Сатору навсегда

Яркий закат отражался в небольшой луже на тротуаре. Ветер хоть и успел уже стать по-осеннему прохладным, однако все еще казался приятным вместе с закатными лучами, падающими на хмурые лица. В лужу упал пожелтевший кленовый листок, а сверху его ударом припечатала детская нога в ярко-желтых резиновых сапогах. Брызги полетели в разные стороны, а мальчик, что стоял в луже, заливисто рассмеялся. Отражение солнца в воде исказилось быстрой рябью, теперь его не узнать. Его руку настойчиво потянули прочь от такой забавной лужи. Пришлось уйти… Его широко распахнутые глаза то и дело рассматривали высоких прохожих. Они все такие хмурые и куда-то спешат… — Ой! А кто это тут у нас? — мягкий голос обратился к нему. Мальчик взметнул взгляд вверх. Знакомая соседка оторвалась от разговора с кем-то и улыбалась ему. — Как у тебя дела, Сатору? — женщина потрепала мальчика по растрепанным волосам. — А… мммм…. хорошо! — Вот и славно! Держи конфетку! Его вновь потянули прочь. Он помахал соседке и следовал за настойчивой рукой. Леденец, который он теперь держал во рту, ощущался приторно сладким, но маленькому Сатору нравилось. Все вокруг, однако, все больше размывалось в красках осеннего заката: бесконечные фигуры взрослых, быстро снующие туда сюда, лужи вокруг, кружащиеся листья и… И, конечно, она. Фигура справа, такая высокая, такая любимая… Она была для него центром этого яркого мира, но почему он не мог разглядеть ее лица?.. Мог лишь сильнее сжать руку, прижиматься все больше к ее боку, надеясь, что они уже скоро доберутся до дома, и он сможет ее обнять. Сатору почувствовал, как его подхватили на руки, однако разглядывать происходящее вокруг он больше был не в силах — глаза все настойчивее закрывались. А на ее руках было так тепло…

***

20 сентября.

Странное ощущение. Будто взгляд из будущего в прошлое. Наверное, его похмельная головная боль с утра так сильно разыгралась, что сознание подкидывает странные воспоминания. Сегодня Сатору чувствовал себя лучше. Возможно, мысли о Сугуру доконали его окончательно, и сил прокручивать все это в голове больше не осталось. А может, он просто начал отпускать, как бы сильно он сам этому не противился?.. «Да уж…» — пронеслось в голове, когда Сатору взглянул в окно. День клонился к закату, а он только проснулся. Парень тяжело поднялся с дивана, который весь пропах алкоголем и его потом и направился в ванную. Все тело ломило от неудобной позы, в которой он спал, однако Годжо все же нашел в себе силы собрать раскиданные по полу вещи и закинуть их в стирку, ведь за неделю «безделья» не осталось даже чистого белья. Однако рутина все еще угнетала. По большей части воспоминаниями… Как он целый час потратил на то, чтобы привести себя в порядок. Как выбирал одежду, которая бы понравилась Сугуру, хотя бы на те недолгие минуты, что она будет на нем. Как без конца материл свое отражение в зеркале, пока пытался уложить перед их свиданием непослушные волосы. Тогда ведь тот, кто смотрел на него из-за зеркальной поверхности, не вызывал такого тошнотворного отвращения… Как всегда перебарщивал с одеколоном, ведь может Сугуру все-таки запомнит его запах?.. Сатору встряхнул головой, в очередной раз прогоняя из мыслей того, кого хотел бы увидеть больше всего на свете не хотел больше видеть и знать. — Почему?.. — его шепот звучал так оглушительно, охрипший голос отразился от местами потрескавшейся кафельной плитки и накрыл его с головой. «Почему все так раздражает?..» Тяжелый вздох. Пора было вновь наведаться в магазин, пока не закрылся, и пополнить свои «запасы», которые хоть мимолетно, но помогали справляться с горем. Сатору исправно ходил туда каждую неделю, однако с каждым разом это становилось все сложнее. Ему все-таки удалось наскрести пару тысяч, хоть для этого он и перевернул весь дом, а часть занял у соседа, однако все равно большую часть своих вылазок в магазин он лишь кормил продавцов обещаниями, что обязательно деньги занесет. И он правда собирался, но все никак не получалось…

***

Осунувшееся исхудавшее лицо он прятал за капюшоном старого черного худи, из-под которого нелепо торчали сальные белоснежные пряди. Сатору мысленно порадовался тому, что нагрянул в круглосут вечером, когда все его соседи и знакомые как раз возвращались с работы. Может, получится все-таки свалить незаметно, смешавшись с толпой, и не вызвать лишних вопросов, на которые он сейчас не мог и не хотел отвечать. Полюбившаяся полка с алкоголем в дальнем углу зала вновь привлекла внимание, и Годжо как ни в чем не бывало засунул в шопер пару банок пива. Закинул еще две пачки рамена быстрого приготовления, ведь нормально ел он последний раз еще на прошлой неделе. И, конечно же, не забыл про водку. Четыре бутылки. Чтоб точно «успокоило». Уже на выходе, расталкивая недовольную очередь, парню все же пришлось обернуться, когда до него донесся истерический крик: — Эй! Годжо! А ну стоять! — кассирша выбежала из-за стойки, чтобы остановить его перед выходом. — Я-на-следущей-нделе-знесу… — неразборчиво промямлил хриплый голос, хотя к этому, впрочем, все уже привыкли в этом магазине. — Никакой следующей недели! — кричала кассирша. Ей порядком надоел вечно пошатывающийся, пьяный и дурно пахнущий посетитель, который за последние три недели систематически выносил из их магазин алкоголь и что-нибудь перекусить, а заплатил всего пару раз. — Чтоб завтра деньги были, ты понял меня?! Он понял. В выленявших голубых глазах, обращенных к продавщице, в кои-то веки на самом деле читалось подобие виноватого взгляда. Где-то в глубине души, которую он, оказывается, еще не до конца пропил, кольнул стыд. Как же жаль, что уже через пару часов он об этом чувстве забудет. А может, оно и к лучшему?.. Незачем жить эту жизнь больными воспоминаниями… Он толкнул пластиковую дверь, бездумно кивая на оскорбления и упреки, которые сыпала на него кассирша. Последние солнечные лучи этого дня били в глаза слишком ярко, поэтому Годжо выдохнул с облегчением, когда вернулся в темный обшарпанный подъезд, более привычный для глаз. Еще легче стало на душе, когда за ним наконец-то захлопнулась дверь квартиры…

***

Тяжелая дверь квартиры захлопнулась за ним на удивление тихо, чтобы ни в коем случае не напомнить о своем присутствии никому, кто мог бы его заметить. Сатору семь. Он всегда был громким ребенком, особенно дома. Он громко говорил, много смеялся, часто устраивал сцены и иногда необоснованно шумно капризничал. Однако за последние полгода все это ушло, испарилось так, словно он вовсе забыл, как издавать хоть какие-то звуки в этих стенах. Не то чтобы повзрослел, просто кое-что мешало. Кое-кто… Мальчик бесшумно стянул школьные кроссовки и на цыпочках направился в свою комнату, старательно избегая половиц, которые скрипели, ведь давно уже высчитал, на какие наступать не нужно. Дверь закрыл плотно, но тихо, чтобы никто не догадался, что он уже дома. Воздух шумно вышел из легких, и он тут же вздрогнул. Слишком громко. Вдруг он услышал? Нужно шуметь поменьше. Вдруг придет?! Сатору ведь просто хотел побыть один, так? «Я боюсь! Не приходи! Не надо!» Не забыв придвинуть небольшую табуретку к закрытой двери своей комнаты, Сатору направился к столу. В небольшом скрипучем ящике «Пожалуйста, не скрипи! Только не сейчас!» он спрятал конфеты, которые пару дней назад стащил с кухни. Никто не заметил пропажу, а мамин сожитель даже не выкрикивал на всю кухню его любимую фразу: «Где вся еда?! Опять твой щенок все сожрал?!». Вечер тянулся мучительно медленно, однако спать мальчику все еще не хотелось. Наконец-то его вылизанная дочиста комната ведь все ценное он теперь прятал стала похоже на комнату ребенка: Сатору достал из-под кровати любимые игрушки, кропотливо выстроил крепость из конструктора и принялся играть во что-то вроде войны роботов. Игрушки были старые, местами сломанные, да и роботов там не было вовсе, но воображения мальчику было не занимать. Он шепотом проговаривал фразы, которые придумал для своих героев. Иногда он смеялся, зажимая рот рукой. На душе теперь было не так погано. Можно было даже забыть, что в соседней комнате сейчас… — Закрой рот, сука! Игра оборвалась. Сатору мгновенно позабыл, на чем остановился, однако уже начал машинально запихивать игрушки ногой обратно под кровать. На кухне стало громче. Это плохо. На трясущихся ногах мальчик подобрался к двери, прильнул к ней, прислушиваясь. Дыхание участилось, но в то же время стало бесшумным, так словно любой его звук сейчас мог решить его судьбу в этот вечер. «Пока не идет…» — судорожно стучало в голове, пока Сатору пытался распознать какие-то более опасные звуки в позвякивании посуды и неразборчивых грубых криков. Шаги. «Нет, нет, нет, нет, НЕТ!!!» Звуки, которые могут привлечь чье-то внимание, больше не пугали, и Сатору бегом бросился к кровати, скрепя несчастными половицами. Быстрее… Чтобы не заметил… Мальчик зарылся в одеяло с головой, судорожно прижимая ладони к ушам, чтобы не слышать этих тяжелых шагов, каждый из которых отдавался болью в висках. ничего еще не началось, но в уголках глаз собрались слезы, норовящие в любой момент перерасти в оглушительную истерику. «Нельзя! Нельзя! НЕЛЬЗЯ!» Во рту застыл солоноватый привкус, ведь нижнюю губу он кусал до крови. Здесь, под огромным одеялом, в его одинокой комнате ему всегда удавалось хоть немного успокоиться. Всегда, но не сейчас. Особенно, когда шаги с кухни так настойчиво приближались. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о шкаф. Сатору, прятавшийся под одеялом, больше не мог сдержать дрожь. — Слышь, малой, — низкий голос, словно самый страшный раскат грома, прокатился по комнате. Мальчик молчал, стараясь замереть и вжаться в постель как можно сильнее. — Че оглох?! — шаги становились все ближе, а голос все требовательнее. Не дождавшись ответа, мужчина с силой откинул одеяло и рывком потянул за растрепанные белоснежные волосы. — Ай-ай-ай! Больно! БОЛЬНО! Не надо… — завопил Сатору, цепляясь маленькими пальцами за сильную руку. — Так нехуй притворяться, что спишь! — мужчина не прекратил сжимать волосы пацана с нескрываемом яростью, не обращая ни малейшего внимания на вопли, а лишь настойчивее потянул, скидывая маленькое тело с кровати. — Слышал же, что ты тут… шебуршишь… Сатору взметнул на него загнанный взгляд. А в ответ ярость с темных глазах, жгучая, впрочем, как и всегда. И когда это все началось?.. Сатору уже не помнил, сколько этот человек живет с ними, однако он каждый гребанный день смотрел на него одинаково — с нескрываемой ненавистью, так, словно этот ребенок испоганил ему всю жизнь. Этот мужчина, вечно грубый прокуренной, в растянутой безрукавке, сразу не внушал мальчику никакого доверия, но в первые несколько месяцев, когда этот человек еще не пил, Сатору сам часто к нему подходил. Когда попросил его дать посмотреть мультики, тот запустил в него пультом от телевизора, и с криками выкинул во двор, чтоб погулял и не путался под ногами. Когда Сатору попросил его сделать что-то поесть, тот лишь рассмеялся и бросил что-то вроде «мать придет — сделает, отъебись от меня». Когда мальчик случайно назвал его «папа», тот впервые ударил его. «Не смей меня так звать! Тебя твоя мать с каким-то другим мужиком нагуляла!» — сказал он тогда, отправив зареванного пацана с синяком на щеке стоять в углу. — Послушай… — сожитель наконец отпустил Сатору. Мальчик теперь валялся у его ног и что-то неразборчиво скулил, но мужчина не утруждал себя тем, чтобы вслушиваться в его раздражающее нытье. — Тебе же мать деньги дает? Сатору, все еще не глядя вверх, замотал головой. «У меня ничего нет…» — стучало в голове. «Уходи! Уходи! УХОДИ!» Не получив ответа, который бы ему понравился, мужчина продолжил давить: — Рюкзак свой доставай! — рявкнул он. — Полюбому же тебе в школу с собой положила, сука… А мне на бухло ничего не оставила… Мужчина неразборчиво бубнил себе под нос. А может, Сатору просто не хотелось разбирать в его словах какой-либо смысл. — Нету… — плача, выдавил Сатору. — У меня нет денег, дядя! — Куда дел, сопляк?! — голос стал жестче, казалась что та грань, после которой начнется настоящее избиение, которую он переходил не раз, вот-вот сотрется. Сатору вздрогнул и попытался отползти, но в ребра ударил тяжелый пинок, слишком тяжелый, чтобы не начать плакать навзрыд. Сожителя, однако, не слишком интересовало, что сын его «подруги» теперь скрутился на полу и рыдает. Сам он направился в угол комнаты, куда мальчик обычно скидывал свои школьные вещи. Рывок. Все содержимое портфеля полетело на пол: в поисках заветных карманных денег он рвал тетради, разбросал содержимое пенала, едва не разорвал внутренние карманы рюкзака — и все без толку. Вещи в сумке больше не представляли интереса, и сожитель принялся копаться в школьных брюках Сатору. «Нет…» — Сатору с ужасом оглядывал все это. Пока он ведь припрятал деньги, которые мать дала ему на обеды, во внутренний карман школьного пиджака, в надежде, что если этот ублюдок вновь станет рыться в его вещах, то не сможет их найти. А если найдет… Ему опять будет нечего есть на обеденных переменах… Одноклассники вновь станут смеяться над ним… — Нет… — проскулил Сатору, неразборчиво. Сейчас жадные руки были как никогда близко к его тайнику. «Нельзя… чтобы нашел…» — А? — мужчина рывком повернул голову, когда что-то пронеслось мимо него. Ему потребовалось пару мгновений, чтобы осознать происходящее. Сатору, собрав все силы, схватил валявшийся в куче вещей пиджак от школьной формы и бросился прочь из проклятой комнаты. Ноги все еще тряслись, однако мальчик как мог старался толкать избитое тело. Первое, что пришло в голову, когда в глаза наконец ударила тусклая лампа коридора, — запереться в ванной. Сатору не знал, сколько у него получится там просидеть, но он был готов. Лишь бы больше не видеть его… «Еще чуть-чуть и…» Сильная рука сомкнулась на затылке, отчего все тело сковали неприятные мурашки. Ноги все еще шаркали по старому, потертому полу, однако больше не несли его вперед. Рука сжималась на загривке все сильнее, от чего мальчик вновь сдавленно заскулил. — Ты че это удумал, отброс? — прошипел мужчина, впиваясь ногтями в мгновенно раскрасневшуюся кожу. — Здесь значит прячешь, да? — другой рукой он попытался выхватить пиджак у Сатору. — Отдай! — взревел Сатору, вырываясь и извиваясь. Удар. Сильный. Больно. Плохо. Сатору не сразу понял, что произошло, однако из носа уже ручьем бежала кровь. Его голову с силой сжимали в дверной косяк, теперь тоже запачканной его кровью. В ушах звенело, но, кажется, где-то вдалеке он слышал надрывный крик. Волосы дернули вновь. Мальчик попытался вырваться, однако движения теперь значительно замедлились от шока и боли. — Еще раз, — снова удар головы о дверной косяк, — посмеешь, — удар, — деньги прятать… — сожитель все кричал, продолжая выбивать мощными ударами новые слезы, всхлипы и капельки алой крови, — забью тебя, гаденыш! Агония. Сатору хотелось плакать громче, но нос заложило, а взгляд все настойчивее застилал туман. Настойчивые крики «Замолчи! Заткнись, паршивец!» пугали, но… «Буду!» — говорил он себе. «Буду кричать!» Чтобы кто-нибудь услышал, и наконец спас его… — Ма… — прохрипел Сатору. — Мама! — голос все крепче и настойчивее. — Мамочка! Мама! Взгляд. Один лишь взгляд заставил его замолчать. Перестать пытаться, перестать просить, ведь… Она сидела на полу на кухне, на щеке красовался такой же синяк, как и у него самого. Она смотрела. Может, ее лицо и выражало какие-то эмоции, но Сатору не мог этого понять. Она боится. Она не придет. Она не поможет ему… Больше мальчик не чувствовал ничего. Даже когда сползал по стене на пол, оставленный наконец жестокой рукой. Не видел, как в коридоре погас свет. Не чувствовал, как всю квартиру заполнил сигаретный запах, ведь ублюдок-сожитель курил прямо в их зале. Лишь одно чувство пробивалось сквозь сон — слегка потрясывающиеся, но все еще такие теплые руки, которые подхватили его и понесли прочь. Эти же руки несли его в постель, подкладывали подушку под голову, накрывали пуховым одеялом. Сатору морщился, чувствуя во сне, как теплая рука мокрой тряпкой вытирает кровь с его лица, но был не в силах открыть глаза… ………… Сатору проснулся, когда услышал суетливые шаги в коридоре. Последние полгода он всегда спал слишком чутко для 7-летнего ребенка… Кто-то торопливо ходил по коридору, и вскоре входная дверь захлопнулась. «Неужели мама уже ушла на работу?..» — думал мальчик. В голове сейчас крутилось много вопросов… «Почему она не разбудила меня?..» «Почему она не спасла меня?!» «Почему она оставила меня?..» «С ним…» Он и не заметил, как просидел на кровати часа полтора, все наблюдая за длинными лучами солнца, заглядывающими в окно не слишком то и приветливо. Мальчик чувствовал себя странно — голова болела, а нос все еще плохо дышал. Пару раз он несмело коснулся пальцами лба — за ночь там успел появиться бинт. Снимать его Сатору не спешил, ведь отдирать присохшую кровь явно будет больно. Он наконец встал. Сразу же пожалел об этом, ведь от оглушительной головной боли начало тошнить, и пришлось со всех ног бежать в туалет, пошатываясь и спотыкаясь. Когда вышел из ванной, Сатору бросил осторожный взгляд на кухню, несмело выглядывая из-за двери. Он там. Сидит как ни в чем не бывало, потягивает чай и курит в форточку. Мальчик хоть и по прежнему остерегался его, но уже какое-то время разглядывал. Не так, как обычно, пытаясь прочесть настроение, пытаясь рассчитать агрессию. Сейчас он смотрел на сожителя матери с нескрываемой ненавистью. «Если б я только был больше и сильнее… Я бы выгнал его!» — размышлял Сатору. «Защитил бы маму…» — в голове вновь всплывали пугающие сцены вчерашнего. Он хотел бы запереть их в дальний ящик в своем сознании, но не мог. Слишком уж сильно болела голова… Мальчик вздрогнул. «Это конец… КОНЕЦ!» Взгляд его лазурных глаз полных жгучей ненависти столкнулся со взглядом мужчины на их кухне. Не раздумывая ни минуты, Сатору бросился бежать, торопливо сокращая расстояние до своей больше не безопасной комнаты. Как вдруг… — Сюда иди! — хриплый, прокуренный голос прогремел на всю квартиру, заставляя замереть посреди коридора. Сатору колебался. От вновь охватившего его предвкушения ужаса ноги приросли к скрипучему полу, пока мысли настойчиво кричали ему бежать от этого человека подальше. «Бесполезно… Все равно найдет…». Плотнее сжав кулачки, он развернулся и направился на кухню. Может, удастся не злить его с утра пораньше?.. Он остановился в дверях, неловко перебирая края футболки, и опустил взгляд. Смотреть сейчас не хотелось ни на стол с бутербродами и конфетами, на котором ему явно ничего было нельзя, ни на дверной косяк, все еще испачканный темно-алой жижей, ни на мужчину, задумчиво тыкающего истлевшим бычком в переполненную пепельницу, от которого несло перегаром на всю квартиру. Мальчик смотрел на него и… «Ненавижу…» — Сатору сжал покрепче маленькие кулаки. Сейчас хотелось только одного — быть сильнее, быть больше, быть старше, прогнать наконец этого чужака из дома, который он когда-то любил. — Подойди, — голос хриплый и огрубевший за многочисленные вечера в криках и выпивке, но на удивление не такой раздраженный как обычно. — Че встал как столб?! Сатору приблизился, унимая дрожь в ногах. Он не стеснялся коситься на сожителя хмурым и презрительным взглядом, а бинты на пол головы делали его бледное лицо не по-детски суровым. Страх того, что матери сейчас нет дома, и этот человек может сделать с ним все, что угодно, куда-то подевался, оставляя место только лишь ненависти, слишком чуждой для ребенка, но жгучей. Обычно он быстро забывал подобные буйные вечера в их доме, стараясь не вспоминать подробности, а просто извлекать из них «правила», как теперь делать не нужно. Однако вчерашний запомнил надолго. Наверное, слишком надолго. Мальчик встал напротив него, как вдруг… Рывок. Челюсть пронзила боль. Сатору не ожидал столь резких прикосновений, поэтому даже не успел отпрыгнуть в сторону и хоть как-то увернуться от грубой хватки. Мужчина крепко удерживал его за нижнюю часть лица, повернув голову мальчика в сторону. На глазах маленького Годжо выступили слезы. Он уже потянулся, чтобы царапать чужую руку и пытаться вырваться, как вдруг тишину кухни рассек голос: — Да уж… Перестарался я… — выдохнул сожитель, закончив «осматривать» избитое лицо пацана, рывком отпустил его, и закурил новую сигарету. — В школу на этой неделе не ходишь! — тон строгий. Сатору знал наверняка, что возражений он не терпит. Сатору взметнул на него заплаканный взгляд и закашлялся сигаретным дымом, который сожитель выдыхал ему прямо в лицо. — Лицо попроще сделай! — рявкнул сожитель и рассмеялся хрипло и рвано. — На вон — конфету съешь, — он протянул мальчику одну со стола, — и пиздуй с глаз моих! Чтоб до материного прихода тебя не видел! ………… Он качался на стуле, сидя за последней партой. Урок был до жути скучным, ведь училка пыталась научить их каким-то непонятным английским словам. Мальчик еще в самом начале забил на происходящее у доски и просто рассеянно вглядывался в распахнутое окно. Весна светила на лицо теплыми лучами и баловала приятными цветущими запахами. «Как здорово…» — подумал Сатору, «ведь…» — Эй Годжо! — крикнул ему один из одноклассников, когда они вновь гуляли после уроков. — Не хочешь еще мяч попинать? Сатору понял, что снова засмотрелся на цветущие деревья и совсем не слушал, что говорили ему до этого. — А? Ну… Нет! Не могу сегодня! Вся компания друзей обернулась на него, одаривая удивленными взглядами. — Почему?! Ты же всегда дольше всех гуляешь? Годжо лишь пожал плечами. Сегодня он мог не задерживаться на улице допоздна, шатаясь по детской площадке с огромным портфелем, а просто пойти домой после школы, как все нормальные дети. «Как здорово… ведь…» Сатору бегом влетел в подъезд, пробегая пролет за пролетом, не оглядываясь. «Надеюсь, мама уже вернулась с работы!» — думал он, представляя, как сейчас достанет из портфеля свои тетради, сразу похвастается ей, какие примеры он научился решать на математике, и какой рисунок нарисовал на ИЗО — самый лучший в классе! «Как здорово… Ведь его больше нет!» Пару дней назад к ним в дом нагрянула полиция. Сатору толком ничего не понимал, но видимо мамин сожитель сделал что-то очень плохое, и его теперь посадят в тюрьму. Годжо знал, что это правильно. Этот дядька сделал много плохого, и, наверное, не только ему. Он это заслужил. Когда его забирали, выкрутив руки за спину и надев наручники, мальчик не мог скрыть улыбки. Может, она была злорадной, однако чувствовал он тогда только облегчение, по большей части от осознания того, что скоро все будет как раньше — они вдвоем с мамой, и никого, кто может им навредить. Когда его уводили, орал он так, что Сатору от страха пришлось закрыть уши, однако до него все же долетали обрывки фраз: «Это все из-за тебя, сука! Из-за тебя и твоего прицепа! Если б вы у меня под ногами все время не путались — съебался бы вовремя, пока не повязали! Ненавижу!» Этот ублюдок тогда вновь замахнулся на мать Сатору, однако полицейские вовремя его вывели. Однако одного Годжо все же не мог понять в тот день, даже, скорее, не мог поверить. Мальчик предпочел сразу же об этом забыть, сделать вид, что он не видел, однако… «Почему мама плакала, когда узнала, что он больше не придет?..» — Мама! — радостно крикнул Сатору, скидывая обувь в прихожей, оповещая ее о своем приходе. Никто не ответил. «Просто не слышит…» — мальчик продолжал улыбаться, даже когда в руки вновь вернулась та самая дрожь вдруг он опять придет?! он или еще какой-нибудь… «Наверное, готовит что-то вкусное! И телек включила. Вот и не слышит…» Торопливые шаги оборвались, и Сатору резко остановился в дверном проеме кухни. Беззаботная улыбка сползла с лица, опять! опять! ОПЯТЬ! Почему так должно быть всегда?! разбиваясь о реальность, которую он видел перед собой. Пустая бутылка, мелкая крошка разбитых тарелок на полу, сгорбившаяся фигура за столом, пепельница переполнена, окурки раскиданы по полу и по столу, а один медленно тлеет в худой руке. Он уже догорел до фильтра, обжигал пальцы, но, видимо, ей было все равно. Второй ладонью она закрывала лицо, а ее плечи содрогались, когда с губ слетали неразборчивые всхлипы. — Ма… ма?.. — его голос вкрадчивый. Вся радость и предвкушение вмиг испарились, а в его юном сознании бесконечно крутились вопросы… «Ей больно?..» «Она плачет?..» «Почему?..» — Мама, что… — Иди спать, — охрипшим от слез и спиртного, совершенно бесстрастным голосом отозвалась она. — Но… Почему ты… — Я СКАЗАЛА ИДИ В КОМНАТУ! — прокричал женщина, наконец повернувшись к сыну, вглядываясь в него совершенно дикими заплаканными глазами. Страх. Она никогда не говорила с ним так. Она, бывало, злилась. Частельно отчитывала его, но никогда в ее глазах не было столь откровенной ненависти. Сатору мгновенно послушался и убежал. Не успел он зарыться в свое одеяло, как и по собственному лицу покатились слезы. Все повторялось вновь — трясущиеся ладони к ушам плотно, в одеяло с головой и искусанная в кровь губа. И все это под редкие, но пронзительные неразборчивые крики, треск посуды, которую она снова и снова била не раздумывая и, конечно же, плач. А ведь он так хотел, чтобы все стало как раньше…

***

Серые бетонные стены тесной камеры давили почти физически. Спина ужасно ныла. Кости ломило от впивающихся металлических перекладин узкой скамейки. Интересно сколько он уже здесь сидит? Тишина. Только звук капающей на каменный пол воды эхом отражался, перекатываясь по всей маленькой комнатушке. «Она не придет.» — теперь Сатору был в этом уверен, ведь прошло уже достаточно времени. Стемнело. Всех остальных уже развели по домам. А он сидит тут. Один. «Чертов велик!» — все вертелось в голове у Годжо. И что его только дернуло согласиться на это… Ему было 14. Денег нет ни гроша, зато свободная душа. Слишком свободная. Сатору не помнил, когда последний раз ночевал дома. Его оттуда не гнали, его туда не звали. Мать ведь то пропадала на работе (конечно, он понятия не имел, где и кем она работает), то уходила к кому-то по вечерам, то бухала, сидя на кухне, в которой уже дышать было нечем от дыма и пепла. На него она почти никогда не обращала внимания. Что бы он не выкинул, что бы ни сказал — каждый раз в ответ получал лишь холодную тишину. Повзрослевшему Сатору оставалось только гадать, когда это началось. Может после очередной ее ссоры с новым бойфрендом? Может когда из школы звонили и сказали, что он прогуливает? Сатору устал ломать голову. Наверное, это было неизбежно. Однако ему все еще было до жути некомфортно находится в вязкой тишине, поэтому парень старательно избегал визитов домой. Когда Сатору допер, что из дома можно сбегать, жизнь заиграла новыми красками. Бесконечные ночевки у сомнительных друзей, а когда и их родители гнали прочь, то они тусовались на улице, ночевали на заброшенной стройке, подворовывали из местного магазина. Их компания быстро прибилась к тем, кто постарше, а с ними и первый алкоголь, и сигареты, от которых Годжо, кстати, всегда намеренно отказывался — раздражало, и авантюры интереснее пары спизженных в продуктовом жвачек. Так и получилось, что сегодня он, и еще пара-тройка его друзей-малолеток, на спор согласились по-тихому вынести из магазина новый велик, чтобы они всей компанией могли на нем покататься. Где-то в глубине души Годжо понимал, что это, наверное, того не стоит, но выбора у него толком не было. Ведь если проебется, то из компании его выгонят. И тогда придется возвращаться домой… Но, когда вместе с друзьями взламывал спортивный магазин и выносил оттуда новенький велосипед, он об этом всем не думал. Он ни о чем вообще толком не думал. Ни пока воровал, ни пока за ними гнались менты, ни пока ехал в участок в компании таких же как и он беспризорных малолеток. Мысли сожрали его лишь когда они все оказались в камере. Ведь оказалось, что его друзья не такие уж и «беспризорные». Уже через час, когда полицейские обзвонили всех родителей арестованных подростков, в участок нагрянуло много «гостей»: чьи-то матери с заспанным, но заполошенным видом, бесконечно извиняющиеся перед офицерами и бросающие грозные взгляды на своих чад; чьи-то отцы, убеждающие полицию в том, что «обязательно проведут серьезную воспитательную работу», они вытаскивали своих горе-сыновей из камеры и отвешивали им подзатыльники; пришла даже чья-то бабушка и, утирая слезы платком, умоляла не забирать ее единственного внучка в тюрьму. К часу ночи забрали всех. Всех, кроме него. — Ты не детдомовский ли часом? — спросил один из полицейских и широко зевнул, ведь время близилось к шести утра. Они и сами не планировали держать кого-то из этих ребят так долго, но и отпустить просто так не могли — нужна была расписка от родителей. Сатору не ответил, а лишь посильнее прижал костлявые колени к груди и отвернулся к стене. Входная дверь со скрипом отворилась, и все присутствующие тут же оживились, повернувшись на звук. В отделение вошла невысокая фигура в черном пальто и, цокая каблуками, прошла к столу следователя. «Мама!» — Сатору подскочил со скамейки. Сердце забилось быстрее. Она пришла за ним. Виноватыми, но полными надежды глазами он разглядывал ее, так, словно они не виделись целую вечность. Может, ему все-таки нужно чаще бывать дома?.. — Привет! — тихо проговорил Сатору, и уголки его губ поползли вверх. Ее бесстрастный взгляд лег тяжестью на сердце, заставляя сползти улыбку с лица. Она ничего не сказала ему. Ни пока забирала его из отдела полиции по делам несовершеннолетних, ни пока они шли до дома, ни на следующее утро. В ее взгляде лишь тлела усталость и… отвращение? Сатору сидел в своей комнате. Стены снова давили на него. Тишина резала слух. Одиночество. Парень тяжело сглотнул. Перед глазами все поплыло. Слезы? Горькие капли неосторожно срывались с глаз, разбиваясь о трясущиеся руки. Но это не нарушило хрустальной тишины квартиры. Что-то здесь было разрушено навсегда. И Сатору не знал что.

***

Помнит ли она про меня? Она хоть раз думала обо мне? Где бы она не была — мне все равно! А может?.. Все это из-за нее. Она виновата во всем.

1 октября.

В дверь колотили уже минут двадцать, а Сатору все никак не мог заставить себя подняться. Настойчивый и чужеродный звук проникал глубоко в сознание, вбиваясь в черепную коробку, словно кто-то методично колотил по ней ржавым гвоздем. Однако от этого чувства росло лишь его раздражение. «Какой же все-таки отвратительный сон…» — пронеслось в голове, когда Годжо с трудом удалось поднять тяжелые веки. Он вновь уснул на кухне, видимо, устроился на кухонном столе, но во сне сполз вниз и теперь валялся на полу. В нос бил едкий запах спирта, ведь когда упал, он снес рукой еще и бутылку опрокинув ее на себя. Тогда даже не проснулся, но сейчас от собственного аромата выворачивало. Рядом с ним валялась пустая бутылка водки. Парень уже и не помнил — выпил все до дна или разлил добрую половину. Он с грустью оглядывал эту чертову бутылку — последнюю из четырех. Или из пяти?.. Хер знает. Голова, будто бы, весила тонну, а во рту стоял кислый привкус, заставляя все, что он залил в себя сегодняшней ночью, подкатывать к горлу. Стук не прекращался, а наоборот, стал громче. Нетерпеливее. «Годжо-сан! Откройте, пожалуйста!» — до ушей донесся женский голос. Знакомый? Может быть. Ведь в этом чертовом городе все — его «знакомые». Сатору с трудом сел. Рука затекла, а пальцы не слушались, когда он попытался опереться на локоть, поэтому просто прислонился спиной к ножке стола. Парень задумчиво провел ладонью по лицу — колючая щетина, засохшая слюна, что-то липкое на виске, волосы спутались в сальные пряди. Рука, которой Сатору удерживал себя на весу нащупала рядом что-то знакомое. Сатору нахмурился, когда из экрана телефона в глаза ударил яркий свет. Первое время парень не мог разобрать ни букв, ни цифр, а просто залипал, глядя на глубокую трещину на стекле. Удивительно, что его телефон до сих пор включался и заряжался, после того, как он несколько раз несдержанно бросил его в стену, без конца терял в хаосе своей квартиры да и бесчисленное количество раз чем-то заливал. Глаза немного привыкли, и он разглядел время — 9.17. Сложно было представить, когда он последний раз вставал в такое время. Тем более сейчас, когда опустошать бутылку он закончил всего-то чуть больше часа назад. Стук перешел в непрерывную дробь. «Годжо-сан! Мы знаем, что вы дома!» — Да ебать вас всех… — хрипло выругался Сатору, едва узнавая собственный голос. Первая попытка встать на ноги успехом не увенчалась — руки разъехались, и он тяжело ударился локтем о пол. Со второго раза кое-как поднялся, цепляясь потрясывающимися пальцами за край стола. Пол качался под ногами, ведь штормило парня слишком жутко. Его сильно дернуло в сторону, и он едва не снес плечом дверной косяк. Годжо поморщился, но все же продолжил свои неуверенные шаги в сторону входной двери. В коридоре было темно, но сейчас Сатору считал, что это к лучшему. Пускай он пару раз напоролся на углы мебели, но зато не пришлось смотреть на свое отражение в замыленном зеркале. В дверь настойчиво протянулся яркий утренний свет, бивший в подъездное окно. На пороге показались две фигуры, в которые Сатору всматривался растерянным взглядом. — Здравствуйте… эм… Годжо-сан? — лицо женщины в дверях, несмотря на вопросительную интонацию, не выражало какой-то определенной эмоции, однако похмельное сознание Сатору мгновенно выискало в ее чертах такое раздражающее оценивающее осуждение. Ее брови удивленно взметнулись вверх, когда он открыл дверь. Он понятия на имел, что могло так ее удивить. — А… Э… Чего… надо?.. — слова казались совсем чужими. Годжо сейчас гадал, сможет ли он когда-нибудь вообще теперь нормально разговаривать с кем-то, кроме себя самого. Ведь когда он заговорил, женщина рефлекторно отступила на два шага. — Я… — ей все-таки удалось снова собраться и продолжить. От вида мужчины, открывшего ей, и от запаха его квартиры стало тошно, но пока что она могла это игнорировать. — Я — классный руководитель вашего сына. Может, вы меня помните… Он помнил. Смутно, но помнил. Училка — та самая, с вечно строгим лицом и аккуратным пучком на затылке, которая только и делала, что ебала ему мозги на родительских собраниях. По большей части тем, что опять нужно было на что-то сдать деньги. — Я хотела бы задать вам пару вопросов. Например, — она вновь сделала многозначительную паузу, оглядывая отца своего ученика, — почему за целый месяц учебы ваш сын появился в школе всего пару раз? Сатору нахмурился и потер висок. Как много слов… О чем она вообще спросила?.. Видимо, вся его задумчивость мгновенно отразилась на лице, поэтому учительница переспросила: — Где Мегуми? — Да я… *ик* откуда… *ик* знаю… — выдохнул Годжо. — Почему вы не отвечаете на звонки? Я вызывала вас в школу… И не один раз! — Ну… *ик* Некогда было! — рявкнул Годжо. — Я так-то *ик* человек… ну как его там?.. А! Занятой я, да! Учительница глубоко вздохнула. — Почему Мегуми не ходит в школу? — Как это… *ик* в школу не ходит?! — глаза Сатору распахнулись шире. — МЕГУМИ! — он отвернулся от «гостей» и устремил свой пронзительный крик в сторону зала. — А НУ… *ик* ИДИ СЮДА! С минуту Годжо вглядывался в пустой коридор, в котором почему-то не слышалось торопливых шагов сына, а затем повернулся к учительнице. — Нету… его… наверное… — Сатору пожал плечами, язык заплетался, слова выходили тяжелыми и какими-то мятыми. — Годжо-сан, — из ступора вырвал другой голос, и Сатору пришлось-таки обратить внимание на вторую фигуру: невысокий мужчина в форме, напоминающей полицейскую, и с внушительных размеров папкой стоял рядом с учительницей и внимательно его разглядывал. — Я — инспектор по делам несовершеннолетних в вашем районе. Нам необходимо узнать, где сейчас находится ваш ребенок. — Ох… — Сатору вновь тяжело вздохнул, а затем устало привалился плечом к дверному косяку. Голова кружилась так, что ему приходилось щуриться и часто моргать, чтобы хоть чуть-чуть улавливать нить разговора. Хотелось поскорее прилечь, и поэтому все происходящее раздражало. — Да говорю же я вам… *ик* хер-его-зна-ет! Бегает… *ик* где-то… И вообще че вы блин… *ик* приперлись?.. У меня дел… *ик* до-ху-я! — парень снова пошатнулся. — ПШЛИ ВОН! — Я прошу вас успокоиться и отвечать на вопросы, — все так же холодно ответил инспектор. — Последний раз спрашиваю — где сейчас находится ваш сын — Мегуми? — Ме… гу… ми… — Сатору как мог пытался сложить смысл из этого слова, которое он, казалось, не слышал очень давно. — А! Да он поди у этой… *ик* У Юки! — Юки? — инспектор изогнул бровь. — Мы можем связаться с ней? — Да связывайтесь! — рот Годжо искривился в улыбке. — Мне-то что… *ик* — Кем она приходится вам и ребенку? — Да блять… *ик* не знаю… Подруга… — голос Сатору выдавал его беспросветное состояние, но даже сейчас в нем слышались нотки раздражения. — Она… забрала… когда-то… *ик* Бля… А когда? Ты не знаешь, а? — он ткнул пальцем. Учительница и инспектор многозначительно переглянулись. По состоянию отца было понятно, что ничего хорошего с его сыном не произошло. Да и запах, который шел из квартиры — кислый перегар, сигаретный дым, немытое тело — говорил сам за себя. — Годжо-сан, нам нужно войти и убедиться, что ребенок в безопасности, — твердо сказал инспектор. — Схуяли… *ик* я должен пускать… всяких… ходят тут блять… — Сатору попытался рывком захлопнуть дверь, однако руки совсем не слушались, и мужчина в форме легко смог перехватить ее. На это парень лишь вновь заорал: — я сказал вам… *ик* Дома нет его! — Мы имеем право проверить условия проживания несовершеннолетнего. Отойдите, прошу вас. Он еще пару секунд пытался удерживать дверь, но тело было слишком тяжелым и обессилевшим, поэтому ему пришлось отступить назад под напором инспектора, при этом едва не упав. Они вошли. Все вмиг стало в десять раз хуже. Учительница невольно прикрыла нос рукой, инспектор тоже нахмурился и продолжал молча осматриваться. Грязная посуда горами валялась в раковине, пустые бутылки были разбросаны на полу и на столе, непонятные лужи засохли на линолеуме, пепельница переполнена, одежда разбросана, чистая вперемешку с грязной, диван в зале, на котором, видимо, Годжо спал последние недели, тоже заливали какие-то пятна — все это выглядело отвратительно, насквозь пропитанное потом и алкоголем. На холодильнике висели старые детские рисунки, уже пожелтевшие, на одном расплылось пятно от вина. — Где спит ребенок? — тихо отрезал инспектор, видимо, не зная, что еще в этой ситуации спросить у отца, который двух слов связать не может. Сатору не ответил, а лишь прислонился спиной к стене коридора и сполз по ней, сев прямо на грязный пол. Ноги больше не держали. Голова свесилась, белые волосы падали на глаза. Инспектор больше не пытался ничего добиться от него и прошел в комнату, дверь в которую была закрыта. Спальня. Мужчина оглядел пустую кровать, на которой были разбросаны детские вещи и игрушки. Учительница все стояла в коридоре, бросая то ошарашенные, то презрительные взгляды на мужчину на полу. — Я же сказал… *ик* — ей бы не хотелось снова слушать его пьяные бредни, но он заговорил вновь. — У Юки он спит… — видимо, вопрос инспектора дошел до Сатору только сейчас. — Нормально… *ик* Нормально ему там… Лучше пусть… *ик* там… Я же, понимаете, — он взметнул жалостливый и впервые искренний взгляд на женщину в коридоре, — я же… *ик*… я же всегда для него… ну… старался… лучшего… ну… хотел… А не чтоб он… *ик* на все это дерьмо… *ик* смотрел… Колкие оскорбление чуть было не сорвались с ее тонких губ, однако женщина решила промолчать. — Годжо-сан, вы в состоянии сейчас заботиться о ребенке? — инспектор вернулся из спальни, теперь он что-то записывал в документах, которые выудил из своей папки. Его голос стал жестче. — Вы понимаете, в каком состоянии находитесь? Сатору криво усмехнулся, не поднимая головы. Усмешка вышла пьяная и горькая. — Это правда, что вы уже около месяца нигде не работаете? — вновь этот тон, вновь это омерзительное презрение во взгляде. — Да похуй мне… — прохрипел Сатору. — Разберусь без вас… *ик* как-нибудь… — Ходят слухи, что вы уже несколько лет занимаетесь проституцией. Это правда? — все напирал инспектор. — А ТЕБЯ ЭТО ЕБАТЬ НЕ ДОЛЖНО! — Сатору слишком резко вскинул голову вверх, так, что его начало тошнить. Это слово… Оно обожгло так больно. Он бы предпочел его не слышать. Никогда, мать его. — Тоже мне… *ик* Учить меня пришли… *ик* блин… Да пошли вы… ВСЕ ВЫ! НАХУЙ ПОШЛИ! — он кричал и бездумно размахивал руками. «Гости» вновь переглянулись. Задавать дальнейшие вопросы было бессмысленно. Этот человек абсолютно не понимает, о чем и кто его спрашивает. Перед тем, как выйти из квартиры, инспектор в последний раз окинул взглядом коридор, находя во мраке потерянные голубые глаза, в уголках которых теперь почему-то выступили слезы. — Я составлю акт, — холодно и отчетливо произнес мужчина. — В ближайшее время к вам придут с повторной проверкой. Если ситуация не изменится, будем ставить вопрос о временном помещении ребенка в безопасные условия. Дверь за ними захлопнулась. Сатору так и остался сидеть на полу в коридоре. Тишина вернулась, такая липкая, но в то же время родная. Он медленно провел ладонью по лицу, размазывая слезы, которых по началу сам и не заметил. — Мегуми… — слетело с потрескавшихся губ перед тем, как он снова провалился в сон.