Держаться за воздух

«Скоро наша миссия закончится» «Последний контроллер и мы спасем Вестрою!»       Один контроллер — и он умрет во второй раз. Теперь уж точно. Маска с самого начала всей авантюры Эксидры подозревал, что наследники Легендарных воинов и сами бы справились без лишней помощи. Может дольше, может быстрее, думать уже бесполезно. Оставалось всего ничего, доехать до Гамма-сити, вытащить окаменевших напарников, разрушить контроллер и… всё. Победа была близко.       Ничего сложного. Всяко проще, чем принести сумасшедшему дракону Зону Бесконечности, когда ты не знаешь, у кого и где ее искать. Сейчас у Маски и, следовательно, остальных были и планы, и понимание, с каким противником они имеют дело. У него-то и этого не было в свое время, одни догадки. — Слишком расплывчато звучит, — протянула задумчиво Элис в тот день, когда они обсуждали, что делать. На Земле во время починки портала заняться было нечем. — хотя, постой… ты оставил «скелет» плана, чтобы не рассчитывать на него целиком и суметь сымпровизировать? Хорошо разговаривать с умным человеком. — Видишь, ты и сама поняла, — усмехнулся он в ответ. Когда рушится проработанная схема, то волей-неволей теряешься. Это Маска уяснил на опыте. Лучше набросать основные пункты с наиболее вероятными разветвлениями, а там уже подстраиваться под изменчивую реальность. Без лишних заморочек.       Только Маска «без заморочек» не умел. Он из них состоял. И варианты, кто с кем столкнется в бою, занимали его голову. Подобное занятие было бессмысленным — предугадать будущее все равно не выйдет. Соперники могут начать лучше играть, ты сам можешь попасться на элементарную ловушку. Зато хорошая тренировка для памяти, говорил он сам себе, удерживая в голове карты способностей и характеры дорогих сокомандников. Зато такими размышлениями хорошо отвлекаться от понимания, что он умрет.       Насовсем. Второй раз осечки не будет. Тело и так намекало на близость бесславного конца: вернулся холод Безмолвия, поселившийся в сердце, и от него мерзли руки. Шрам, нывший раньше лишь в боях при большом количестве энергии, теперь тупой глухой болью напоминал о себе постоянно. Еще и окружающие, конечно же, из заботы говорили, что Маска неважно выглядит, отправляли отдыхать. «Тебе это надо, не отмахивайся». Он мог молча кивать, если это звучало от Элис, или закатывать глаза, если то были остальные Отчаянные. Что ему их слова, а им-то какое до него дело? Радоваться должны, что скоро глаза мозолить перестанет. И сам Маска тоже обрадовался бы, что от него наконец-то все отстанут.       Но не теперь.       Он же к ним при-вя-зал-ся. Привык. К Элис, с которой отношения наладились, к Дэну, ходившему за ним, как дружелюбный пес, к Руно, шипящей лучше всякой кошки, если Маска в шутку — или нет — возвращался к прошлым методам… к каждому из них. Отчаянные к нему стали относиться намного терпимее. Он цеплялся за общение, чувствовал уютнее в их присутствии, не возражал против того, что привычное одиночество больше никогда не вернется. А теперь? Даже Дэн не раздражает. То ли они друг под друга подстроились, то ли Маска стал менее отчужденным, научившись терпеть принимать людей. Зря. Ему это больше не пригодится.       Внутри что-то стало скрестись. Царапало, засело в горле, еще в начале обсуждения. Шептало множеством голосов: наивно ты увлекся, посмел закрыть глаза на то, что предназначенный конец так близок. Глупо тешил надежду, что избежишь смерти, поверив в слова Дэна. «всё будет хорошо, мы со всем справимся, ведь ты теперь с нами!». Он с ними лишь на время спасения Вестрои. А потом как жить, если слащаво-сахарное «хорошо» случится? Для чего?       Спорить с самим собой в разгар обсуждения было трудно. Нить разговора терялась, все были слишком громкими, шумными, спорили и спешно переделывали планы. Ухода Маски в нарастающем балагане никто и не заметил. Может, один Шун, но тот промолчал. Торопливые шаги походили больше на бег. На базе Фронта Сопротивления и прятаться некуда: закрыться в выделенной комнате и молиться, чтобы твой сосед не заглянул. Маске было плевать. Все заняты, никто не придет.       Он не хотел опять умирать. Исчезать. Рассыпаться. Сердце — свое-несвое-ненастоящее-живое — глухо вырывается из ребер, хрупких, готовых сломаться от его ударов. Сейчас выпадет, утонув в луже крови. Или покроется ледяной корочкой, которая пожирала его изнутри, а потом — разорвется. Маска дышит, дышит, пытается ухватить как можно больше воздуха, а его и нет. Горло с каждым вдохом лишь сильнее горит. Как в летнюю жару, когда асфальт во всю нагрелся, на небе ни тучки, намекающей на долгожданный дождь, и дышать нечем.       Откуда он это знает? Это не его воспоминание. Как в пайрус мире с потоками лавы, где все покрыто горячим камнем, почти раскаленным. И это тоже не должно ему принадлежать, тогда там должна была быть она, точно не он.       Мир сужается до него одного. Миру выкрутили контраст и четкость, он слишком острый, резкий, слишком единый, и Маска из него выпадает. Он лишняя деталь в этом пазле. Пальцы — холодные, так правильно так у всех мертвых, а ему положено быть мертвым — цепляются за светлые волосы, ногтями царапают кожу головы. Это тоже не его, золотой отблеск чужого пламени. У него нет ничего своего, его и самого быть не должно. А Маска очень хочет быть. Он вжимается в стену, трясется и пытается ухватиться за что-то. За себя, за чертов воздух, за идею, что он будет важен для кого-то, да что он вообще будет. Возвращаться в вечную пустоту Безмолвия, в свою колыбель, готовую поглотить единственное ее создание? Ни за что — только кто его спросит? Мирозданию на мнение одной случайности плевать.       А его туда затягивает атласной тишиной, мягкими путами. Желаемой и ненавистной. Маска жмется в стену, понимая, что ему нужно убегать. Знает, но не может. Ноги тяжелые, ватные, их будто и вовсе нет, как и рук. Покрылись пеленой инея, вот-вот отвалятся, и он сам, за ними следом, на куски распадётся, мясо и кости. Даже не на пыль, как в первый раз.       А иней пытались растопить.       Чьи-то ладони осторожно легли на его запястья, помогая спастись. Теплые, почти что горячие, по сравнению с ним самим, и такие живые. «Маска, давай, слушай меня. Все хорошо.» Голос знакомый, безопасный, сумевший отогнать мрак безмолвия подальше. Ему можно доверять. Ему он уже доверился однажды. «Давай, за мной, вдо-о-ох. Осторожно, медленно. Молодец, теперь выдыхай». Перейти с обрывочно-резкого темпа на спокойный сложно. Маска пытался, дышал, вслушиваясь в чужие слова, и паника отступала. Нехотя, цепляясь за каждую тревожную мысль, ей же порожденную, тянулась к нему, но не могла остаться. Исчезли ее липкие лапы на горле, давая наконец-то отдышаться нормально.       Он цеплялся глазами за две одинаковые кровати, за алую куртку, оказавшейся гладкой на ощупь, шероховатые черные перчатки на чужих ладонях, и всё слушал-слушал-слушал. Поразительно, но Дэн со своими указаниями действовал лучше любого успокоительного. Сердце прекратило вырываться из ребер, стало размеренно биться, руки больше не дрожали. Если забыть про огромную пустоту внутри, Маска мог бы сказать, что он в порядке. Плохеньком таком порядке, если уж не врать, но всяко лучше, чем несколько минут назад.       Встать, усесться на застеленную с утра кровать, отмахнувшись от помощи, показалось великим подвигом, не хуже достижения первого места в рейтинге. Конечно же, Дэн никуда не ушел. Плюхнулся рядом, продолжал молчать, только неловко руку на плечо в жесте поддержки. — И откуда такие знания? — неважный вопрос. — Накатывало, вот и пришлось, — невнятно обтекаемый ответ под стать вопросу. Не настолько они близки, чтобы ему говорили всю правду. Дэн отвел взгляд, вспоминая что-то личное, неприятное. Маске оставалось только гадать, что же сейчас у него в голове. Это тоже не выходило — и желания не было этим страдать: сумбур мыслей не утихал, чего уж другого человека пытаться понять, с собой любимым бы разобраться… Дэн резко встряхнул головой, посмотрел вновь на Маску. И спросил серьезно, слишком уж по-взрослому, что разительно отличалось от того порывистого мальчишки, оставшегося в памяти. Тот бы не стал смотреть с беспокойством и сидеть рядом, оставаясь якорем в этой реальности. — Что произошло?       Можно было отмолчаться. Сказать «не хочу говорить» и никто бы его не осудил. Он решил лишний раз ухватиться за жизнь. — Я не хочу умирать, — свой голос стал сиплым, едва слышимым, и Маска поверить не мог, что говорит именно он, и прозвучавший отчетливо испуг (незнакомый, невозможный для лучшего игрока) тоже его. Исчезла въевшаяся уверенность, треснула, прекратив защищать, а другой брони у него не было. — Значит, не умрешь, — Дэн ответил моментально, словно принял решение давным-давно. Огоньки сочувствия в алых глазах вызывали иррациональное раздражение, потому что нашел на кого нервы тратить, и радовали, ведь в этом чертовом мире кто-то за него цеплялся. — Тебя же легендарные воины пихнули к нам? — кивок. — тогда я с ними договорюсь. Маска взорвался смехом. Надрывно, словно самую лучшую шутку услышал. Будто старик Эксидра, непредсказуемое воплощение Даркуса, послушает бойца не своей стихии! Да будто остальные смилуются! — И как же? — Языком, чем еще? Один раз я договорился так, что они нас всех из измерения смерти вытащили. Второй, уверен, тоже получится, — он звучал слишком беззаботно, мол, «да чего ты, сейчас быстренько все решим». И в глазах была все та же проклятая уверенность, которую Маска видел при каждом бое. Алое пламя, питавшееся несколько лет назад жгучей неприязнью и желанием отомстить, готовое если и не сжечь, то подпалить, да оставить тяжелые ожоги, теперь было иным. Не раскаленным, а теплым. Рядом с ним холод отступил, сгорали путы Безмолвия — о большем нельзя и мечтать. — Я обязан на это посмотреть. Дэн однажды доверил ему свою жизнь, и Маска вверил ему свою в ответ теперь.