комнаты. Её внятие наконец обратилось на отвратную старуху, что воочию пребывала здесь чрезмерно долгий срок, она же слыла их домработницей. Надо полагать, что та пришла на странный шум и скрежет, игда вампир душил Мэри. Старая вымолкла и взирала на чадо девечье так, яко не она в сию годину дрожала от страха, лежа на окрававленной одре, а и былася тем самым сущим злом, что выжало из неё все соки. Вдруг с грядущем порывом отся, где воздревала тлетворная нечисть, пролетел ветерок, сладостно поглаживающий коленки жертвы. Нечестивый вурдалак канул прям на очах у присутствующих в комнате. Обращение проходило всю ночь. Баба пробыла рядом с Мэри до восхода солнца, однако многословной она не была, лишь изредка озвучивала свой неистовый страх вздохами да стенаниями, игда дева терзалась в неистове, дрожжа, только ныне не от жути, а от боли в грудной клетке, коя с каждой секундой вязко растягивалась по всему телу. За окном светило яркое солнце, кое обволакивало всё помещение собою. Мэри с трепетом разглядывала себя у зеркала. Бледная кожа, прилипшая к скелету, не свисающая ни в едином месте лица, пухлые, налитые кровью губы, большие, почти бесцветные глаза с мутным взглядом и округлыми фиолетовыми синяками под ними и наконец, клыки, кои совсем немного выглядывали из-под верхних уст, чуть прикусывая нижние - всего сего было достаточно, дабы узреть изменения и помыслить неладное, однако Натан никогда не считал состояние своей супруги за уважительную причину отвлечья от своих обыденных занятий. За утренней трапезой бабуля, подающая пищу на стол, едва задержала свой взор на Натане, после чего прошептала ему на латыни, кою, к великому сожалению, Мэри не ведала. Мужчина прищурил глаза, переместив свой стеклянный, как у трупа, взгляд на девушку. — Почему ты не сказала? — держа долгий взгляд на Мэри и не собираясь его отводить, промолвил он, довольно сдержанно, аки же напряжение в его голосе услышал бы даже глухой. С тех пор преломилось в их отношенях с Натаном всё, даже его взоры на неё изменились. Мэри же с отчаянием надеялась, что по рождению младенца всё возвратится, и жизнь пойдёт, яко прежде, забывши то, что она ныне — жалкое животное, коему ежечасно требуется свежая кровь. Мнилось ей, что станут они семейством показательным для остальных. Аки же вышло вовсе не так, как чаяла она. Малыш явился на свет вампиром. Натан был чрезвычайно зол, и понеже в больнице уже узрели неестественно зримые клыки у младенца, вознамерился он сделать всё возможное, дабы невидимо истребить своего же ребёнка, а потом вещать, мол «врачи недоглядели, малец умер, задохнувшись во сне подушкой». Побродив по пунктам плана, будто не зазубривал их напамять в тот же день, когда тот был ему предоставлен, до того, что помнил на бумажке каждый бугорок оставленный после попадания на материал капель влажной крови, он словно убедившись, что в тексте не изменилось ровным счётом ничего, завернул свёрток обратно, попутно убирая назад в карман. Ночь хранила в темноте Нила, как секрет, коий никто не имел воли узнать. Лицо, что было истощенно, а кожа тонка, почти прозрачна, крылось под темно-фиолетовой шляпой «федóра». Поправив её, опуская козырек еще более вниз, он побрёл к неасфальтированной дороге. Автомобили проезжали здесь крайне редко, а в темень поймать кого-то было почти невозможно, однако через достаточно долгое пребывания у дороги всё же показалось тёмно-красное Packard One-Twenty. Машины подобные сией нечасто встретишь на просторах неприметного города. Вытянув руку вперед, показывая знак «голосования», проезжающей машине, он напряг всё своё зрение, в надежде разглядеть буквы на номерах, кои указывали на штат, в котором был приобретен Паккард. Проезжающий остановился напротив юноши, что странно. Тот не теряя времени и терпения человека за рулём, подбежал к окну, кое в тот же час начало опускаться, водительского сидения. Вскоре из него стала виднеться поначалу макушка, глаза, а после и всё лицо мужчины, на вид лет сорока. — Юнец, тебя подкинуть куда-то надо? — голос мужчины был низким с некоторой, едва слышной, осиплостью в нем, коя появилась, скорее всего, занеде курения сигар, запах коих стал источать и попав в нос Нила, начал неприятно сковывать возможность дышать, как только отворилась щель меж стеклом. — Да, мне в Пенсильванию, город Сентраллия. — ответил тот, чуть хриплым голосом, пытаясь справиться с слюной в горле, что осела там вместе с крупицами дыма, коий он вдыхал, приближаясь всё ближе к салону, наклонился к собеседнику, сиебы ради лучше слышать и видеть его. По лицу мужчины стало ясно, что такого ответа он не ожидал, ибо от удивления развёл брови ко лбу, слегка приоткрыв рот. — Ну, прям туда я тебя, конечно, отвезти не в силах. Я направляюсь в Вестервилл. По существу, до Колумбуса и оттуда до Сентраллии, если не осведомлен, ехать равное время, так что я могу тебя отвезти до него, а там уж словишь кого-то, кто довезет через оставшееся расстояние, пойдёт? — кочнув головой вперед, в роли вопросительного жеста, на последнем слове фразы, он уставился на парня. Нил спешно посчитал, каковы шансы того, что в Колумбусе найдётся человек, коий доставит его в нужный город, аки же быстро убрав замешательство и слегка протянув букву «э», он всё же помотал головой в знак соглашения и изрёк. — Я заплачу по приезде. Мужчина наклонив голову набок, внимательно глядел на него. — Нет, не нужно, — Он продолжил смотреть на Нила, а после сего, как увидел на лице того недоумение, продолжил. — Я никогда не беру деньги с тех, кого подвожу, будь этот путь устремлён до магазина через пятсот футов от места положения или до другого штата, разницы нет. Едучи вперед к Колумбусу, он стал всё ближе ощущать смерть. Когда он был мал и они с Мэри находились в бегах, переезжав с одного места в другое, он впервые увидел Стюарта – брата Мэри. Это было в Сентраллии, куда он сейчас и направлялся. Нил будучи еще мальчиком, запомнил его широкоплечим мужчиной с щетиной, ростом примерно под пять футов, одиннадцать дюймов и добрыми глазами. Брат с сестрой были в хороших отношениях между собой, тем не менее информацию почему они бежали от Натана, она утаила по неизвестной для Нила причине. Уже потом, незадолго до смерти, мать ему поведала о работе своего брата. Оказалось, что тот самый широкоплечий мужчина с щетиной, ростом под пять футов, одиннадцать дюймов и добрыми глазами, занимался вещами связанными с духовными припаданиями к ногам самого сатаны и поисками лёгкой жертвы для дьявола, за убийство которой вполне можно остаться безвиновным. Приход в мир клыкастых чудовищ, облегчил Стюарту задачу с его внутренними стенаниями. За убийство второй степени наказание варьировалось от пятнадцати до двадцати пяти лет, однако как только выяснялось, что жертва есть вурдалак, срок снижали до нуля, даже могли торжественно вручить грамоту за верное содействие блюстителям закона. Он не смыслит, почему мать занесла в план этот бред. Почему ему надлежало двинуться именно туда? Между тем он обещал ей, что не будет спорить, вместо того, чтобы пошагово следовать плану. Он сказал, что его зовут Джек. Мужчину за рулём зовут Джек. Нил лишь туманно кивнул на его представление и только через пару минут, когда осознал, что от него чего-то ждут, назвал свое ненастоящее имя в ответ. Им приходилось скрываться, так что и у него, и у Мэри были поддельные паспорта, по последнему он звался Нилом Джостеном. Рассвет. До Колумбуса оставалось около пяти часов езды. Так как водитель, как и сам Нил, не спал всю ночь, они совместно решили остановиться у обочины для сиесты. Нил попытствовал утаить свои переживания касательно того, что находясь наедине с почти неизвестным ему человеком, он, в бытии нежитью, подвергает себя опасности. Страх твердел внутри разума, как комок застывшего свинца, осевший на дне души и не дающий вдохнуть полной грудью. Он смог заснуть только после того, как удостоверился, что его окрестник уже это сделал. Остальное время, они добирались в бессмысленной болтовне о наилучшей толщине весла, о нелепых историях, связанными с туристами, коим случайно подсказывали дорогу неправильно, о глупейших анекдотах, какие обычно рассказывают тебе соседи по купе в поезде. По приезде, Джек по просьбе Нила, высадил его на парковке для дальнобойщиков, а сам отправился дальше. Прежде чем стучать в окна фур и донимать людей, спрашивая их дальнейшее направление и, если оно нужное, проситься поехать с ними, он перешёл нерегулируемую дорогу и пошёл к заманчивому ларьку, где, по всему сведению, должны были продаваться сигареты и всякая дребедень в виде карамельных лакомств и желеированных сладостей. Постучав в маленькую дверцу, за коей находился продавец, он осмотрел цены на дряхлом, жёлтом листке, приклеенному рядом с окном. Вскоре в отверстии показалась упитанная, круголицая барышня с волнистыми русыми волосам и выражением лица, словно Нил не захотел что-то купить и ради этого постучал, а вторгся в её дом без разрешения. — Мне пачку Camel, — он показал пальцем на упаковку сигарет, которые ему нужны. Женщина молча повернулась и, отыскав надобное, пробила товар, озвучивая цену. Расплатившись с ней, он двинулся обратно по перекрёстку к дальнобойной стоянке. Подойдя сразу к первой машине, у которой стоял мужчина, Нил поздоровался и спросил в какую сторону тому надо. Ответ его не устроил, потому он вежливо извинился и стал расспрашивать поочерёдно остальных. Один из дальнобойщиков, всё же направляясь в нужную сторону, согласился подвезти парня за небольшую плату. Усаживаясь на сидение, они представились друг другу, а после все шесть с половиной часов провели в тишине. Оныя разпрощались на одной из заправок, понеже дальше Бобу нужно было в чуть другую сторону. Около трёх миль до города Нил преодалел пешим ходом. Проходя невысокий деревянный столб с табличкой, прибитой к нему, где было написано «Сентраллия», он остановился на минуту, решая что ему делать дальше. Сыскать эту сумрачную обитель, где хоть кто-то обитает, было наверное не совершне сложно, среди города, коий принято считать нежилым со дня подземного пожара в угольной шахте, однако всё же среди города, в котором не ориентируешься совсем, искать одно здание, кое сам в глаза видел лишь однажды, лет пятнадцать назад, было сомнительной идеей. Впрочем, доверяя словам его матери, чтобы найти монастырь, требуется, взяв компос, стать вперёд лицом к надписи и пойти на север. Сворачивая с дороги на спуск, он тяжело передвигал конечностями после пройденных миль, неудобной шестичасовой поездки в практически одном положении и некомфортно проведённой ночи в тесной машине. Зимой темнеет раньше, и сейчас Нилу это служило препятствием. Сентраллия есть более склонной к осадкам, нежели Южный Иллинойс, что приходился ему домом последний год. Благо по дороге к Колумбусу водитель Джек предупредил его о погодных условиях там, потому Нил достал со дна сумки чёрное потрёпанное пальто, ещё пребывая в фуре. Он ступал тщась не делать остановки, по крайней мере, каждые десять секунд, дабы успеть добраться до Стюарта, пока темнота полностью не овладела всем городом. Мышцы ног сводило, руки произвольно болтались по обе стороны. Нил время от времени напрягал правую, когда небольшая сумка начинала спадать с плеча. Он проходил через негустой хвойный лес, пеша по его усыпанными белым снегом тропьям, выходя на выложенную камнями дорожку, что по надежде Нила, вела его к месту назначения. Он пытался не думать о боле в теле. Вскоре пошёл снег. Мелкие снежинки хлопьями летели с необычайной скоростью, мешая Нилу идти, несясь так, яко их сыпал кто-то с неба, просеивая через сито как муку. Он обхватил пальто обеими руками, натягивая больше на тело, не давая ему слететь. Был риск пасть от бессилия на землю и умереть. Весомый риск. С каждым пройденным шагом казалось, что последующий будет последним и он упадет прямо в грязь, что таилась под белоснежным одеялом, но последнего не наступало. На протяжении всей своей жизни ему приходилось бороться за неё. Он вгрызался зубами в землю, прогрызая до гранита, пока тело не пронзит резкая судорога и оно не обмякнет после резкого перенапряжения. Он всегда выживал и не сомневался, что и сейчас докажет своё бессмертие, кое сам не ведал от чего взялось. То ли кровь лича в нём не даёт умереть, то ли он слишком желает жить, чтобы так просто уходить из мира сего. Он знал, что переживёт сугробы, холод, боль, аки же не мог знать, какая участь его ждёт, когда он всё же переступит порог того, к чему добирался. Глаза его смотрели под ноги, им незачем было подниматься. Нил следил за тем, как камни мелькают один за другим, когда он идёт, обаче и они вскоре перестали это делать. Дорожка оборвалась, а перед ним не появилось ничего, кроме блондинистой равнины. Теперь он мог следить за тем, как подошва оставляет за ним отпечатки. Мгла давно наступила и сквозь неё был слышен только скрип обуви Нила по снегу, его дыхание и предчувствие опасности. Через прилично долгий путь, он вышел на небольшую заснеженную поляну. Глаза всё больше слипались, как вдруг — свет. Свет! Что-то светилось, да так ярко, как не светится ни одна лампа. Лампы ни одного типа из существующих не могли дать такого сияния. Отворив глаза пошире и воздвигши голову ввысь, он наконец увидел огромный дворец перед собою, похожий на храм, церковь, монастырь, на всяк и ничто одновременно. Его украшали по особому вылепленные маскароны, они были сделаны с такой удивительной аккуратностью и вниманием к деталям, что с виду можно было испугаться настолько живых, выражающих разные эмоции, лиц. В некоторых местах вместо окон были разноцветные витражи, каждый со своим узорочьем и извязью. В них были зашифрованны моменты из некоих книг посвящённых сатанистической вере, один из таких он узнал — сцена жертвоприношения, утаённая в узорах, дословно повторяла формулировку из Grimoirium Verum, где описывался обряд призыва Люцифера на перекрёстке четырёх дорог. Нил читал сию книгу в один из дней, минувших в жилище без Мэри, когда ему было приблизительно десять. Он нашёл её в дальнем углу пыльной полки. Поскольку тогда его интересовали разные религии, их история, праздники и происхождения, он, не думая, сел читать. Это оказался гримуар, содержащий инструкции по призыву различных демонов. Нецыи ритуалы и сцены оттуда он помнил доныне. Сооружение было высоким. Его шпили тянулись вверх сечущими концами, покушаясь дотянуться до луны и пронзить её насквозь. Средь них стояли такие же острые, украшенные резьбой пинакли. Сумка давила на плечо и виделось, что она вот вот упадёт вместе с его рукой, перерезая его онемевшее плечо. Свет исходил изнутри монастыря. Он медленно подходил ближе, не зная как заявиться там и что изречь. Осторожно пробираясь по, покрытой толстым шаром льда, лестнице, что вела к двери, он хватал перила руками, не жаждая низложиться и проломить себе череп об твёрдый гранит ступеней, что скользили под его ногами, предательски поддаваясь каждому шагу. Достигнув до входа Нил заметил дверную колотушку рядом, неуверенно ухватившись за неё, он постучал три раза, делая отскок ею от деревянного покрытия. Ждать долго не пришлось. На пороге предстала дама, лет тридцати, довольно симпатичная, с очерченными линиями скул и подбородка. Она смотрела с неким изумлением и уже было хотела что-то сказать, как Нил опешил. — Доброй ночи, простите, что тревожу в столь поздний час, но не могли бы вы позвать Стюарта? — спросил он, стараясь скрыть все негладкости его мыслей ровным тоном голоса и вежливой манерой речи. — Если, конечно, знаете такового, — добавил он, опять ненарошно перебивая женщину. — Да... — Быстро опомнившись от легкого удивления, промолвила она. — Секунду, — поднимая указательный палец левой руки вверх, понеже правая упиралась в косяк двери, торопно промолвила она, затворяя её, оставляя Нила ждать на улице. Через минут пять, кои юнец терпеливо выжидал на улице, дверь повторно распахнулась и перед ним вырос всё тот же мужчина, коего он видел долгий промежуток часу тому назад. Мужчина явно шёл открывать незваному гостю не в настроении, это было заметно по его исказившейся в недовольстве гримассе. Окинув юношу быстрым взором, зацепившись им за глаза в его взгляде на долю секунды, что-то поменялось. — Твою мать, Нат! — Воскликнул тот, подскакивая ближе, однако когда Нил сделал шаг назад, по всей видимости, неожидая такой реакции, остановился. — Я теперь Нил. — в разрез рече успевшей вылететь из уст мужчины, произнёс он, оглядывая того. Понимающе кивнув, Стюарт отошёл назад, раздумывая над чем-то, аки хотел что-то спросить. — Мэри с тобой? — Нет, — Нил пару раз обернулся по сторонам, веря, что где-то здесь, вдруг из ниоткуда, окажется живая Мэри со своей теплой улыбкой, кою она нечасто носила на себе при жизни. — Она умерла. Стюарт уже не смотрел радостно или удивлённо. Он побледнел и губы его дрогнули, рвясь сомкнуться в ниточке. Он ождал малое время прежде, чем сказать что-то вновь. На его глазах начала образовываться пелена, кою он согнал быстро моргая. — Проходи. — мужчина уступил проход внутрь, отступая от двери. Как только Нил ступил за порог, перед ним открылось чёрное святилище. Алтарь, что возлежал в самом центре у стены, был обращён не на восток, как ведется в христианстве, а на запад. Рядом с ним стоял каменный престол, украшенный барельефами демонов. Далее от этого тянулись ложи, чтобы можно было слушать «службу» сидя. Чуть поодаль виднелась статуя Бафомета, надписи на руках которой образовывали алхимический девиз «Solve et Coagula». Правой рукой, согнутой в локте и направленной вверх, на коей было выведено «Solve», она показывала два пальца — указательный и средний, поднятые к высокому потолку, а левой, где красовалась надпись «Coagula», держала канделябр с красными свечами, ведя в сторону какой-то комнаты. Пока мужчина затворял двери, Нил успел осмотреться. Зал просторный и на дивование не заставлен никчёмной мебелью, как это обычно бывает, когда людям дают разгуляться в плане интерьера. — Мама сказала мне, что в случае чего, я могу к вам обратиться, — рек он к Стюарту, обернувшись к нему лицом. — И она была права. — Тот одарил его тёплой улыбкой, смотря на юношу, как на своего собственного ребёнка, словно он потерялся, когда был мал, а теперь, спустя огромный промежуток времени, слава богу сатане, вернулся живым и невредимым, только уже взрослым. Еще секунду постояв, глядев на него, Стюарт вспять развернулся к женщине, коя первая отворила дверь Нилу. — Берта, выделим ему спальное место в шестой комнате. Насколько я помню, там одно ещё никем не занято? — Да, ты прав,— женщина кивнула тому и подойдя к двери вблизи той, в кою «ориентировола» сама статуя Бафомета, переместила внимание на Нила. — Пойдём со мной, — кочнув головой в сторону коридора, вид на который открылся, как только она дёрнула за дверную ручку. Берта оглянулась на Нила и, когда он подошёл к ней, едва ощутимо похлопала его по плечу. По обе стороне были расположены двери с обшарпанными римскими цифрами на них, обозначавшими порядок. Они остановились у одной из таких и Берта немедля распахнула её. Слышались только тихие сопения с кроватей, видимо, его будущих соседей. — Твоя, — понеже никого не разбудить, она не сказала, а скорее прошептала, указав рукой на одну из кроватей, а именно стоящую у окна, коя отныне принадлежала Нилу. Женщина робким движением достала из шкафа, стоящего на входе, постельное бельё и передала ему. Он не был многословен и лишь кивнул в жест благодарности, коий она приняла лёгким подрагиванием губ вверх. Она покинула комнату, не став мешать располагаться парню. Он не знал, как отреагируют спящие здесь на то, что проснувшись утром найдут в своей комнате какого-то рыжего юношу, коий спокойно спав, занимал кровать у окна и про которого они ни слухом, ни духом, ведь ни одну живую душу здесь не предупредили о его появлении. Тем не менее, он всё же устроился поудобнее на мягкой постели, которую быстро расстелил, стараясь не шуметь, и не так быстро, как хотелось бы, но заснул. Было около трёх часов ночи, игда до ушей Нила донеслись шорохи, аки же он минул вниманием, коего сие требовало, продолжив спать, изредка подрагивая от кошмаров, кои, как чудно б ни было, начали преследовать его с сией ночи. Солнце всходило, мягкое свечение ласково гладило комнату, пробираясь по всем поверхностям и тонкостям. Крепость не успев замереть, снова ожила. В каких-то её частях уже можно было чуять скрип дверей, топот обуви, разговоры на различных языках. Запах ладана витал окрест, едва зримый. Говор ходил меж людьми — дескать, упырям наносит увечья сией аромат, но неправда то скверная была, ведь для него ладан есть тем, что возвращает его домой. Так благоухала мать его. Запах жил меж кудрей её и в одеждах витал. Изредка он вспоминает, как в столь редких случаях, что можно было на пальцах пересчитать, мать его обнимала и он ловил этот аромат. Проснулся Нил от несильного удара, что пришёлся в бок. Он что-то слабо прорычал в ответ на действие, однако после осознания моментально вскочил, ища сонными глазами источник броска в него задрыпанной книжонкой. Книга с характерным глухим звуком свалилась с колен Нила на пол. Продрав глаза, он увидел перед собою светловолосого юношу, намного выше его, коий скорее всего совершил сией опрометчивый поступок. Он странно лупился, и взгляд его был недоброжелательным. Хоть Нил его и не знал, однако сам вид у того был наглым и многое молвил сам за себя. Позади него стоял тёмнокожий парень, что смотрел на Нила слегка прищурившись, яко пытается прочитать по нему всю его суть и кошмарное прошлое. Он выглядел довольно хорошо и казалось, не представляет собой никакой угрозы, в отличие от его собрата, коий через молчаливую минуту разглядываний друг друга первый заговорил. — Новобранец? — с вопросом он чуть подался вперед. Голос его был хриплым и проявлял настырность с некой дерзостью. — Ну... Тип того. — поначалу замешкавшись, тот всё же подобрал нужное выражение. Тот, что стоял поодаль тоже сделал пару шагов навстречу, от чего тому, что был ближе, пришлось слегка отступить влево. — Круто! Меня зовут Мэт Бойд, но, конечно, называй меня просто по имени. — его подозревающий в чем-то взгляд сменился дружелюбным, и с этими словами он подошел еще ближе, протянув руку для рукопожатия в связи с знакомством. — Я Нил Джостен. — произнёс тот, обхватывая руку нового знакомого. — Э-эй, дай мне тоже познакомиться с новеньким. — недовольно пробурчал парень за спиной Мэта, после чего они разомкнули хватку. — Я Сэт Гордон. — он подался вперед, тоже протягивая свою ладонь. — Да, а ты Нил, я уже услышал. — добавил тот, когда Нил начал размыкать рот, дабы повторно сказать своё имя. — Да, именно так. — со смехом ответил он, беря чужую ладонь в свою, сжимая. Игде Гордон сдвинулся в сторону, разжимая руки, Нилу открылся вид на старую комнату с четырьмя кроватями. На четвертой из них спал черноволосый юноша, зарывши руки под подушку и завернувшись в одеяло по самое горло. — Этот всегда долго спит, аки же по случаю того, что нам надо на завтрак, я, как заботливый товарищ, имею право его разбудить. — произнес Сэт, указывая на того, что мирно спал. — Он всегда его будит, вне зависимости от того, завтрак сейчас, обед, ужин, служба или просто кромешная ночь, в которую ему не спится и срочно нужен собеседник для ночных рассуждений. — объяснил Мэт Нилу, пока светловолосый быстро пробирался, минуя препятствия в виде тумбочек и разбросанных вещей, к невинной жертве.