Камушки

Последний камень нашей дороги — первый шаг для тех, кто придёт после

      Даниэль был чуть младше, совершенно не похожий на Матиаса, но до того к нему быстро и беззаветно привязанный, что старший омега просто не мог не называть Дани братом. Кровью они связаны не были. Здесь семьёй считались все, кто принадлежал жрецкой жизни, кто родился, вырос, пришёл к Семерым Северным Богам. Дани не отставал от Матиаса, Матиас любил его так же в ответ. Росли вместе, пусть и жили на разных этажах их большого дома – по возрасту их так расположили. Да и учились в разных местах.       Дани остался дома, решив заниматься тем, чему научили старшие жрецы – пел свои песни, копался в культуре своего заново рождённого народа. Матиас покинул дом, получив благословение Богов на путь врача. Простых дорог он не любил, пусть и был довольно прост душой при этом, поэтому учёба началась в военной академии, а будущее связало его жизнь с горячими точками и постоянной тяжёлой, практически волонтёрской работой.       Дани его ждал, всегда первым узнавая о будущих отпусках. Связь в командировках была редкой, поэтому всё, что оставалось младшему – в назначенный час являться в аэропорт за братом, одетым всегда не по погоде и несущим за собой довольно скудный багаж. Омега не жаловался, никогда не говорил чего-то против, давил в себе беспокойство, ведь Матиас искренне любил свою работу, пусть она и была такой опасной, невыносимой, выматывающей. Дани всегда ждал в аэропорту, раскрывая для брата свои объятия, чтобы потом сжимать любимого брата до ломоты в костях, чувствовать тоже самое в ответ.       Путь Даниэля строился медленно. Когда Матиас заканчивал учёбу, Дани только начинал свой маленький блог, выкладывая по чуть-чуть свои песни. Со временем наросли люди, заинтересованные в его деятельности, собралась группа, в итоге известная пусть и в узких, но довольно горячо поддерживающих кругах. Дани вёл блог, одной из рубрик которого были влоги с отпуска брата и их совместных делах. Никогда не назывались точные даты, ничего не говорилось о работе Матиаса, такое вообще нельзя было снимать, что говорить о выкладке, но Матиас не сопротивлялся. Это была их совместная память.       Ожидание брата стало привлекать внимание со стороны, песни, посвящённые Матиасу, приносили Дани особенное удовольствие и известность. Даниэль старшим омегой восхищался, не скрывая своих искренних чувств нигде. Он бежал его обнимать всегда: дома, в аэропорту, где-то посреди поля в снегах или высокой траве, стоило только им выехать за город. Матиас был самым близким родственником, наставником, братом, любимой семьёй и отвечал Даниэлю тем же.       А потом он не вернулся. Явив в назначенный час вместо себя чемодан с вещами. Бирка, военная форма, личные принадлежности, среди которых распечатанное их общее селфи и бутылёк духов, которые они по-пьяному намешали по каким-то туториалам из интернета. Тела не было, ведь Матиас подорвался на мине.       Горе, накрывшее Даниэля тогда, было не описать словами. Он всё ещё жил в своём доме, полном множества сочувствующих людей, помогающих всеми силами пережить эту утрату, но был один, ведь Матиаса больше не было. Ему только тридцать лет, Даниэль готовил на его тридцать первый день рождения новый альбом с особенными песнями – это только из памятного… А что он собирался дарить из вещей? Как-то в миг из головы вылетело, стоило узнать, что Матиаса больше нет.       Новые песни порционно пелись на могиле. Матиас не простил бы Даниэлю молчания, поэтому младший из братьев не молчал. Теперь он считал, что имел право говорить о брате всё, что раньше сказать не мог. Матиас Волден погиб на работе, сгорел, растворившись в реальном мире, остался только воспоминаниями в памяти тех людей, с которыми когда-то был знаком.       Больше некого ждать, больше никто не вдохновит на новые песни. Теперь Даниэлю придётся жить самому, идти одному дальше, оставить брата в прошлом, ведь больше некого видеть здесь в настоящем, не с кем планировать будущее.       Больно было очень долгое время. Наверное, такая потеря никогда не затянется полностью, затупиться, зарастёт уродливым шрамом, но останется, будет ныть в особо дождливые мрачные дни или стрелять пронзительно и мимолётно в минуты наслаждения солнцем, заставляя на мгновение задуматься, а всё ли в порядке? Что изменилось-то? Чего не хватает? Точнее кого…       Даниэль пел у могилы, Даниэль ставил микрофон у памятной доски, куда вносили имена таких же погибших не в той войне. Даниэль был погружен в горе очень долгое время, проживая каждый такой тяжёлый день, вытаскивая себя чуть ли не за волосы, заставляя жить дальше. Жить дальше. Жить дальше. Жить. Жить. Жить. Без брата.       Жрецкое кладбище состояло из лесного массива, разрастающегося на почве сожжённого праха. Их община жгла тела, но от Матиаса не осталось даже какой-то части, поэтому дерева на кладбище жрецов для него не росло. Могила его стояла серой пустой плитой среди таких же могил военных, захороненных со всеми почестями. Там Даниэль был частым гостем.       Традиции своего дома его не трогали, даже к лучшему, что памятное место Матиаса было так далеко от дома. Больше времени собраться с мыслями, когда двигался обратно, нет возможности рвануть туда внезапно, когда такое желание возникало посреди ночи. Дани жил дальше, то каждые выходные, то затем, уж сколько времени прошло он не отмерял, каждый месяц, обнимая каменную плиту.       Когда камня касаться он перестал, горе его отпустило, сохраняясь внутри души маленькими камушками. Душа Матиаса уже с Богами, а тело – лишь оболочка, которая давала возможность им двоим узнать друг друга. Просто старшему пришлось вернуться к Богам чуть раньше, такой его путь, пока Дани ещё предстояло жить дальше.       И Дани жил, продолжая заниматься своей группой, писать песни, служить Богам, приходить к пустой могиле иногда, уже не разговаривая, а просто в очередной раз читая написанное на надгробии имя и даты про себя бездумно. Матиаса всё равно уже не вернуть.       Дани было уже далеко «за» тот возраст, о котором приличные омеги говорят «а ты угадай?». Пел он только в соцсетях редко, уйдя глубоко в жизнь общины, воспитывая ещё юных, но вполне себе будущих жрецов. Жизнь шла мерно, спокойно, не сотрясаясь, как тогда много лет назад.       Как всегда бывает, когда мысль покидает голову, незаметно для уставшего разума, будто избавляя от своей назойливости, давая незаметный отдых, даря спокойствие, случается что-то, возвращающее мысль обратно, бьющую прямо в сердце, раздирая заросшие раны до крови.       В глазах напротив узнавался Матиас, но совсем юная, пусть и довольно болезненная, кожа имела оттенок темнее, чем вечно бледный и обгоревший красным лицом старший брат. Увидеть бы волосы этого мальчишки, убедиться, что он действительно тот, кем себя называл. Но волос у него не было, даже проступающих луковиц будто не существовало там, где они должны быть. Вита сбривал все волосы с головы, не оставляя даже бровей.       Он пел, как и Дани, преуспев в своём, совсем непонятном для старшего омеги, жанре, но прожил за свои недолгие годы столько, сколько Даниэль не мог бы себе представить. Рассказанное этим болезненным худющим юнцом повергло омегу в шок.       Всё тело било крупной дрожью, стоило только принять за правду хотя бы часть из сказанного. Дани не мог усидеть на месте. Впервые с момента похорон Матиаса, Дани не планировал этой поездки, сорвавшись сразу же, как только поверил Вите. Как он мог не поверить таким же глазам?       Серый камень и пустая могила уже давно стояли на своём обычном месте. Дани позволял себе сентиментальности трижды в год – на их дни рождения и день смерти Матиаса. Но сейчас? Как он мог запретить себе представлять, что здесь был его брат?       Сколько говорили не сидеть на холодной земле взрослые в его детстве? Сколько вторил им брат, оберегая здоровье младшего? Но как он мог не поддаться этому снова? Дани упал на колени прямо перед плитой с аккуратными, пусть и уже чуть выцветшими буквами, обнял холодный камень искренне, рыдая снова, как в первый раз от своего горя.       Вдруг ему показалось, будто то ли камень на него этот проклятый, пустой, бездушный падал, наваливаясь своим весом, а затем, сквозь поток слёз он увидел, как в его руках уставшим телом дрожит его брат, закутанный в чёрные ткани.       Он плакал на его плече, раскинув безвольно от усталости руки сломанной птицей, а Дани прижимал его к себе, пытаясь то ли рёбра сломать, то ли соединить их в одну кашу из костей и кожи. Дани чувствовал его живое тело в своих руках, видел, как падала с его головы чёрная отвратительная ткань, обнажая под ней его едва вьющиеся волосы. Под руками чувствовалась его форма из грубой материи, такое родное забытое ощущение, когда Матиас возвращался. Он всегда шёл в форме, не переодеваясь в обычное, чтобы закончить свой путь дома. А уже там, забирал у Дани какую-нибудь новую кофточку, присваивая её себе до тех пор, пока снова не собирался в путь.              Дани гладил его спину, обтянутую яркой синтетикой, пока под его пальцами снова и снова поддаваясь слезам, содрогался обессиленно брат. Как он мечтал снова его обнять. Ничего не было бы жалко отдать, лишь бы тогда или чуть позже, Матиас снова был бы в руках Дани. Казалось все эти камушки горя, оставленные глубоко внутри, рассеялись, стоило только ощутить его в своих объятиях.       Глаза застилали слёзы, он так хотел бы посмотреть на лицо брата, принять всё, справиться со всеми его трудностями и просто обнимать его долго-долго. Посмотреть бы на его лицо! Увидеть, как он стал ещё старше, как он изменился, какую сделал причёску, что ему нравилось в новом взрослом мире, сравнить, каким он был раньше с тем, каким стал сейчас.       Горло перехватывало, дышать было так тяжело, да и глаза дурацкие только зря вперёд смотрели – ничего же не видно! А потом рука чья-то опустилась на его плечо, будто рассеивая видение, возвращая в реальность. Не было тут Матиаса, только серый холодный камень над пустой могилой.       Вита с абсолютно холодным, ничего не выражающим лицом, смотрел на горе Дани. Он последовал за старшим омегой, своим дядей, сразу же, как только тот рванул прочь, оставив смурного юнца одного. Вита не горевал. Он сам об этом сказал, когда только начал свою историю. Ему нельзя было горевать, да и не по кому. Матиас оказался отвратительным отцом, пусть Вита его не винил – такие обстоятельства, он не был желанным ребёнком.       Матиас для Виты оказался строгим злым Мади, которого то ли действительно стоило слушать, то ли сбежать от него быстрее, чтобы лишний раз не поддаваться его воздействию. Вита сбежал от своей семьи в семнадцать лет перед тем, как отец, забравший жизнь Матиаса себе, собирался выдать сына замуж. Его Мади всё спланировал, отказываясь последние годы своей и без того тяжелой жизни от лечения.       Он не смирился, уничтожив в своём теле самую важную для отца Виты часть. Вита остался его первым и единственным ребёнком. Одним даже проще помыкать, поэтому дикий злой Мади делал всё, что нужно было, чтобы хотя бы его часть покинула границы его невольного заточения. У Виты это получилось грязным, отвратительно мерзким путём, о котором вспоминать не то, что нечего, нельзя. Никогда.       Юный болезненный омега жил в этой стране уже несколько лет, по заветам Мади не думая о прошлом, выгрызая себе все возможности для жизни. Волосы вшивым грязным гнездом отпали первыми, самовольно практически вырванные, когда появилась такая возможность. И он искал возможности, чтобы связаться с общиной, не привлекая внимания посланных по его следу людей отца.       Оттого Вита стоял перед Даниэлем только сейчас, совсем и не зная, что у его отца когда-то был брат. Мади не сказал искать Дани, он напутствовал оказаться у жрецов любым способом и не попасть обратно. О брате Матиаса Вита узнал совсем недавно, а теперь просил помощи, ведь отец и несостоявшийся жених искали его здесь. Избегать всю общность Северных Жрецов теперь было бессмысленно.       Он скрывался на виду столько лет, всё же выжив благодаря найденному им жрецу, не связанному с общиной так, чтобы не выдать Виту обратно отцу. Когда он оказался здесь, у омеги не было образования, никаких документов, он говорил на трёх языках, имея тихий голос в повседневной жизни и звонкий, пронзительно распевный на сцене. Вита ничего больше не боялся, оставив в душе только страх вернуться обратно. Матиас учил его языку жрецов через песни, не умея ни воспитывать, ни сочинять что-то детское, поэтому Вита стал таким, проникнувшись тем, что когда-то ненавидел. Он сам писал песни, а найдя через жреца свою команду быстро обучался инструментам. То, что он пел – случайность. С тем же успехом омега мог стать грузчиком, да только среди грузчиков не так легко найти жрецов, как среди певцов.       Дани слушал его, понимая, что видел в юном племяннике себя. Матиас не говорил о младшем брате своему сыну, но воспитал его по образу Даниэля. Вита стал более крепкой, жёсткой формой Дани. Пел в группе, зарабатывая так себе на жизнь и скрываясь на виду. Кто бы в нём заподозрил юного сына богатого иностранца? Вита полностью вписался в колорит родины Матиаса.       Мади не делился воспоминаниями с Витой, с детства только натаскивая его на побег. И Вита сбежал.       – О прошлом вспоминать больно, – ни разу за их встречу Вита не скривился лицом, ничего в нём не выдавало горя. – Боль делает слабым. Он растил меня сильным, чтобы я смог узнать о его прошлом сам, когда сила больше мне не понадобиться.       И Даниэль был готов рассказать Вите всё, что тот бы хотел узнать. Матиас не говорил о брате, чтобы дожить до момента побега своего единственного нежеланного сына. Сам он умирал в муках, дожидаясь судного дня. Скорее повезло, чем он что-то специально сотворил – рак сразил его довольно беспощадно, но даже он не лишал непокорённого Мади внимания мучителя.       Его тело осталось гнить на чужбине. При хорошем исходе, в который Вита просто не мог не верить, он даже не допускал своего провала, останки Матиаса необходимо перезахоронить. Предать ритуалам жрецов.       Вита был довольно насмотренным, хотя тут кто угодно понял бы, на что давить, чтобы Дани быстро сдался. Только Даниэль и так бы сдался, он не мог не помочь Вите. Он хотел, чтобы его брат наконец-то упокоился. Возможно, тогда и Даниэль смог бы оставить острые камни своего горя на кладбище жрецов, когда сожжённый прах поможет расти новому дереву их поминального леса.       Вита ушёл, заручившись поддержкой общины, и найдя свою родню. Они оба больше не были одни, пусть пока и не принимали такого уклада, будто неуверенные, что так могло быть на самом деле. Даниэль зубами за этого ребёнка вгрызаться в шеи его врагов станет, если понадобиться, пока Вите нужна его помощь, ведь этот юнец – продолжение тяжёлой жизни Матиаса. Возможность снова свободно дышать и жить. Дани дождался.       – Оставив в вечности плески радости, – прошептал Вита над могилой, оказавшись там снова чуть позже. Скоро этот камень перестанет получать его внимание, ведь брат вернётся домой… – в ней я бегу тебя обнимать…