Те, кто остались

Pow Велма : Жара стояла такая, что асфальт под ногами казался липким, как старое варенье. День уже клонился к вечеру, но Кунгсвилл не знал слова «прохлада». В окна классов лез жар, и от него книги пахли горелым картоном. Шторы я не опускала — было всё равно. Я шла домой одна, с покупками в одной руке, другой у меня не было.Привыкаешь. Почти. Кто-то скажет — «Велма, ты же такая умная, изобретательная. Почему не протез? Почему не спрячешь культю под чем-то?»А я устала прятаться. Всё равно, когда смотришь в зеркало — видишь не руку. Видишь ту, кто осталась там, в подвале. Ту, которая смеялась, когда лопнула чья-то челюсть под тяжестью кирпича. Ту, которая наслаждалась. Я не всегда понимаю, кто из нас настоящая. Я, что преподаёт биологию восьмиклассникам и кормит кота — или я, которая шепчет мне по ночам: "Сделай это снова. Ты всё равно уже чудовище." Но я ещё держусь. Сегодня я решила — схожу в приют. Возьму ещё одного кота. Или собаку. Просто кого-то, кто не говорит и не смотрит в прошлое.Но я свернула за угол, и всё изменилось. Он сидел у стены. Худая фигура. Светлая, обветренная кожа, рваная толстовка, грязные кроссовки. Один глаз — как небо после шторма. Второго — не было. Я остановилась.Он не просил еды. Не просил помощи. Просто смотрел. Так, как я когда-то смотрела на свою тень. — Ты из приюта? — спросила я. Он покачал головой. — Тогда у тебя есть дом? —Молчание. Через секунду он кивнул на мою культю, но не с жалостью.С пониманием. Я не знаю, почему села рядом. Не знаю, почему спросила: — Как тебя зовут? — Энди. И мы больше не говорили. Просто сидели. Люди проходили мимо. Мир жил своей жизнью.А я поняла — я не хочу, чтобы он вернулся туда, откуда пришёл. Поздний вечер. Мой дом. Тишина, чай, мальчик с раной в душе. Он ел медленно, но сдержанно. Не как те, кто не ест днями. А как те, кто слишком привык делить еду с другими.Я заварила чай. Тот самый, что оставила для себя, «особенный». С корицей и пряностями. Странно... он напомнил мне о зиме. Когда мы сели в гостиной, он повернулся ко мне: — Я знал, кто вы. Я подняла взгляд. — Вы были моим любимым членом команды. Не знаю, почему. Наверное, потому что вы — настоящая. Без глупостей. Всегда знали, что делать. Я засмеялась коротко, горько. — Хочешь знать правду, Энди? Я почти всё время не знала, что делаю. Просто делала. Потому что никто другой не хотел. Он кивнул. — Я не буду спрашивать, почему вы ушли. Или что случилось с рукой. Расскажете, когда будете готовы.Я тоже не расскажу, пока не смогу. — Справедливо, — прошептала я. — Но знаешь... если уж мы теперь как семья, то... — Да. Это не значит, что я обязан называть вас мамой. — Он усмехнулся.— Но если честно, мне не помешала бы семья. И горячий шоколад. Я встала и пошла на кухню. Открыла банку какао, насыпала две ложки, молоко шипело в кастрюле.Я чувствовала, как фантомная боль пронзает пустое место слева. Тупая, но знакомая. Словно память кожи. Вернувшись, я подала Энди чашку. Он взял её осторожно, как будто боялся обжечь не руки, а что-то более хрупкое. — Давай начнём с того, что просто будем рядом, — сказала я. Он кивнул.И я почувствовала — это был первый шаг. Маленький. Хрупкий. Но шаг. Ночь. Я переодевалась медленно, одной рукой. Всё ещё злилась на себя за то, что до сих пор это вызывает раздражение.Кот Ньютон запрыгнул на кровать, свернулся клубком у моих ног. Тихо. Темно. Слишком тихо. Я закрыла глаза и услышала:скрежет ножей, смех, запах крови и ржавчины. Лица тех, кого я убила. И моё лицо. С улыбающимися глазами. Я не закричала.Просто сжалась. Как всегда. Но рядом — кот.И где-то в другой комнате — мальчик с пустым глазом, который выбрал остаться. Со мной. Утро пришло неожиданно мягко. Оконное стекло запотело от зимнего воздуха, за которым рассыпались первые лучи скандинавского солнца. Пахло чаем, пыльной книгой и чем-то похожим на... новую попытку быть нормальными. Я сидела в кресле, завернувшись в плед, слушая, как Энди перебирает струны гитары. — Ты снова не спала? — спросил он, не глядя на меня. — Сложно спать, когда мозг постоянно шепчет, что реальность — это просто иллюзия между двумя кошмарами. — я улыбнулась. — Но ты играешь. Уже лучше, чем вчера. — Сложно не научиться, когда у тебя учитель, который угрожал засунуть учебник по музыке в мой рюкзак силой мысли. Я хмыкнула. Он был умён. Быстрее многих. Хотя его боль всё ещё стучала в каждом движении. Мы пили чай с лимоном. Энди осторожно открывал словарь, и я начала вводить его в основы латинского. — "Cogito, ergo sum" — знаешь, что это? — "Я думаю, следовательно, я... страдаю"? — Близко. Но пока оставим это. Сегодня вечером у нас ещё один сеанс. Хочешь — с гипнозом. Не хочешь — просто поговорим. Он кивнул. А потом спросил, без всякой защиты в голосе: — Ты когда-нибудь убивала? Наступила тишина. Я не отвечала сразу. Просто смотрела в чашку, словно чаинки могли собрать ответ. Ветер за окном усилился. Пора было говорить. — Да. Не по долгу. Не в форме. Не ради справедливости. А потому что иначе бы они съели меня.— Они? — Каннибалы. Пять человек. Я была прикована к стене пещеры три дня. Они пели, готовя специи. Когда я выбралась... я не просто убивала. Я... улыбалась. Это было как освобождение. Я чувствовала себя живой. Он молчал. Не отворачивался. Не осуждал. — Мне страшно. Потому что часть меня хочет вернуться туда. Не в пещеру. А в то состояние. Когда я сильная. Беспощадная. Холодная. Когда никому не нужно нравиться. — Я понимаю. — сказал он наконец. — Я тоже убивал. Не людей. Но почти. Когда я был маленьким, родители… Он начал рассказывать. Как отец ломал игрушки и пальцы с одинаковой жестокостью. Как мать смотрела сквозь него, как сквозь грязное стекло. Как в десять лет он упал с лестницы не случайно. Как однажды отец выбил ему глаз ремнём, и как врачи сказали, что это был "несчастный случай". — Мне было больно, но я не плакал. А когда в один вечер они оба заснули и забыли выключить газ — я не будил их. Тишина. Только гитара дёрнулась на полу от сквозняка. — Я не сужу. — сказала я. — Ты выжил. И ты здесь. Он кивнул. И тогда мой телефон зазвонил. Неизвестный номер. Я подняла трубку и услышала вежливый, бархатистый голос: — Мисс Велма Динкли. Меня зовут Саймон Уильямс. Я хотел бы пригласить вас и вашего подопечного отдохнуть на моём частном курорте. Никаких монстров. Никаких тайн. Только отдых. Статус VIP гарантирован. Название, возможно, звучит устрашающе, но "Страшный Остров" — это просто шутка. Поверьте, я лично ручаюсь за безопасность. Я смотрела в пустоту, пока голос всё говорил. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — прошептала я после звонка. — "Страшный Остров"? Это звучит как реклама на могиле. — Но мы поедем. Хоть на несколько дней. Притворимся, что всё нормально. Ты, я, море и никакой резни. Pow Велма : Остров действительно оказался... тихим. И в этом была своя странность. Казалось, сама тишина здесь наблюдает за нами. Волны били мягко, как будто извиняясь. Воздух был наполнен запахом соли и цветов, которые я не могла опознать. У отеля были окна с деревянными ставнями, старые качели возле пляжа, а на веранде — бесшумно крутились вентиляторы, словно не желая потревожить покой. Энди купался в лучах солнца, впервые за долгое время позволяя себе просто смеяться, играть в мяч с местными детьми, пробовать фрукты с именами, которые я едва могла произнести. Я смотрела на него и чувствовала — я сделала что-то правильное. Мы оба нуждались в этом. Оба пытались быть... нормальными. Я снова учила его — языкам, истории, чуть-чуть основам психологии. Он был удивительно способным учеником, даже если и отвлекался на гитару. Каждое утро начиналось с чаепития и упражнений на память. Иногда он шутил, что я как строгий профессор из фильмов, и подражал моему тону. Это было мило. Это было тепло. Но ночи — были другими. Ночью на остров опускалась та самая тишина, слишком густая, слишком тёмная. И именно в этой тишине приходили они — кошмары. Мне снился подвал. Сырой, тесный, темный. Ржавый крюк на цепи. Запах крови, гниения. Хохот каннибалов и, что хуже всего — моя улыбка. Я снова стояла с их ножом в руке. И это было... приятно. Слишком приятно. Я просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и ненавистью к самой себе. Энди молчал, но по утрам выглядел усталым. Его движения становились чуть резче, чуть осторожнее. Мы оба знали, но молчали. До той ночи. Я проснулась от крика. Высокий, срывающийся голос — знакомый. Он звал. Я сразу поняла: это Энди. Сбросив одеяло, я быстро вышла из своей комнаты. Полы скрипели, как в старом доме, но я уже не слышала ничего — кроме его всхлипов. Он сидел на кровати, весь сгорбившийся, с трясущимися руками. — Энди, — тихо сказала я, входя. — Это я. Всё хорошо. Я рядом. Он вздрогнул, поднял голову. Его лицо было в поту и слезах. — Я… они снова… — начал он и осёкся. Я подошла, присела рядом, не говоря ни слова. Просто положила ладонь ему на плечо. Он схватил её, вцепился как утопающий. Я чувствовала, как он дрожит. — Они… били меня. Кричали. Я просыпался, но всё равно слышал их. Как будто это было наяву, — выдохнул он. Я сжала его пальцы. Он посмотрел на меня — и впервые за всё время позволил себе быть слабым. — Мамочка, — прошептал он. Это было как удар током. Сердце сжалось — от боли, нежности, ответственности, счастья и страха одновременно. Я обняла его. Крепко. Как могла. — Да, сынок… Я здесь. Мама рядом, — сказала я, ощущая, как голос дрожит. Он заплакал. А за ним — и я. Мы сидели на кровати, в комнате, залитой лунным светом, держась друг за друга, и я впервые почувствовала, что мы действительно стали семьёй. Пусть порванной, пусть собранной из кусков, как лоскутное одеяло — но настоящей. В ту ночь он заснул, уткнувшись мне в плечо, а я не ушла. Просто осталась рядом. Я не спала. Просто сидела в кресле, укутавшись в плед, пока за окном медленно светлел горизонт. Сначала темно-синий, потом серый, потом — нежно-золотой. Было тихо. Лишь глухое дыхание Энди, свернувшегося клубком под одеялом, напоминало о ночи. Его ладонь всё ещё лежала на моём колене. Я не могла отвести взгляда. Он действительно сказал это. "Мамочка". Может, в другом контексте это прозвучало бы банально, театрально. Но не здесь. Не после всех этих ночей, боли, молчаливого страха и осторожности. Он дал мне слово, которое значило больше, чем любые обещания. Он позволил себе быть ребёнком рядом со мной. И тем самым — дал мне тоже быть тем, кем я боялась стать. Мамой. Я встала очень осторожно, оставив на кресле тёплую подушку, и, на цыпочках выйдя из комнаты, направилась на кухню. Старенький чайник, скрипящие шкафы, ложки в стаканах — всё было до невозможности обыденно. Именно это мне и было нужно. Эта рутина. Этот ритуал. Я поставила воду, достала чашки, выбрала имбирный чай — он хорошо бодрит. Подумала, что стоит испечь что-то с утра. Энди любит сладкое, даже если делает вид, что нет. Может, маффины? Я стояла у окна и смотрела, как солнце окончательно выползает из-за холмов, окрашивая море в медовый свет. Когда услышала шаги — мягкие, сонные. Энди. В пижаме, с растрёпанными волосами, всё ещё немного поникший, но… другой. Он подошёл молча. Я протянула ему кружку — он взял, задержав мои пальцы. Мы молчали. — Спасибо за ночь, — тихо сказал он. — За то, что просто… была. Я кивнула.— Я всегда буду. Он кивнул в ответ, и впервые за долгое время — улыбнулся. Не нервно, не вежливо, не из вежливости. А по-настоящему. С какой-то странной, щемящей нежностью. Как улыбаются те, кто понял — им есть куда возвращаться. Я отвернулась под предлогом — проверить тосты. Не потому, что мне было всё равно. А потому, что глаза снова предательски защипало. Семья — это не то, что ты строишь. Это то, за что ты остаёшься. Даже в самые страшные ночи. Конец Pow Велма : Pow Мэделен : День был слишком красивым, чтобы не выйти к морю. Я натянула лёгкое белое платье, спрятала волосы под косынку — так, чтобы никто не узнал. Просто пройтись, просто быть собой. Без танцев, макияжа, криков толпы. Я не нуждалась в комплиментах. Нуждалась в воздухе. В свободе. И вот я шла босиком по песку — там, где волны только касаются берега. Где можно слушать, как ветер шепчет, а чайки спорят, кому сегодня повезёт больше. И тут я его увидела. Он сидел под старой пальмой, окружённый детьми — то ли местные, то ли туристы. Один из мальчиков уцепился за его рукав, другой смеялся, показывая, как играть аккорд. А он — он не улыбался, нет. Но в его лице было… спокойствие. Что-то, чего я не видела давно. Как будто он был частью этого мира. Как будто боль знала, где его искать, но пока не смогла догнать. На его коленях лежала старая гитара. Он перебирал струны, позволяя им звучать просто так — не для кого-то, а потому что иначе нельзя. Я остановилась, невольно затаив дыхание. Ветер качал край моего платья. Солнце жгло плечи. А он в этот момент поднял взгляд — прямо на меня. И вдруг стало тихо. Как будто кто-то выключил звук. Он смотрел на меня не так, как обычно смотрят мужчины. Не оценивая. Не играя. А будто уже знал, кем я была. И всё равно не отвернулся. — Ты знаешь, как играть? — спросила я, подходя ближе. Он пожал плечами, снова взглянув на гитару. — Не знаю. Просто слушаю дерево. Я усмехнулась.— Поэтично. Он немного наклонил голову, будто изучая.— А ты кто? — Мэделен. Просто Мэделен. — Энди. Просто… Энди. Дети разбежались, оставив нас вдвоём. Волны набегали всё ближе, солёный воздух пропитывал кожу. Он смотрел на мои руки, как будто видел там что-то, чего я не замечала. Я же смотрела на шрамы, едва заметные под его рукавом. — Ты часто здесь бываешь? — спросила я. — Впервые. И, возможно, последний раз. — Почему? Он не ответил. Просто слегка улыбнулся. Но это была та улыбка, что говорит: «Я не готов, но ты можешь остаться рядом». Я присела рядом. Молча. Он снова провёл пальцами по струнам. И звуки вышли осторожными, как дыхание. Я узнала мелодию — старая итальянская песня. Почему-то стало щемяще в груди. — У тебя тоже непростое прошлое, да? — тихо сказала я, не глядя на него. Он кивнул.— А у тебя? Я усмехнулась.— Моё прошлое кричит. А я до сих пор не научилась не отвечать. — Я тоже, — сказал он. — Но теперь… кажется, есть кому слушать, даже когда ты молчишь. Он не смотрел на меня. Но это было не нужно. Я опустила голову на колени, позволив себе прикрыть глаза. Просто быть рядом. Просто не бояться быть рядом. А потом он начал играть снова. Для нас двоих. Для волны. Для чего-то такого, что не требует слов. Мы не касались друг друга, не задавали вопросов. Но между нами возникло что-то живое. Что-то, что могло стать началом. Не любви. Пока нет. Но надежды. Pow Мэделен : Я черлидер. И сегодня вечером — я черлидер для него. Он сидит на краю каменной террасы, глядя на закат, а я — кручу помпоны, бросаю ногу выше головы, прыгаю, будто весь мир — мой стадион, а зрителей нет, кроме одного: Энди. Моё сердце колотится. Это не просто выступление. Это обет верности, замаскированный под танец. Я добавила новый клич, сочинила специально: "Эй! Победа за ним!Он один — мой герой! Энди, ты — мой ритм,Мой выбор, мой бой!" Он улыбается. О, эта улыбка. Я могла бы резать людей за неё. Но именно в этот момент всё ломается — тени выходят из-за деревьев. Четверо. Нет, шестеро. Их лица скрыты капюшонами. Кроваво-красные символы на мантиях. Один из них хватает меня. Потом — удар. Темнота. Очнулась я на холодном алтаре. Без одежды. Кожа к коже с мрамором. Но мне не страшно. Напротив. Меня злит, что я не могу двигаться. — Жрица будет принесена в жертву во имя Возврата! — голос в маске возвещает. Нож поднимается над моей грудью, и я… улыбаюсь. Широко. Зверски. — Вы уже мертвы. Просто ещё не поняли. Когда я встану — я станцую для вас… медленный, завораживающий, кровавый танец. И ваши души станут пиршеством для вашего Бога. — НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЁ!!! Голос. Мой голос. Мой Энди. Он врывается в пещеру, с ножом в руке — и без тени колебаний вырезает их всех. Быстро. Точно. Кровь капает с лезвия, и я… больше не могу молчать. "Вот он. Мой король. Моя любовь. Мой прекрасный кровавый принц…" Он подаёт мне одежду, и даже отворачивается, чтобы не видеть меня обнажённой. Такой милый. — Ты действительно красивая. И гибкая. Но… оденься, пожалуйста. — Ты считаешь меня сексуальной? Ха… ты тоже ничего, красавчик. Даже без глаза. Мы оба смеёмся. На миг. Потом — ещё четверо культистов. Но на этот раз я останавливаю его рукой: — Позволь мне, дорогой. Ты уже спас меня. Теперь моя очередь. С криком и хохотом я кидаюсь на них. Лезвие из их собственных ножей летит к их горлам. Я наслаждаюсь каждым ударом. — Ты точно яндере, — говорит он, — и похоже, немаленькая. — Да! Я твоя! Твоя личная яндере, твоя черлидерша, твоя будущая жена! Только скажи — кого убить! — Ты странная. Слегка сумасшедшая. Но мне… нравится. — Ты… ты любишь меня?.. — Да. Будем вместе. — О, черт, да! — Но если хочешь быть моей девушкой — сначала одобрение моей мамы. Pow Велма : Дверь открывается. Входит Энди. Рядом с ним — яркая, огненная, полная… решимости девочка. И сразу: — Вы — Велма Дайс Динкли! Великая, мудрая мать моего возлюбленного! Я — Мэделен Хилл . Черлидер. Яндере. Будущая жена Энди! Я преклоняюсь перед вами и прошу благословения! Я моргаю. Один раз. Второй. — Энди… мы на острове всего неделю. — Да, мам… Я вздыхаю. — Ты знаешь, кто я? — Абсолютно! Вы — мой кумир. Мозг "Корпорации Тайна", легенда. Я знаю все ваши дела, восхищаюсь каждым словом. И считаю, что вы достойны большего уважения, чем получили. Я прищуриваюсь. Умная. Слишком умная. — Что ж… если ты хочешь стать частью нашей семьи… скажи мне, сколько детей ты планируешь родить? — Двух! — Мало. Минимум троих. И ни одной беременности до двадцати одного. Поняла? — Да, мать. Благодарю за мудрость! Я наблюдаю, как она едва ли не преклоняется передо мной. Почти умилительно. Почти. Две недели спустя : Pow Велма : Мы вернулись домой. В Кунгсвилл. И теперь — я учу этих двоих готовить. На кухне. — Это курица. Это сковорода. Это — не поле боя, так что не орите. Ньютон, мой кот, сидит на столе как император и брезгливо нюхает их блюда. Фырк. Вы испортили мясо. Мэделен стискивает зубы. "Этот кот… Он преграда между мной и сердцем Энди. Я не проиграю! Я должна стать лучшей женой — и лучшей кулинаркой!" Следующие дни проходят в экспериментах, ожогах, соусных катастрофах и… мотивационных речах Энди о картошке. И вот, спустя две недели… Ньютон ест. Медленно. Но ест. Я киваю: — Хорошо. Годится. Мэделен сияет. Как солнце, что только что сбросило избыточный яд. Мэделен — официально член семьи. Ужинаем вместе. Велма. Энди. Мэделен. Кот. Тишина. Потом: — Мам… — Да, Энди? — Спасибо что… приняла её. — Ты знаешь, я повидала много странностей. И если твоя яндере с ножом делает тебя счастливым — я не возражаю. — Я обещаю! — говорит Мэделен. — Сделать его счастливым. И родить троих. После двадцати одного. Я улыбаюсь. Всё-таки… странная у нас семья. Но, пожалуй… лучшая.