«Детский смех звенел во дворе, да только скрежет слышался где-то вдалеке…»

Впервые их заметили в спальном районе. Четверо детей — мальчишки и девчонки, одетые в разношерстные пуховики и поношенные сапоги. На головах — самодельные маски, будто вырезанные из картона и обклеенные блестящей фольгой. Лисья, волчья, совиная и какая-то неопределенная, словно смесь медведя с кем-то ещё. Их смех раздавался во дворе между детской площадкой и припаркованными машинами. Громкий, обычный детский смех, но слишком резкий для ночи. Сначала на них внимания никто не обратил. В канун Нового года дети иногда шалят — ходят по дворам, просят конфеты или деньги. Но уже к вечеру стало понятно, что эти дети другие. Они стучались в двери. Голосили веселые, знакомые каждому с детства калядки, только слова были слегка искажены, будто их перетасовали местами. Может, просто забыли слова, и каждый пел, как мог? Те, кто открывал, видели перед собой обычных детей: смешно одетых, с облупившимися в снегу перчатками и с озорством притоптывающих на пороге. — Дайте что-нибудь! Мы калядуем! — весело прокричала «лисица». — Да-да! Дайте сладости, а мы вам стишком вернем. — вроде бы с азартом произнес «мишка», да только голос был каким-то замученным, то ли просто ленивым. Что-то в их взглядах заставляло нервничать. Глаза — слишком блестящие, слишком внимательные, как будто они не просто смотрели, а изучали. Одна из девчонок, стоявшая в маске совы, всё время наклоняла голову, будто слушала что-то, что никто больше не мог услышать. Кто-то протягивал им конфеты, мандарины или мелочь. Они брали, кивали и уходили. Но если им ничего не давали, дети оставались на месте. Не говорили ни слова, только смотрели. Молчание затягивалось, становилось тяжелым. Одна женщина, не выдержав, крикнула: — Идите отсюда, пакостники! Но они лишь ухмыльнулись и медленно ушли, оставив её дверь испачканной — будто кто-то провёл по ней грязной, мокрой ладонью. В другой части района их заметила бабушка, выгуливавшая собаку. Она была из тех стариков, что знали слишком много старых историй. Дети шли цепочкой по тротуару, в своих масках, позванивая жестяной банкой, в которую уже набросали мелочи. Свет от фонаря падал на них, но не мог осветить — казалось, что он тонет в их силуэтах. Бабушка остановилась как вкопанная. Она тихо перекрестилась, шепча что-то себе под нос. Её маленькая собачка, обычно смело тявкающая на всё живое, поджала хвост и прижалась к ногам хозяйки, испуганно глядя на детей. Калядники прошли мимо, не оборачиваясь. Бабушка смотрела им вслед, пока они не скрылись за углом. Потом она быстро развернулась и потащила собаку домой, крестясь впопыхах и нашептывая: — Боже, спаси и сохрани… Ещё дальше, в старом дворе, Витька — мужчина лет сорока, отмечавший Новый год со старой компанией, — вышел проветриться. Был он в кондиции, думаю, сами понимаете какой. Он покачивался, глядя на снежные сугробы, освещённые желтоватым светом подъездного фонаря. Тут он услышал смех. Детский, звонкий. Витек поморщился — дети среди ночи? Да ну, померещилось. Но когда он обернулся, смех стал громче. Из-за гаражей показались они — четверо, в масках. — Эй, ребятня! — крикнул Витька, хохотнув. — Чего людей пугаете? Вам домой не пора? Новый год все же! Дети остановились, выстроившись в ряд. Все разом повернули головы к нему. Секунду ничего не происходило. Потом один, тот, что в маске волка, медленно шагнул вперёд. — Каляда, каляда! — звонко прокричал он, а остальные подхватили. Витька выронил сигарету. Его пальцы похолодели, будто воздух стал ледяным. Он попытался рассмотреть их получше, но маски словно сливались с лицами, а глаза — слишком чёрные, блестящие — смотрели прямо в душу. — Вот это я, походу, перепил, — пробормотал он, пятясь к подъезду. — Всё, завязываю… Завтра ни капли! Дети продолжали петь, пока он не захлопнул за собой дверь. Только тогда их голоса стихли. Марина, жившая в старой хрущёвке, встретила их около полуночи. Стук в дверь был настойчивым, но не грубым. Она накинула халат и приоткрыла. — У нас мешок пустой, закиньте чего-нибудь вкусного! — Потряс «волк» маленьким красным мешочком перед женщиной. Марина чуть улыбнулась: четверо — двое мальчишек и две девочки. Маски на них выглядели нелепо, как и вся их одежда. Один мальчик, в коротком пуховике, видимо, вырос из него пару зим назад. Девочка с лисьей маской хихикала, теребя меховую шапку, будто не могла усидеть на месте. — Сейчас что-нибудь найду, — сказала Марина и вернулась в комнату. Она достала из шкафа банку с конфетами и маленькую пачку печенья. Когда вернулась, дети уже стояли в прихожей. Вошли сами, бесшумно, как будто это был их дом. Она замерла, глядя на них. Они просто стояли и смотрели на неё. — А вы откуда? — первое, что Марине захотелось узнать. — Ваши родители, должно быть, вас на улице ждут? — Из леса, — улыбнулась девочка в маске совы. Голос был звонким, детским, но интонация… словно она просто повторяла заученные слова. Она не сразу заметила, что под ногами у них остались мокрые следы. Не от снега — а от грязи, как будто они пришли не с улицы, а из чего-то более глубокого и темного. Марина сунула им сладости в мешочек, чтобы они поскорее ушли. Они молча приняли их и развернулись к двери. Перед тем как выйти, девочка в лисьей маске оглянулась. — Спасибо, — сказала она, протянув слово чуть дольше, чем нужно. И добавила: — мы к вам еще придем, в следующем году, хи-хи! Когда дверь закрылась, Марина долго смотрела на пол, где грязь испарилась, будто её никогда не было. А в воздухе остался едва уловимый, но такой резкий запах — смесь прелой земли и чего-то, что невозможно описать.