Мясо Крови не хронит

Pow Генри : Некоторые дома пахнут яблочным пирогом. Некоторые — сигаретами и плесенью.Наш пахнет мясом. Жареным. Варёным. Сырым. И всё равно — это дом. Меня зовут Генри. Пятнадцать. Я неплохо справляюсь в школе. Не лучший, не худший. Не дерусь, не вру, не ною. До недавнего времени я думал, что всё во мне — нормально.До Чарли. Он маленький. Не тот маленький, что капризничает или писается по ночам, — он другой. Слишком тихий. Слишком послушный. Он смотрит, как будто всё уже видел и просто ждет повторения.Сломанные ноги, мягкая улыбка, и эти глаза — тёмно-зелёные, как трава в лужах после ливня. Он в кресле. Не жалуется. Никогда не жалуется. Мама зовёт его “наше спасение”. Папа — “малышек”. Я — Чарли. Просто Чарли. Всё было бы хорошо. Почти идеально.Я помню, как он впервые заснул у меня на груди. Мягкий, тёплый комочек доверия. Его пальцы сжались в моей футболке, и я понял: он думает, что в безопасности. Что я его не предам. А я — не знал, предам ли. Но всё изменилось в одну из тех ночей.Тишина дома была всегда особенной. Почти священной. Как в музее — только еда вместо картин. И однажды я проснулся от хруста. Не от ветки за окном, не от скрипа дверей — нет. Это был хруст... как будто кто-то перегрыз сухую ветку. Или позвоночник. Я вышел в коридор. Свет не включал. Мы так не делаем.И увидел… Не сразу. Только силуэт. Только силуэт отца, сгорбленного над чем-то, что свисало со стола, как мокрая тряпка. В его руке — кость. В зубах — нечто большее. Он ел. Ел, как будто это — ответ. Ел, как будто это — привычка.А потом... обернулся. Я не закричал. Я — не идиот. Я просто вернулся в комнату. И лёг рядом с Чарли.Он спал. Доверчиво. Глубоко. Я смотрел на него и думал: если они его любят...…почему же у нас морозильник всегда полон? Почему папа запирает подвал? Почему мама всегда просит молиться перед ужином, даже если мясо ещё не приготовлено? Я знал.Чарли не должен знать. Пока что. Иногда я думаю, что страх — это не крик. Это — тишина.Когда ты лежишь, держишь кого-то в руках… и знаешь, что, возможно, скоро останутся только кости. Ночь. Комната тёмная, только чуть светится оконный проём.Чарли дышит ровно. Он спит у меня на плече, уткнувшись носом мне в шею. Его пальцы всё ещё держат край моей рубашки, как будто он боится, что я исчезну. Я не сплю.Я даже не дышу нормально. Просто лежу и слушаю, как внизу холодильник издаёт свой хриплый звук, будто кашляет мясом. Если они узнают, что он узнал…Если они поймут, что он почувствовал хоть каплю страха… …они сожрут его. Медленно. Как делают всегда. Сперва обездвижат. Потом — освежуют, как кролика. Они не начнут с головы — я уже знаю. Сначала руки. Потом грудная клетка. Где-то между — сердце. Чарли издаёт слабый звук. Слишком тихий, как будто что-то его беспокоит даже во сне. Я чуть сильнее обнимаю его. — Не дам. — прошептал я так, будто сам себе. — Чёрт, я не дам.Ты — не мясо. Ты — мой. Я… я твой брат, понимаешь? Он не ответил. И хорошо.Потому что если бы ответил — я бы разрыдался. Может быть, я уже начинаю сходить с ума. Может, всегда был наполовину треснут.Но одно я знаю точно: я не дам им его съесть.Пусть лучше я... Стоп.Не думай об этом. Спи. Утро будет хуже. Мы не говорим “приятного аппетита”. Это звучит как насмешка, когда знаешь, кого ешь. На следующее утро всё идёт, как всегда. Почти.Мама — в фартуке. Она поёт что-то себе под нос, будто суббота и у нас выходной. Папа режет мясо. Большой нож, тяжёлые руки. На разделочной доске — красные следы, будто кто-то не успел вытереться. Я держу Чарли за руку, пока вожу его к столу. Его кресло слегка поскрипывает, как будто знает, куда едет.Мама ставит перед ним тарелку: мясо, соус, картофель. Всё как всегда.— Наш любимый! — улыбается она. — Только не остынь, ладно? Я не ем сразу. Смотрю.Смотрю на него. Чарли вонзает вилку. Медленно. Как будто проверяет. Потом откусывает. И... замирает. Лицо не меняется полностью. Но я вижу. Вижу, как его глаза становятся пустыми.Как его челюсть замирает, будто внутри что-то подсказывает: не надо.Он не глотает сразу. Он жуёт, будто гравий. И я слышу этот звук. Даже если никто другой не слышит — я слышу. Он смотрит на меня.Только на миг. Но этого достаточно. Я кладу вилку.Папа поднимает глаза. Он замечает. Он всегда замечает. — Генри?— Горячо, — отвечаю. — Я подожду. Он улыбается. Но в его улыбке — щель.Как трещина на полу под ковром. Маленькая, но она там. После ужина я забираю тарелку Чарли. Он почти ничего не доел.Я говорю, что ему нехорошо. Что он устал. Мама кивает, но я чувствую, как она... запоминает. Позже, в своей комнате, я мою его руки.И вдруг он шепчет: — Генри...— М? — Это был... не корова, да? Я не знаю, что сказать.Я просто смотрю ему в глаза. Он снова утыкается мне в грудь. А я думаю: всё. Теперь это начало конца. Я не спаситель.Я — просто брат. А брат — это тот, кто держит руку в огне, лишь бы твоя осталась невредимой. Он дрожит. Я вижу это в каждом его движении — как его пальцы сжимаются в кулаки, как он отодвигается, будто я могу навредить.И больнее всего то, что… он прав. У него есть на это все причины. Я вздыхаю. Осторожно. Словно каждое слово — стекло в горле. — Ты всё понял.Ну да, конечно. Это должно было случиться. Ты умный. Слишком умный. И слишком добрый для этого дома. Ты всё правильно понял. То, что мы ели — это не корова. Не свинья. Не курица. — Это… — я опускаю глаза. — Это была женщина. Молодая.Мама… Мама лично её убила. Он вскидывает на меня взгляд. В глазах — ужас.Не детский страх перед чудовищем под кроватью. Это — взрослый страх. Перед реальностью. — И вы… вы хотите съесть меня? — прошептал он.— Как и всех до меня? Я не могу сразу ответить. Грудь сдавливает.Мне хочется выть, царапать пол, рвать волосы. — Хотели.Да. И я… тоже хотел. Сначала. Я отвожу взгляд. Мне стыдно. Грязно.Но я не могу солгать. — Но потом я понял, что… не могу.Что я тебя… — Я люблю тебя, Чарли. Он дрожит, прижимается к стене. — Ты можешь мне не верить, — говорю я. — После всего, что узнал…Но я не стану тебя есть. Никогда. И я не позволю им это сделать. Он не отвечает сразу.А потом — хриплым, сломанным голосом: — Почему я должен тебе верить? Я киваю. — Ты прав.Ты не должен. Ты не обязан. Но я всё равно это скажу: Я люблю тебя, брат.Я тебя защищу. Чего бы мне это ни стоило. Хоть… хоть убить их. Но я спасу тебя. Если ты… если ты дашь мне шанс. Если доверишься. Я подхожу ближе. Медленно.Словно подхожу к раненому зверьку, который может сорваться и сбежать. Я присаживаюсь рядом. Тихо.Осторожно обнимаю его. Словно он из стекла. Словно он может рассыпаться от одного неправильного движения. Сначала он не двигается.А потом — обнимает меня в ответ. Мокрое лицо утыкается в мою грудь. — Я… верю тебе…И я тоже тебя люблю… Старший брат… Пожалуйста… Не уходи… — Не уйду. — говорю я, гладя его по спине. — Всё хорошо…Я с тобой. И мы выберемся отсюда. Я обещаю. И сделаем это вместе. Он засыпает у меня на руках.Я слушаю, как ровно дышит. Как будто всё, что случилось — было плохим сном. Но сон закончится.А я — нет. Я не позволю ему проснуться в кошмаре. Ночь. Дом — чёрный и тихий. Они уехали.Мама крикнула из коридора: — Генри! Мы уезжаем в город, закупимся. Вернёмся завтра утром. Не скучайте!Позаботься о брате! Как будто это обычная ночь.Как будто они не людоеды. Как будто не планировали сделать из него ужин. Дверь хлопает. Машина уезжает. Я жду.Слышу, как глохнет мотор вдалеке. Слышу, как дом замолкает. Как если бы стены вздохнули с облегчением — никто теперь не смотрит. Я поднимаюсь.Выхожу. Тихо. Тише мыши. На кухне — сумрак.Ножи на магнитной рейке. Большие. Тяжёлые. Чистые, блестящие. Я беру один.Складываю его под свитер, подальше от глаз. Возвращаюсь в комнату. Он всё ещё спит. Я прячу нож под подушку.Ложусь рядом. Обнимаю его. Он — всё ещё во сне — тянется ко мне. Обнимает в ответ. Его пальцы сжимаются в моей рубашке. Я улыбаюсь.Впервые за долгое время — по-настоящему. Не потому что хорошо.А потому что я знаю, ради кого жить. — Я всегда с тобой. — шепчу я в его волосы.И только тогда закрываю глаза. И сон — приходит. Но даже во сне……я держу руку на подушке. Там, где нож. Мир не делится на плохих и хороших.Есть те, кто тебя съест. И те, кто тебя спасёт. Я — выбрал второе. Пусть даже ценой того, кем я был. Утро. Тихое, как перед бурей. Дом наполнен запахом кофе и сырого мяса, как всегда.Мама смеётся в коридоре, отец морщит газету, обсуждая курс доллара, как будто это хоть что-то значит. А я сижу рядом с Чарли.Он улыбается. И я улыбаюсь. Мы оба врём. Они верят. — Ну что, мальчики, в школу? — спрашивает мама.— Ага, — киваю я. — Всё нормально. — Позаботься о брате, Генри, — добавляет отец, не отрываясь от газеты. О, как вы даже не понимаете, насколько я позабочусь. Школа.Холодный воздух щекочет шею. Я катлю Чарли в инвалидной коляске по длинному коридору, держа руку на его плече.Не отпуская. Ни на минуту. Ни на сантиметр. Он поворачивается и смотрит на меня.В его взгляде всё ещё тревога. Но и — доверие. Чистое. Неразбавленное. И потому самое страшное из всех возможных. В столовой я сажусь рядом, кормлю его супом.Едой, которую принёс из дома. Не той. Не «их». Он жуёт осторожно.— Нормальный вкус… — шепчет. Я киваю. — Это… курица. Он смотрит на меня. И я вижу, что он понимает. По-настоящему. И тогда я впервые чувствую: мы можем выжить. Мы уже начали. После обеда — перемена.Я отвлёкся на секунду. Только на секунду. И этого оказалось достаточно. — Эй, урод! — один голос. — Чего ты такой особенный, а? Хромаешь, вот и сиди! Я оборачиваюсь и вижу, как они — двое.Крупные. Животные. Уже тащат Чарли из кресла. Он визжит. Кричит моё имя. Нет. Я бросаюсь.Вижу, что вокруг — пусто. Никого. Ни учителя, ни детей. Никто не увидит. И я отпускаю всё. Внутри что-то рвётся.Как будто ремни, что держали меня на цепи, просто… лопнули. Я прыгаю.На первого. Сбиваю его с ног. Он даже не успевает вскрикнуть. Я вгрызаюсь ему в горло.Рву. Жую. Глотаю. Тёплая, солёная кровь заливает рот. Второй оборачивается, хочет убежать.Я бегу за ним. Сбиваю. Кусаю в лицо. В плечо. Рву мышцу. Он орёт, потом — хрипит. А потом — уже молчит. Я встаю.Грудь ходит ходуном. Чарли сидит в траве.Смотрит на меня. У него глаза полные слёз. Но он не отталкивает.Он шепчет: — Ты сделал это ради меня… Я киваю. — Всегда ради тебя. Задний двор школы.Я тащу их тела за ноги. Никто не видит. Сваливаю в яму за старым сараем, заваливаю ветками. Срываю с себя пиджак.Он весь в крови. Выкидываю. Возвращаюсь в рубашке. Подхожу к Чарли. Он не двигается.Но, когда я обнимаю его — прижимается ко мне. Мужской туалет.У раковины. Я мою лицо. Кровь плохо отмывается. Пахнет железом и страхом. — Всё нормально, — говорю я. — Мы снова вместе.Он кивает. На уроке:— Генри, где твой пиджак? — спрашивает учительница. — Порвался.Я оставил его в раздевалке. Она не спрашивает больше. Дом. Вечер.Я готовлю ужин. Настоящее мясо. Не то. Мама заглядывает в кухню. — Что делаешь, сынок? — Готовлю для Чарли.Он… ещё не привык к нашему. Хочу помочь ему. Она улыбается.Какая же она змея. А я вру.Так гладко. Так спокойно. И мне плевать. Ночь. Они спят.Дышат ровно. Папа храпит. Я стою в их дверях.В руках — кухонный нож. Подхожу.Сначала — мама. Горло. Одним движением. Она хрипит. Дёргается. Я держу её за рот, пока не замирает. Папа просыпается.Вижу, как он шепчет: — Что ты… Я перерезаю ему горло. Он бьётся. Слабеет. Сдаётся. И становится тишина. Я возвращаюсь в комнату.Чарли не спит. Смотрит на меня. Я наклоняюсь.Сажаю его себе на спину. Он обнимает меня. — Мы уходим, — говорю я.— Мы свободны. Он кивает.И мы выходим в ночь. Тихую. Пустую. Полную звёзд. Я не герой.Я монстр, созданный монстрами. Но если ради любви к брату мне пришлось стать чудовищем — то я приму это. Потому что теперь мы можем жить. И я больше никому не отдам его. Никогда.