Красная метка

С самого утра Питер чувствовал себя не в своей тарелке. Он стоял перед зеркалом в дешёвой рубашке, сминая под ладонью мятый воротник. Волосы не слушались, галстук задушивал, а подмышки уже взмокли, хотя кондиционер в квартире работал на полную мощность. — Господи, я выгляжу как школьник на выпускной, — пробормотал он и бросил на кровать резюме. Старк Индастриз. Сам Тони Старк. Это должно было быть просто собеседование. Летняя стажировка. Помощь в отделе разработки. Питер понятия не имел, как его вообще допустили до отбора. Может, просто везение. Может, резюме с меткой «одобрено» кто-то случайно скинул не в ту папку. Он не знал, что резюме не "попало" — его вытащили. --- — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я пошла с тобой? — тетя Мэй поправила ему воротник. — Тёт, ну пожалуйста. Я не маленький. Это просто… разговор. — С самым известным миллиардером в стране. Самым эксцентричным. И, по слухам, альфой высшего класса. — Мэй! — Питер вспыхнул. — Не начинай! — Я просто говорю. Ты у нас омега. А омеги не ходят к альфам одни. Особенно если альфа с деньгами, властью… и взглядом, как у волка в сказке. Питер поморщился. Не потому, что она не права. А потому что он уже чувствовал в груди то самое волнение — лёгкое жжение, тревожное и пряное. --- Старк Тауэр возвышалась, как город внутри города. Стекло, сталь, технологии и атмосфера, от которой у любого среднего человека кружилась голова. — Имя, цель визита? — охранник смотрел не в глаза, а… чуть ниже. — Питер Паркер. На собеседование. В отдел… — он запнулся, — нанотехнологий. Пропуск распечатался без звука. Лифт был зеркальный, глухо блестящий. Когда двери захлопнулись, внутри стало слишком тихо. Он уставился на своё отражение и выдохнул: — Ты просто омега. Всё хорошо. Просто говори чётко. Улыбайся. Не… пахни. --- Дверь открылась. Он ожидал ассистента. Стола. Секретаря. Но вместо этого — комната. Кожа. Тишина. И мужчина, стоящий у окна. — Паркер. — Голос. Густой, ленивый, чуть хриплый. Питер застыл. Его тело мгновенно отреагировало. Феромоны чужого альфы обволакивали, проникая под кожу. Он хотел убежать. Или остаться. — Садись, — сказал Тони Старк, не оборачиваясь. --- Мысли Тони: > Малыш дрожит. Он чувствует. Хорошо. Запах какой… Чистый, нетронутый, чуть мятный. Весенний. Он даже не в течке, но у меня уже встаёт, чёрт бы его побрал. Если он сядет вот так… напротив… ноги вместе, губы поджаты… я выебу его воображении десять раз, пока он не договорит свою первую фразу. --- — Я… Питер Паркер. Спасибо, что вы… — Я знаю, кто ты. — Тони развернулся. Глаза — льдинки, пронизывающие насквозь. — Твое досье было… примечательным. — Правда? — Питер замялся, цепляясь пальцами за папку. — Умный. Чистый. Эдакий неограниченный алмаз . Он подошёл ближе. Питер неосознанно отодвинулся в кресле. — Не бойся, Питер. Я не кусаюсь… без согласия. --- Мысли Тони: > А может, и кусаю. Челюсть у него такая, что на ней удобно будет оставлять метки. Ещё пара встреч — и он будет сидеть у моих ног. Или на коленях. Или на поводке. Но сначала я разобью его страх, чтобы он сам пришёл ко мне. Сам захотел. --- — Почему ты хочешь работать именно у меня? — Тони присел на край стола. — Я… восхищаюсь вами. С самого детства. Ваши проекты, нанотехнологии, костюмы… Я… — И ты омега. Ты правда думаешь, я не замечаю, как ты подавляешь свой запах? Питер молчал. В горле пересохло. — У тебя есть выбор, Питер. Работать, как все. Или… быть ближе. — Что значит… «быть ближе»? Тони улыбнулся, криво, опасно. — Узнаешь. Если согласишься на условия. Безопасно. Добровольно. Без давления. И тоном, будто говорил о кофе: — У меня есть особый отдел. Для тех, кто умеет… подчиняться. --- Питер сидел, не двигаясь. Тон его тела выдал его. Грудь тяжело поднималась. В висках стучало. Под кожей — тревога. Но в животе… тепло. Опасное. Неестественное. — Питер возвращался домой на автопилоте. Шум города не доходил до ушей, ноги не чувствовали асфальта под кроссовками, а сердце стучало так, будто за ним гнался кто-то гораздо страшнее обычной панической атаки. Старк не коснулся его. Не сделал ничего недопустимого. Но этого было достаточно, чтобы тело Питера до сих пор вспоминало каждый взгляд, каждое слово. Каждую молчаливую фразу, застрявшую между ними в воздухе. --- — Ты в порядке? — тётя Мэй встретила его у порога, пристально всматриваясь в лицо. — Всё хорошо. Просто устал. — Ты… пахнешь иначе. Питер замер. — Подавитель мог немного сбиться, — соврал он, опуская взгляд. — Я… волновалсся ,да и сейчас немного трясёт. Она не поверила. Но не стала давить. — Просто будь осторожен, малыш. Особенно если работа включает... альф. Питер машинально поправил серебристый обруч на шее — тонкий, гладкий, без украшений. Как защита. Как клятва самому себе. > "Я не позволю никому сделать метку. " --- Вечером он открыл ноутбук. Почта. Пусто. Кроме одного сообщения. > Отправитель: Тони Старк "Контроль начинается с доверия. Ознакомься." (файл прикреплён — автоудаление через 2 минуты после открытия) Питер колебался. Пальцы дрожали. Он открыл документ. --- «Предварительный контракт взаимодействия» Питер Бенджамин Паркер — Омега / Тони Старк — Альфа --- 1. Безопасность Все действия происходят по добровольному согласию. Холка защищена. Метка запрещена. Чокер не снимается без письменного разрешения. 2. Контроль Альфа имеет право на командные формулировки, если омега находится в помещении Старка. Физический контакт разрешён в рамках договорённости. 3. Границы Никакой метки. Стоп-слова: «красный» — немедленно прекратить. Альфа обязан контролировать гон. Использование подавителей приветствуется, но не обязательно. 4. Интимность По желанию сторон. Не обязательно сексуальная. Но телесная привязанность допустима. Тесный физический контакт возможен только при стабильном состоянии обеих сторон. --- Комментарий от Тони: > _«Ты боишься себя. Я не собираюсь заставлять тебя подчиняться мне или насиловать тебя Но знай: если ты согласишься и подпишешь этот блядский контракт ,я не буду сдерживаться. И ты это знаешь.»_ --- Мысли Питера: > Он чувствовал, как горячо стало между лопатками. Прямо там, где начиналась холка. Где альфа мог бы оставить клеймо. Питер стиснул зубы. «Нет. Никаких меток. Никогда.» --- На следующее утро — Ты даже не завтракаешь, — ворчал Нед, втыкая вилку в омлет. — Я тебя знаю, чувак. Когда ты ничего не ешь — ты либо влюблён, либо в беде. — Я не… — Питер потёр лицо. — Это просто… напряжённая неделя. — Это из-за Старка? Питер чуть не подавился водой. — С чего ты взял?! — А кто ещё пишет тебе письма, после которых ты выглядишь так, будто всю ночь трахался в уме? Мишель присоединилась позже. Села, сдвинув брови: — Ты правда был у Старка? — Да. На собеседовании. — Ты знаешь, что он не просто альфа? Он — доминант. Публично не признаётся, но среди омег ходят слухи. — Я не собираюсь… — Питер замялся. — Я просто предупреждаю. Ты слишком мягкий, Питер. Он — огонь, ты — воск. Ты расплавишься. --- Тем временем. Сторона Тони Он сидел в кабинете, просматривая фото с камер наблюдения. > Вот он. Мой маленький омега. Смешной чекер на шее. Как будто он и вправду думает, что это его защитит. Он думает, что я отступлю? Блядь, да я хочу сорвать этот металл зубами. Но я подожду. Потому что если он сам снимет его будет намного интереснее....он уже мой. --- После разговора с Недом и Мишель Питер чувствовал себя так, словно его разоблачили. Они ничего не сказали напрямую — не обвинили, не закричали, не осудили. Но это молчаливое понимание, скользящий взгляд Мишель, тихий тон Неда… Они знали. > Он пахнет иначе. Он дрожит. Он уже не прежний. Питер закрылся в ванной. Скинул футболку. Встал перед зеркалом. Чекер всё ещё был на месте — серебристый, гладкий, безупречный. Как сталь. Как броня. Как страх. Он провёл пальцами по его замку. Холодно. Надёжно. Безопасно. Пока не будет сорван. Он посмотрел на своё отражение. > «Я не позволю никому сделать метку.» Но эти слова звучали слабее, чем раньше. --- Через пару часов он написал. Коротко. Без смайликов. Без лишних слов: > «Я хочу обсудить контракт. Лично.» Ответ пришёл моментально. > Тони Старк: _«Башня. Сегодня. 19:00. Я пришлю за тобой водителя » --- 📍 19:00. Башня Старка. Лифт поднимался почти бесшумно, но каждый этаж тянулся вечностью. Питер стоял, сжав руки в кулаки. Дышал ровно. Чекер под воротом тянул кожу. Напоминал — ты под защитой. Но внутри уже что-то ломалось. --- Когда двери открылись, его встретил свет — тёплый, глухой, почти интимный. И запах. Тот самый. Металл. Дым. Дорогой одеколон. И… феромоны. Питер замер. Шаг. Второй. Сердце грохотало. — Паркер, — голос раздался из глубины зала. Тони сидел в кресле у огромного окна. В одной руке — бокал с чем-то тёмным. На губах — полуулыбка. Ленивая. Уверенная. — Ты пришёл. — Я… — Питер сглотнул. — Я хочу понять. Что ты имеешь в виду под «контролем»? — Хочешь услышать честно? — Да. Тони встал. Подошёл. Медленно. Не прикасаясь. Но его присутствие накрывало, как гравитация. — Контроль — это когда ты дрожишь, не от страха, а от мысли, что я дотронусь до тебя. Это когда ты знаешь, что я могу — но не делаю. Это когда ты сам выбираешь, чтобы я сломал тебя. Медленно. Мягко. Без насилия. Но без пощады. --- Питер стоял, не двигаясь. В горле першило. Он чувствовал, как кожа под чекером горит. Будто Тони смотрит сквозь. — Я… я не уверен, что… готов. — Я не прошу быть готовым. Я прошу быть честным. Тони сделал шаг назад. Дал дышать. — Контракт — это не про подчинение. Это про выбор. Ты либо сражаешься с собой вечно… …либо приходишь ко мне — и перестаёшь. --- Мысли Питера: > Он говорил спокойно. Даже нежно. Но в голосе было что-то, от чего хотелось пасть на колени. Он ничего не сделал. Но Питер уже чувствовал — он на грани. Питер пришёл раньше. Он долго стоял у зеркала, выбирая между белой и голубой рубашкой. Выбрал белую. Она казалась чуть более безопасной. Словно защищала от чужих взглядов. Башня Старка с утра была почти пуста. Но это не облегчало — наоборот. Каждое движение звучало громко, каждый шаг казался лишним. Когда двери открылись, и он оказался в просторном светлом офисе, его уже ждала женщина с планшетом в руках и холодной уверенностью в глазах. — Питер Паркер, верно? — коротко. Чётко. — Да, мэм. — Без «мэм». Просто Пеппер. Она провела взглядом по его внешности — не осуждающе, но сдержанно. — Хорошо, что ты пришёл заранее. Тони терпеть не может опозданий. А ещё хуже — нерешительность. — Я постараюсь быть полезным, — быстро сказал он. — Надеюсь. Она вручила ему планшет: — Здесь — твой график, список задач, уровни доступа. Если что-то непонятно — спрашивай у меня. Но будь осторожен. В этой башне пахнет не только кофе и металлом. Тут легко потерять ориентацию. Особенно тем, кто на таблетках. Питер замер. — …Я… я принимаю их регулярно. — Знаю, — сухо ответила она. — Просто напоминаю. Это не место для игр. Особенно если ты омега, а Тони — именно тот, кто умеет играть всерьёз. --- Позже его пригласили в отдел медицинских разработок. Там пахло стерильностью, пластиком и чем-то едва уловимо пряным — чужим, непонятным, тяжёлым. — Ты и есть новый ассистент? — голос раздался сбоку. Он обернулся. Перед ним стоял мужчина в белом халате с короткой бородой и пронзительными глазами. — Доктор Стрэндж? — догадался Питер. — Он самый. А ты — Питер Паркер. Мальчик из Квинса, неограненный алмаз . Он протянул руку. — Рад знакомству. — Взаимно… — Питер слегка смутился. — Простите, вы… главный врач? — По сути — да. Я отвечаю за медицинские протоколы и нейрогенную безопасность. Также за ментальное состояние одного из самых непредсказуемых альф в этом здании. — Вы имеете в виду… — Именно. Он усмехнулся. — Будь внимателен, Паркер. Он гораздо сложнее, чем кажется. И гораздо ближе, чем ты думаешь. Питер хотел спросить, что он имеет в виду, но не успел. За спиной послышались шаги. --- — Надеюсь, вы не пугаете моего сотрудника, Доктор. — голос был знакомым. Густым. Ровным. Хищным. Мистер Старк. Питер напрягся. Он не видел его с той самой встречи. Но теперь — он стоял всего в нескольких шагах. В тёмно-синем костюме, безупречный, с ленивой полуулыбкой. И с тем же запахом, от которого у Питера сжимался живот. — Мистер Старк, — выдавил он. — Паркер, — кивнул тот. — Ну что, как тебе тут? — Всё… очень интересно. И… организовано. — Рад слышать. Он подошёл ближе. Совсем близко. И, будто невзначай, положил руку ему на спину. Там, где заканчивалась лопатка и начиналась горячая дрожь. — Расслабься. Это всего лишь работа. Но тело Питера не слушалось. Он буквально окаменел под этим касанием. — Мысли Тони: > *Тепло. Он весь напряжённый, но уже податливый. Я касаюсь его — едва-едва, а он замирает. Как же он будет звучать, когда я проведу пальцами ниже... Когда он сам попросит, чтобы я взял его прямо на этом чёртовом медицинском столе.* — Рука убирается. Всё — словно ничего и не было. Но Питер чувствует, как пульс стучит в ушах. Как под кожей — медленно загорается жар. Как ноги становятся ватными. — Мистер Старк, я… если вам что-то понадобится… — Мне понадобится, — перебил Тони, не оборачиваясь. — Но не сейчас. Он ушёл, оставив после себя запах и тишину. А Питер остался стоять, чувствуя, как даже ткань рубашки кажется чужой на месте, где была эта ладонь. Клуб назывался «Обсидиан». Снаружи — обычное здание без вывесок, без шума. Внутри — кожа, темнота, звук ударов и стоны, растворяющиеся в лаунж-музыке. Здесь всё было контролем — запах, свет, архитектура. И, конечно, власть. Тони зашёл первым. Его костюм был свободным, тёмно-графитовым, как тень. Он снял перчатки, прошёл мимо охраны, зная, что его лицо не проверяют. Его узнают. В ВИП-зале за столом уже сидели Баки, Роджерс, Наташа і Стрэндж. Баки пил виски, откинувшись в кресле. Стив — с идеальной осанкой, как и полагается «капитану» даже в подземном подвале. Наташа медленно размешивала лёд в бокале, в её взгляде было всё — опыт, усталость и тонкая ирония. Доктор Стрэндж как всегда держал дистанцию — будто в этом месте он тоже врач, но для сломанных умов. — Ну наконец-то, — хмыкнул Баки. — Мы уж думали, ты променял нас на своего мальчика. — Я не променял, — спокойно ответил Тони, усаживаясь. — Я наблюдаю. Анализирую. — Омега? — спросила Наташа, глядя поверх бокала. — Такой молодой? — И очень редкий, — усмехнулся Тони. — Чистый.С границами, которые дрожат. Он пока даже не понимает, что уже поддаётся. — Имя? — спросил Роджерс. — Питер. Питер Паркер. У Наташи дёрнулся уголок губ. — Мальчик с глазами, как у кролика на морозе? — Он, — кивнул Тони. Стрэндж подался вперёд: — И ты правда думаешь, что он выдержит? Ты — не самый лёгкий вариант. — Я не собираюсь быть лёгким. Он — не случайный саб. Он… мой. Я это чувствую. — И как далеко ты уже зашёл? — спросил Баки. — Пальцы на спине. Фразы. Пространство. Он начинает привыкать ко мне. — И что дальше? — Стив сложил руки. — Сколько времени ты дашь ему, прежде чем наденешь на него ошейник? Тони сделал глоток и ответил хрипло: — Я не надену. Он сам его попросит. --- Мысли Тони: > *Я поставлю камеры в его комнате. На кухне. В ванной. Пусть только задумается коснуться себя — я буду видеть. Я должен знать, как он двигается, когда думает, что один. Где он спит. С кем говорит. Что он смотрит перед сном. Он — мой саб ...Мой мальчик.* --- — Я хочу, чтобы он начал чувствовать зависимость, — продолжил Тони вслух. — Нежно. Без насилия. Но с полным поглощением. — Он хотя бы знает, кто ты? — усмехнулась Наташа. — Он называет меня «Мистер Старк». Даже когда краснеет от прикосновения к плечу. — О, — сказала она. — Это будет красиво. — Камеры? — спросил Стрэндж, внимательно. — Уже установлены. Почти везде. Осталась спальня. Думаю, завтра. — Не заходи слишком далеко, — спокойно сказал он. — Я иду туда, куда он сам меня пускает, — ответил Тони. — Я просто расширяю рамки. А рамки — это иллюзия. --- Квартира встретила тишиной. Питер закрыл за собой дверь, сбросил рюкзак прямо в коридоре и прошёл на кухню. На автомате налил себе воды, но не допил. В горле пересохло не от жажды. Он прошёл в ванную, включил душ. Горячий. Обжигающий. Смывал с себя день. Голоса. Взгляды. Касания. Одно касание. Ладонь Мистера Старка. На спине. Сквозь рубашку. Едва заметно. А Питер чувствовал её до сих пор. Он потёр кожу, как будто мог стереть это ощущение. Но не мог. --- Вернувшись в комнату, он не стал включать свет. Разделся, оставив на бёдрах только полотенце, и сел на край кровати. Жар поднимался изнутри. Пульс не спадал. Он откинулся назад, лёг. Поднял руку, закрыл глаза. И снова увидел его. Мистер Старк. Стоит рядом. Говорит тихо. Смотрит — так, что внутри всё сжимается. И его рука — медленно ложится на спину. Тепло, точно, уверенно. Питер сглотнул. Пальцы скользнули по животу. Слишком чувствительно. Он не собирался… Это просто… снять напряжение. Разрядиться. Он же мужчина. Омега. Это нормально. Он провёл рукой ниже. Тело отреагировало сразу. — Мистер Старк… — сорвалось с губ шепотом. Несознательно. Он не называл его по-другому. Даже здесь. --- В голове звучал голос: > «Расслабься. Это всего лишь работа.» Но работа не оставляла таких следов на коже. Питер двигался осторожно, будто боялся, что кто-то слышит. И всё равно — стоны рвались наружу. Глухие. Давленные. Искренние. Он представил… Как Мистер Старк встаёт за спиной. Касается бедра. Шепчет: «Ты такой послушный… даже не замечаешь, как я проникаю в тебя.» Тело выгнулось. Волна жара прошла по позвоночнику. Оргазм был внезапным. Глубоким. Трясущим. Питер остался лежать, тяжело дыша, не открывая глаз. --- Он не знал, что в углу комнаты, в тени верхней полки, едва заметно мигнул крошечный индикатор. Камера. Скрытая. Он не знал, что она там. Но кто-то знал. На экране — спальня. Мягкий свет, почти темнота. Чуть мерцает ночник. Он. Питер. Один. Лежит на кровати, полуобнажённый, в одном лишь полотенце, сбившемся на бёдрах. Грудь поднимается неровно. Он тяжело дышит. И двигает рукой по животу. Ниже. Тони прикусил внутреннюю сторону щеки, чувствуя, как в паху становится тесно. Он сделал звук тише. Почти до нуля. Но даже без звука он знал, что Питер говорит. Губы шевелятся. Он различает. > — …Мистер Старк… Всё внутри Тони сжалось. Он нажал паузу. Присмотрелся к этим губам. К выгнутой спине. К тонким пальцам, что обхватывают себя жадно, будто это уже не он сам, а чужая рука. Мечта. Он откинулся в кресле, расстегнул брюки. Рука скользнула вниз. Он не торопился. Хотел насладиться. Смотреть, как его малыш, дрожит от желания, и даже не знает, что его видят. — — О да, детка… — выдохнул Тони, гладя по себе. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя сейчас. — Малыш… такой сладкий. Ты дрочишь и зовёшь меня? — Стонешь моё имя, как будто уже мой. На экране Питер зажмурился, сжал зубы. Бёдра напряглись. Он трогал себя быстро, неумело, но с явным отчаянием. > Боже, какой ты развратный … Ты ведь хочешь, чтобы я трахал тебя, пока ты рыдаешь, да? Чтобы я держал тебя за горло и говорил, как ты мне принадлежишь. Ты хочешь, чтобы я сделал тебя своей игрушкой, малыш… Движения стали быстрее. Он задыхался от собственных фантазий. — Я заставлю тебя дрожать подо мной. — Сделаю так, что ты не сможешь ходить без моих рук на себе. — Я сотру твоё имя, твою волю, твою сдержанность. — Ты будешь плакать от удовольствия и просить ещё. — Мой хороший… , моя не послушная детка… Кульминация накрыла его резко. Он стиснул зубы, глухо выдохнул. Кончил на руку, с рывком, с напряжением в каждой мышце. Ещё минуту он просто сидел, тяжело дыша. На экране Питер лежал, неподвижный, измученный. Влажный лоб, губы приоткрыты, взгляд в потолок. --- Мысли Тони: > *Он не знает,что я видел, как он стонет моё имя. Он принадлежит мне. Осталось только дождаться… …когда он сам встанет на колени.* День начался с кофе. Точнее, с того, что Питер пролил его на папку с документами, когда Мистер Старк внезапно оказался у него за спиной. — Расслабься, малыш. Это всего лишь кофе, — произнёс он спокойно, взяв папку с его рук и оглядев пятно, как нечто интимное. Питер чуть не задохнулся. Не от страха. От близости. С каждым днём Мистер Старк приближался всё сильнее. Не нарушал границ. Но делал так, что Питер сам хотел их нарушить. --- На обеде Питер ел в своём углу, когда в кафе вошёл он — в костюме, с чашкой эспрессо и такой же полуулыбкой, как всегда. — Ты ешь слишком быстро, — прокомментировал Тони, садясь рядом без приглашения. — Простите, Мистер Старк, я не знал, что... — Не извиняйся. Я просто наблюдаю. Он отпил кофе и добавил тихо: — Мне нравится смотреть, как ты двигаешься, когда думаешь, что один. Питер замер. Он не ослышался. --- После обеда он не мог сосредоточиться. Каждый шаг, каждый взгляд, каждый контакт — будто за ним следили. Тони больше не касался явно. Но иногда проходил слишком близко. Иногда ставил руку на его спинку стула. Иногда смотрел так, что у Питера дрожали пальцы. В голове крутилась одна мысль: > Он всё знает. Он знает, о ком я думаю. Он… И в этот момент в наушнике всплыло уведомление: > Сообщение от: Мистер Старк «Сегодня в 21:00. Я хочу тебе кое-что показать.» «Не бойся. Это всего лишь клуб.» «Хочу, чтобы ты понял, о чём мы говорим, когда я говорю слово “контроль”.» --- Вечером, у лифта, Тони ждал его лично. — Ты же понимаешь, Питер, я не заставляю тебя. — Тогда… зачем? — Потому что ты не можешь выбрать, не зная, что отказываешься. Он открыл дверь машины. — Это всего лишь экскурсия. Никаких обязательств. — Только ты. Я. И мои друзья. — Ты познакомишься. Посмотришь. И поймёшь, чего ты боишься. — Или… чего хочешь. Питер кивнул. Неуверенно. Но всё же сел в машину. Они вошли через боковой вход. Питер почувствовал запах первым: кожа, воск, металл, пот, феромоны. Это не было чем-то отвратительным — наоборот. Он чувствовал, как тело отвечает, едва он переступил порог. Тони шёл рядом. Ровно. Спокойно. На нём был тёмный костюм без галстука. Запах его феромонов смешивался с атмосферой клуба — и Питеру хотелось идти ближе. Чуть ближе. --- Клуб был… другим миром. Пар в кожаных ремнях. Омеги на коленях у альф. Кто-то плакал, кто-то улыбался, кто-то трепетал, как струна под натяжением. Их не били, но управляли. Их не унижали, но вели. Контроль — вот что было в воздухе. Питер застыл у одного из залов, где омега, завязанный, лежал на кушетке, и его альфа нежно шептал ему на ухо, поглаживая по животу. Омега стонал. Лицо его было… Счастливым. — Хочешь спросить — зачем им это? — голос Мистера Старка раздался у самого уха. — Нет, — прошептал Питер. — Я… понимаю. Наверное. Он не соврал. > У них в глазах была покорность. Но в этой покорности — спокойствие. И вдруг Питер подумал: "А что, если я… тоже хотел бы это почувствовать?" Он вздрогнул. Сам от себя. --- — Расслабься, малыш, — тихо сказал Тони, кладя руку ему на поясницу. — Сегодня ты просто гость. Ты смотришь. Ты выбираешь. Он провёл Питера дальше — в VIP-зал. Внутри за столом уже были Баки, Роджерс, Наташа и Доктор Стрэндж. — Ого, — хмыкнул Баки, — это и есть тот самый кролик? — Баки, — мягко, но строго отозвался Стив. — Не волнуйся, Питер, — сказала Наташа с полуулыбкой. — Мы только смотрим. И немного оцениваем. Питер сел рядом с Тони, стараясь не сутулиться, не дрожать, не… не выдать, как он чувствует руку Мистера Старка на своей спине. Все вели себя вежливо. Доброжелательно. Но Питер чувствовал — они знали, почему он здесь. И кем он может стать. --- Позже, когда он на минуту отошёл к бару, рядом сел Доктор Стрэндж. Не громко, без давления. — Я знаю, что он завораживает, — сказал он спокойно. — Он такой всегда. — Я… — Я здесь не для того, чтобы отговаривать. Но я должен сказать. Тони — не самый простой партнёр. Он не подстраивается. Не уступает. Он не несёт покой — он вызывает зависимость. — Я… не собираюсь… — Не ври себе, Питер. Ты уже здесь. Ты уже смотришь. Он встал, поправив пиджак. — Осталось только решить — ты будешь бороться… или подчиняться — Пойдём, — тихо сказал Мистер Старк, склоняясь к уху. — Я хочу тебе кое-что показать. Питер кивнул, не доверяя голосу. Ноги будто не свои. Он не знал, куда они идут, но тело тянулось за ним само. Они прошли по коридору, где свет был мягким, а стены обтянуты кожей. Впереди — сцена. Небольшая. Без декора. Только кресло, стол, петли в полу и один источник света. Питер узнал его сразу. Доктор Стрэндж. Спокойный. Холодный. В перчатках. Рядом — его саб. Молодой омега, с завязанными глазами, в тонких ремнях. Он стоял на коленях, опустив голову. И... он сиял. Спокойсивием. Смирением. Доверием. --- — Что сейчас будет? — прошептал Питер, и Тони мягко, почти невесомо провёл ладонью по его спине. — Ничего страшного. Только демонстрация. Доверие, контроль, прикосновения. Без боли. Без унижений. Только связь. На сцене Доктор Стрэндж подошёл к омеге, коснулся его плеча, сказал что-то еле слышно. Омега расслабился. И под музыку — медленную, бархатную — началась игра. Ремни. Повязка. Касания по телу. Тони не отрывал взгляда от Питера. А Питер — от сцены. --- > Он не моргал. Не дышал. Не смел пошевелиться. Смотрел, как рука движется по телу омеги, как тот дрожит, стонет, выгибается… и при этом улыбается. Не от боли. От освобождения. > И Питер подумал: «А если бы я был там?» --- — Видишь, малыш, — прошептал Тони. — Он слушает не потому, что боится. Он подчиняется, потому что ему легче дышать, когда за него решают. Питер сжал пальцы. Горло пересохло. — Это не значит, что ты слабый. Это значит, что ты создан для того, чтобы доверять. Чтобы тебе показывали, вели… направляли. — Я… — голос Питера дрогнул. Тони наклонился ближе. Его губы почти касались уха: — Ты прирождённый саб, Питер. Я это знал с первой секунды. Вопрос не в том, хочешь ли ты. Вопрос — сколько ещё ты будешь притворяться, что нет. --- Питер не ответил. Он не мог. Он смотрел на сцену, и всё в его теле отзывалось жаром. И мысль била пульсом: > *Я хочу.* Комната была тёплой и тихой. Никаких цепей, никаких ламп — только мягкий свет, диван и два бокала вина. Тони сидел, закинув ногу на ногу, в том же спокойствии, что и всегда. А Питер — напротив. Напряжённый, взволнованный, но не испуганный. Он всё ещё чувствовал: спина горит от взгляда. В груди — жар. Молчание повисло между ними. Потом Питер нарушил его: — Мистер Старк… — Ммм? — А мы… будем тоже… когда-нибудь? — Как Стрэндж. На сцене. С людьми. Тони посмотрел прямо. Его взгляд не резал — он завораживал. — Если ты когда-нибудь этого захочешь — да. Но не раньше, чем ты будешь полностью уверен, что готов. — Я не знаю, хочу ли я… — А я не прошу знать. Я хочу, чтобы ты чувствовал. Питер опустил взгляд. Пальцы сжались на коленях. — Почему Стрэндж сказал, что вы не самый простой партнёр? Тони тихо выдохнул. — Потому что я не оставляю границ. Я раздвигаю их. Потому что я не терплю лжи. И не верю в половинчатые желания. Потому что, если ты войдёшь в мою жизнь — ты не выйдешь. Потому что я делаю так, что омеги забывают, как дышать без моей воли. Он наклонился вперёд, ближе, глядя в лицо Питеру. — Я не заставляю. Но если ты выберешь меня… Я заберу тебя полностью. — А если я передумаю? — Ты не передумаешь. Ты можешь бояться. Можешь бежать. Но ты уже здесь, Питер. Ты смотришь. Ты впитываешь. Ты вживаешься. И ты хочешь не «попробовать». Ты хочешь принадлежать. Питер замер. Сердце било в горле. — Я... я не знаю, что со мной происходит. Всё кажется... неправильным. И одновременно — самым настоящим. Тони улыбнулся. И впервые не хищно. А по-человечески. — Потому что ты создан не быть свободным. А быть выбранным. Машина ехала почти бесшумно. Питер сидел на заднем сиденье, глядя в окно, где улицы Нью-Йорка текли, как расплавленное стекло. Голова гудела. Он не знал, что чувствует. Жар. Смущение. Желание. Стыд. Непонимание. Тони молчал. Сидел рядом, но не прикасался. И всё же — воздух вокруг них будто сжимался. — — Мы дома, — наконец сказал он, когда машина остановилась. Питер кивнул. Рука дрогнула на ручке двери. Хотелось сказать хоть что-то — но слова застряли в горле. Тони не двигался. Только взгляд. — Ты хорошо себя вёл, малыш, — тихо сказал он. — Ты видел, чувствовал… и остался собой. Питер сжал пальцы. Он не был уверен, кем остался. — Спасибо, что… — начал он, но Тони перебил: — Не благодарность. Не страх. Только осознанность. Ты знаешь, что хочешь. Просто ещё не умеешь это называть. Он наклонился ближе. Не для поцелуя. Не для касания. Только для одного шепота: — Спи крепко, детка. Завтра ты проснёшься — и будешь думать обо мне. Во сне. Наяву. В каждом движении. Питер вышел, не оглядываясь. --- Квартира встретила его тишиной. Он разделся, машинально сложил одежду, включил ночник. Но не чувствовал дома. Он чувствовал его. Голос. Взгляд. Слова. "Ты прирождённый саб." "Ты знаешь, что хочешь." "Спи крепко, детка." --- Он лёг, уткнувшись лицом в подушку. Закрыл глаза. --- 🌒 Сон Он стоял на коленях. На полу — мягкий ковёр. Свет — тёплый, золотой. В комнате никого, кроме него. Мистер Старк — в тени, в кресле. Лицо не видно. Только голос: — Хороший мальчик. — Мой послушный малыш. — Скажи мне, чего ты хочешь. Питер не мог говорить. Губы дрожали. Но тело… тело тянулось. Тёплые пальцы легли на шею. Потом — скользнули ниже. По груди. По животу. И остановились. > — Позволь мне взять тебя, детка. — Разреши. — Тебе ведь не больно. Тебе ведь сладко. — Ты создан быть моим. Питер выгнулся. Он стонал во сне, и не знал, что делает. Он дрожал. И хотел. И не просыпался. > И даже во сне звал: — Мистер Старк… --- Он проснулся резким вдохом. Всё тело было горячим, влажным, прилипшим к простыням. Пульс стучал в висках. В груди — пустота. На губах — вкус сна. А в голове — только он. Он проспал будильник. Второй раз за месяц. И впервые — не потому что устал, а потому что сон оставил после себя что-то большее, чем усталость. Жар. Он всё ещё чувствовал руки, голос, дыхание. Слова. "Позволь мне взять тебя, детка." Он дрожал, когда собирался. Он не мог взглянуть себе в глаза в зеркало. --- На перемене в университете Питер сел за привычный столик. Мишель уже была там, с кофе и надкусанным круассаном. — Ну, ты как зомби, — сказала она вместо приветствия. — Или ты был на похоронах, или на оргии. В любом случае — мы обсуждаем. Нед подошёл позже. Сел. Уставился на Питера. — Что с ним? — Сейчас узнаем, — хмыкнула Мишель. — Ну? Питер сжал кулак на колене. Глубоко вдохнул. — Я… был в клубе. — В каком клубе? — одновременно. Он опустил взгляд. — С Мистером Старком. — В каком смысле "в клубе"? — Мишель приподняла бровь. — Ты что, о БДСМ сейчас? Питер покраснел. — Он просто хотел показать… чтобы я понял, что это вообще такое. Я… не участвовал. Только смотрел. — И как? — Мишель опёрлась подбородком на руку. — Возбудился? — Мишель! — воскликнул Нед. — А что? Мы что, не можем честно поговорить? Питер сжал губы. Потом выдохнул. — Да. Мне понравилось. То есть… не всё. Но… — Ты представил себя на их месте? — спокойно спросила она. Он кивнул. — И это плохо? — Это правильно, Питер, — Мишель сказала с необычной для себя мягкостью. — Это называется — узнавать себя. Хочешь — иди в это. Только не забывай: никакой романтизации боли, никакого подчинения без доверия. Я буду проверять. — Я не знаю… что он от меня хочет. — Он от тебя хочет тебя. — Нед заговорил впервые. — А ты либо хочешь быть с ним, либо нет. Никто за тебя не решит. Просто не ври себе. Питер кивнул. Он всё ещё не знал, чего хочет. Но одно было точно: > Ему нужен ещё один шаг. И он его сделает.> Он пришёл сам. Без приглашения. Без запроса. Без подтверждения. Он просто постучал — и Тони открыл дверь сам. В домашней одежде. С чашкой кофе. Но взгляд его был трезвым, внимательным. — Питер, — спокойно. — Ты решил? — Да. — Садись. Они прошли в гостиную. Питер чувствовал, как пальцы дрожат. Но внутри — тишина. Тонкая, решающая. --- — Хорошо, — сказал Тони. — Тогда начнём не с «да» и «нет», а с основ. Он достал планшет, вывел на экран график. — Ты принимаешь подавители? — Да. — Как часто? — Каждое утро. 10 мг, стабилизирующая доза. — Течки регулярные? — Раз в два месяца. Иногда реже. Под контролем. — Последняя была? — Месяц назад. Тони кивнул. — Хорошо. Тогда первое, что я хочу предложить — это взаимное медобследование. — Анализ феромонной совместимости, гормональный фон, чувствительность к телесным стимулам, нагрузка на нервную систему. — Чтобы я не волновался? — Чтобы мы оба не волновались. Я хочу быть твоим якорем, не угрозой. И всё должно быть безопасно — на уровне тела, разума и воли. Питер кивнул. Он чувствовал, что дрожь в пальцах уходит. — Тони достал из ящика тонкую папку. Контракт. Уже готовый. — Это копия. Можешь перечитать. Сигнал "красный" — стоп всего. Никаких прикосновений без разрешения. Ты можешь разорвать договор в любой момент. Но если подпишешь — первую сессию мы начнём по графику. Сегодня. В 20:00. Питер взял ручку. Подписал. --- — Хорошо, малыш, — голос Тони стал ниже. — Теперь ты официально в моих руках. Он подошёл ближе, не прикасаясь. Только взглядом. — Сегодня — не боль. Не секс. Не унижение. Сегодня — твоя первая сдача контроля. Я буду говорить. Ты — слушать. Я покажу тебе, как быть ведомым… и остаться собой. Питер сглотнул. — Я готов. — Ты думаешь, что готов. Я покажу, что значит быть по-настоящему готовым. — Поднимайся, — сказал Тони, открывая лифт. Питер не спрашивал куда. Он знал: выше офиса, выше лабораторий, выше публичных этажей — была зона, куда никто не имел доступа. Только он. Только те, кого он пускал по-настоящему. Лифт скользнул вверх, бесшумно. Сердце Питера билось в груди, как в первый раз. Но тело не сопротивлялось. Оно шло. — Двери открылись. Первое, что он почувствовал — это тишину. И запах — чистый, кожаный, чуть металлический, с нотами мускуса. Феромоны Мистера Старка чувствовались даже в воздухе. Пол — тёмное дерево. Стены — графит и бордо. Освещение мягкое, как в театре. Идеально ровно. Идеально продумано. — — Это моя личная зона, — сказал Тони, спокойно ведя его вперёд. — Здесь проводятся сессии. — Здесь никто не имеет права входить без моего разрешения. Даже ИИ. Даже Пеппер. Даже Стрэндж. Он провёл его по комнатам. Первая — зал подготовки. Мягкий мат на полу, тёплые панели, регулируемое освещение. — Здесь ты будешь ждать. Всегда. Без одежды. На полу. Сидя на ягодицах, спина прямая, руки — ладонями вниз, на бёдрах. Питер побледнел, но не от страха. От осознания. — Сегодня — исключение. Ты можешь оставить на себе штаны. Но в будущем — ты будешь ждать меня обнажённым. Не как провокация. А как доверие. Как знак готовности. Он коснулся плеча Питера. — Разденься. До пояса. Медленно. Питер кивнул. Руки дрожали, но он послушно снял рубашку. Остался в брюках. Кожа покрылась мурашками. Он чувствовал, как воздух касается его. Он уже внутри чужой воли. Тони подошёл ближе. — Ляг на колени. На мат. Спину выпрями. Руки — сюда. На бёдра. Вот так. Он помог, слегка касаясь, направляя. — Ты чувствуешь? — прошептал Тони у уха. — Не страх. Не стыд. Ты чувствуешь себя настоящим. Питер сглотнул. Не мог говорить. Только кивнул. — Сегодня я просто посмотрю. Как ты слушаешь. Как ты дышишь. Как ты отдаёшь себя — не телом, а решением. — Закрой глаза, — мягко, но точно сказал Мистер Старк. Питер повиновался. Он уже стоял на коленях, как Тони велел раньше. Спина прямая. Руки — на бёдрах. Ладонями вниз. В комнате стояла тишина. Только дыхание. И его собственное сердце. Он чувствовал, как напряжено тело. Как дрожат мышцы. Он не знал, что будет дальше. И не мог спросить. Но голос Тони сам наполнил паузу. — Сегодня ты не должен делать ничего, кроме одного. Слушать. Питер кивнул — почти незаметно. — Хорошо, малыш. — Сегодня ты здесь — не для меня. — А чтобы услышать себя. Шаг. Тихий. Приближается. — Ты не знаешь, что значит сдаться. Но ты научишься. Не потому что я заставлю. Потому что ты почувствуешь, как это… быть в чьих-то руках — и не бояться. Питер сглотнул. Грудь поднималась неровно. — Ты сидишь, как я просил. — Но пока ты только держишь позу. — А мне нужно не это. Мне нужна пустота. — Я хочу, чтобы в тебе не было страха. — Только тишина и ожидание. Голос был низкий. Нежный. Вибрировал в воздухе, как ток. — Дыши глубже. Вдох. — Раз. — Два. — Выдох. Питер подчинился. Плечи опустились. Пальцы расслабились. — Вот так, — одобрительно. — Ты уже ближе, чем был. — Уже честнее. Питер чувствовал, как что-то в нём отходит. Медленно, как ржавчина, как старая боль. Оставляя только покой. — Я не прикоснусь, — шепчет Тони. — Не сегодня. — Но ты и без прикосновений уже реагируешь. — Ты слушаешь, и у тебя дрожат бёдра. — Ты сидишь — и твоя кожа покрыта мурашками. Питер почувствовал: это правда. Он отзывается. На слова. На дыхание. На силу, которая не давит, а окружает. — Скажи мне, — голос стал тише, — ты когда-нибудь чувствовал себя таким… настоящим? — …Нет, — прошептал он. — Никогда. — Это только начало, детка. — Я покажу тебе, каково это — быть собой. — В моей системе. В моих правилах. — В моей власти. Питер не боялся. Он впервые не боялся. И в этом — была его капитуляция. Питер стоял на коленях на мягком мате, руки на бёдрах, ладонями вниз. Он чувствовал, как от напряжения сводит плечи и дрожат пальцы. Но он не двигался. Он слушал. — Закрой глаза, — прозвучал ровный, тёплый голос Мистера Старка. Он подчинился. — Глубокий вдох. Раз… два… Выдох. Ты здесь. Я здесь. Никаких прикосновений. Только слова. Но у Питера дрожали колени, будто его уже держали за горло. — — Ты сидишь правильно. — Спокойно. — Послушно. — Очень, очень хорошо, малыш. Питер вздрогнул. Но не от страха. Слово “хорошо” пронеслось по телу током. Он не понимал, что с ним. Но от одной фразы в груди стало теплее. А ниже живота — тяжело и сладко. > Мне… нравится, когда он говорит так? — — Молодец, — произнёс Тони ниже. — Вот умничка. — Ты даже не дернулся, хотя мог. — Это заслуживает похвалы. Питер почувствовал, как между ног начало гудеть. Он сжал бёдра. От его собственного имени — в устах Тони — ему стало слишком жарко. — — О, малыш… — голос скользнул за спину. — Ты даже не осознаешь, как твое тело отвечает на мою похвалу. — Ты дрожишь, когда слышишь, что ты послушный. — Ты возбуждаешься от слов “молодец”. Питер покраснел до ушей. Стиснул челюсть. Но это было правдой. Это сводило с ума. — У тебя фетиш, детка. — На одобрение. — На похвалу. — На признание того, что ты всё делаешь правильно. Питер задышал чаще. Медленно кивнул. — — И ещё одно, — мягко добавил Тони, обойдя спереди. — Теперь, вне работы, ты будешь звать меня Папочка. Питер вздрогнул. Это слово... резануло по нервам. Но не больно. Глубоко. Щемяще. — Папочка?... — Да, детка. — Потому что я забочусь о тебе. — Потому что я даю тебе безопасность. — Потому что я вижу в тебе того, кого хочу прижимать к себе, направлять, держать. — И ты этого хочешь. Он смотрел в его глаза. — Попробуй. — …Папочка, — почти шёпотом. Тони улыбнулся. Тихо. Удовлетворённо. — Умница, — прошептал он. — Вот теперь ты мой. И от этого одного “умница” у Питера затуманилось сознание. Он хотел, чтобы его хвалили. Хотел заслуживать. Снова. И снова. Питер опустил голову. Грудь тяжело поднималась. Тело было липким, горячим, внутренне вибрирующим. Он не двигался. Но дрожал. Голос Тони был последним, что звучал в его голове: > «Ты — мой. Ты хочешь, чтобы я хвалил тебя. А я хочу, чтобы ты дрожал от моих слов.» И он дрожал. --- — На сегодня всё, — сказал Тони, чуть тише. — Ты хорошо справился, малыш. Питер приоткрыл глаза. Он даже не понял, что весь этот час был в полутрансе. — Можешь встать. Осторожно. Он подчинился. Колени подогнулись, но он стоял. Тони посмотрел на него внимательно. Влажные волосы, слипшиеся у висков. Пот на шее. Грудь блестит от испарины. Штаны — натянуты. Явно. Слишком явно. Питер заметил это. И покраснел. — Ты вспотел, — тихо сказал Тони. — И… у тебя, кажется, возникла небольшая… проблема. Питер отвёл взгляд, сжав зубы. Унижение. Но тут же услышал: — Расслабься. Это нормально. Ты слишком хорошо слушал. Слишком сильно старался. — Джарвис откроет тебе душ. Отдельный. Уединённый. Можешь привести себя в порядок. Питер кивнул. С благодарностью. — Иди. Он ушёл. Быстро. Сгоревший от смущения. Дверь за ним закрылась. --- Тони остался в тени. Один. Он провёл рукой по подбородку, выдохнул и тихо сказал: — Джарвис. — Включи камеры в душевой. Только для личного просмотра. — Зафиксируй всё. От начала до конца. — Сохрани под меткой: “мой сладкий послушный”. — Подтверждено, сэр, — ответил голос ИИ. Тони закрыл глаза. Перед ним стоял Питер. Мокрый. Смущённый. Возбуждённый. Трогающий себя, думая, что один. И Тони знал — пересмотрит это ночью. Медленно. Кадр за кадром. И выдавит из себя оргазм с мыслями: > «Моя детка. Мой чувствите льный. Он ещё не знает, что это только начало. А я… уже не отпущу его.» Душ был коротким, но Питер чувствовал себя иначе. Горячая вода смыла пот, напряжение… и почти всю тревогу. Он смотрел на себя в зеркало, и впервые не видел мальчика, который не знает, кто он. Он видел того, кто послушал — и был хвалим. Он оделся молча. Руки всё ещё дрожали. Но не от страха. Он чувствовал легкость. И что-то похожее на гордость. В холле его уже ждал Тони. — — Ты хорошо справился, малыш, — тихо, сдержанно. — Я вызвал тебе машину. Водитель уже у входа. Питер кивнул. — Спасибо, Мистер Старк… Тони слегка склонил голову. Голос стал чуть ниже. — Вне работы. Питер покраснел. Опустил глаза. — Папочка… Тони хмыкнул одобрительно. — Вот так. — Умничка. И этого было достаточно, чтобы у Питера подкосились колени изнутри. Он сжал кулаки. И вышел. --- Позже. В комнате наблюдения. Тони сидел в полумраке. На экране — кадры из душевой. Камера стояла идеально — на уровне плеч. Видно было всё. Каждую каплю. Каждое движение. Питер. Раздевается. Ставит ладони на кафель. Горячая вода стекает по лопаткам. Он прикусывает губу. Смотрит вниз. Потом — медленно тянется рукой между ног. --- — Джарвис. Воспроизведение — с нормальной скоростью. Закрытый доступ. Только для меня. — Подтверждено, сэр. Тони расстегнул молнию. Тихо. Медленно. На экране Питер стонет. Шепчет. Едва слышно. Но он видит по губам. > — Папочка… — О да, — выдохнул Тони. — Говори это ещё. Он обхватил себя. Движения — неторопливые. Точно в такт видео. На экране Питер запрокидывает голову, зажмуривается. Вода льётся по его груди. Рука между ног. — Мой хороший. — Мой сладкий мальчик. — Твоя рука не сравнится с моей, но я дам тебе время. — Ты заслужил. Ты слушался. — Ты был послушным, как я люблю. Движения стали быстрее. Глубже. Ритмичнее. Он видел, как Питер кончает на себя, сжимается, стонет, прячется ладонью. И этого было достаточно. Тони схватил салфетку, сжал челюсть, и сам с силой, с низким рыком кончил на себя. Сильно. До дрожи в плечах. Он вытерся. Не выключая запись. — Мысли Тони: > *Ты даже не знаешь, что я смотрел. Что я услышал, как ты зовёшь меня. И ко гда в следующий раз ты будешь у моих ног — …я возьму тебя. И похвалю так, что ты кончишь без рук.* — Ты… серьёзно? — Мишель смотрела на него, не мигая. — Да, — Питер не поднимал глаз от чашки. — Ты сидел на коленях перед ним сорок минут и просто... слушал? — Не просто. Это… это было что-то другое. Как будто я впервые за всё время мог... отключить голову. Просто быть. Под его голосом. Нед молча кивнул. — И что ты чувствовал? — спросил он. Питер поднял глаза. — Что я на своём месте. — И когда он сказал "молодец", у меня внутри всё... вздрогнуло. Мишель усмехнулась, но уже мягко. — Ты заводишься от похвалы? Питер покраснел, но кивнул. — И ты хочешь повторить? — Я... хочу, чтобы он снова это сказал. Чтобы я снова это заслужил. Нед откинулся на спинку стула. — Тогда, чувак... ты точно нашёл своего человека. --- ☙ Тони, в личном зале Баки, Наташа, Роджерс и Стрэндж сидели в полумраке. Бокалы, сигары, спокойный вечер. — Ну? — Наташа скрестила ноги. — Он сбежал? — Он остался до конца, — ответил Тони просто. — И не попросил остановиться ни разу. Стив приподнял бровь. — Даже опытные Сабы не всегда выдерживали твои первые сессии. — Я не прикасался к нему, — добавил Тони. — Только голос. Только команды. Но он дрожал. И... слушал так, будто от этого зависела его жизнь. Баки медленно повернулся к нему. — И ты почувствовал, что он твой? Тони не сразу ответил. Только посмотрел в бокал. — Он дрочил в душе, шепча "Папочка". — А я смотрел. — И хотел, чтобы это было рядом. Вживую. Наташа усмехнулась. — Ты попал. По уши. Стрэндж мягко добавил: — Главное — не ломай его. Тони поднял взгляд. Медленный. Спокойный. — Я не собираюсь ломать. Я собираюсь вырастить. Из него — совершенство. Он пришёл раньше. Впервые — без вызова, без сообщения. Просто... сам. В башне было тихо. Лифт поднял его на закрытый этаж, как будто узнал без слов. Никто его не остановил. Никто не предупредил. Потому что он уже был своим. Он прошёл по коридору. Разделся. Не торопясь. Сначала футболка. Потом штаны. Потом бельё. Каждое движение — внутреннее признание. «Я хочу это. Я готов.» Он сложил одежду аккуратно на скамью у стены. Кожа покрылась мурашками — не от холода. От осознания. Он делает это не по приказу. А потому что хочет. --- Он встал на колени. Точно так, как учил Тони. Спина прямая. Глаза опущены. Руки — на бёдрах. Ладонями вниз. Тело обнажено. Дыхание — ровное. Он ждал. И в этой тишине не было страха. Была покорность. Чистая. Добровольная. --- Когда дверь отворилась — он не поднял головы. Тони вошёл. Шаги были тихими. Уверенными. Они обходили его по кругу. Питер не двигался. Он чувствовал: его смотрят. Его читают. Его принимают. — Малыш, — голос хриплый, тёплый, тихий. — Ты пришёл сам. — Раньше. — И ждал меня, как я просил. Шаг ближе. Тёплая ладонь легла на спину. Скользнула вверх по позвоночнику, к шее. Сжала аккуратно. — Ты мой хороший. — Ты мой умничка. — Ты всё сделал правильно. Питер дрожал. Совсем чуть-чуть. Не от страха — от признания. От гордости. От жара. Он чувствовал себя... нужным. Видимым. Любимым. — — Ты хочешь, чтобы я гордился тобой, да? — спросил Тони, наклоняясь к уху. Питер прошептал: — Да… Папочка… И услышал в ответ: — Тогда не двигайся. — Сегодня я тебя награжу. — Не двигайся, — прошептал Тони у самого уха. Питер стоял на коленях. Обнажённый. Дыхание сбивалось. Кожа горела. Он чувствовал каждую деталь: теплый воздух, мягкий пол под ногами, напряжение в позвоночнике… и пальцы Тони, которые медленно скользили по его спине. — Ты сделал всё правильно. — Ты пришёл сам. Разделся. Ждал. — Ты заслужил. Тони сел за его спиной, ближе. Почти касаясь. Рука легла на плечо — уверенно, но бережно. Потом — на шею. Питер дрожал. Он не знал, что именно сейчас произойдёт. Но не боялся. — — Я оставлю на тебе след, — мягко, почти с заботой сказал Тони. — Без метки. Без укуса. Без боли. — Только мой запах. Питер резко вдохнул. Но не отстранился. — Чтобы каждый, кто почувствует, знал… — Ты принадлежишь мне. — Ты — мой. Тони наклонился. Его губы коснулись шеи. Не для поцелуя. Для дыхания. Он провёл носом по коже, выдохнул горячо, глубоко. И оставил там след феромонов. Неуловимый для случайных. Бьющий в нос — для альф. Питер затаил дыхание. Он чувствовал, как тело отзывается. Грудь вздымалась чаще. Бёдра дрожали. Он не знал, можно ли так волноваться от одного запаха. — Теперь ты пахнешь мной, детка, — шепчет Тони. — Даже не осознаёшь, насколько это… красиво. Он гладил пальцами по ключицам. Провёл по груди. Осторожно, медленно. — Когда ты завтра выйдешь из лифта, они почувствуют. — Нед, Мишель, случайные альфы — все. — И никто… не посмеет подойти. — Потому что ты мой. — И теперь весь мир об этом знает. Питер выдохнул: — …Спасибо. Тони провёл рукой по его волосам. Осторожно. Почти ласково. — Умница. — Мой послушный. — Мой сладкий маль чик. Питер закрыл глаза. Он чувствовал себя… на месте. Он был дома . — Встань, малыш, — голос Тони был мягким, почти ласковым, но в нём слышалась внутренняя сила. Та, которой невозможно не подчиниться. Питер встал, обнажённый, дыхание прерывистое. Он чувствовал жар под кожей, жар, что не уходил с первой секунды, как он вошёл в эту комнату. Он знал — сейчас будет больше. Глубже. Ближе. — Подойди к зеркалу, — продолжил Тони. — И смотри. Питер шагнул ближе. Перед ним — отражение. Он не смотрелся в зеркало так… никогда. Особенно — обнажённым. Особенно — сзади присутствия того, кто владеет им, даже не касаясь. — Тони подошёл тихо, но близко. Он не касался сразу. Он смотрел. Как художник. Как коллекционер. Как хищник, что ценит свою добычу не за вкус — а за форму. — Не отводи глаз. — Смотри. Смотри на себя, Питер. — И позволь мне показать тебе, каким я тебя вижу. Его руки легли на плечи. Тёплые. Тяжёлые. Уверенные. — Твоё тело — моё восхищение. — Посмотри, какие у тебя плечи. Ровные. Сильные. — Руки — не мальчишеские, но ещё не мужские. Прекрасная граница. — Ты… хрупкий. Но держишься гордо. Ладони скользнули по груди, обхватили его сзади. Питер вздрогнул, но не отстранился. — Грудь у тебя гладкая. Податливая. — Я хочу прижаться к ней губами. Я хочу, чтобы ты стонал под моим языком. Пальцы провели вниз — по животу. Линия, от груди до лобка. Медленно, тёпло, с чувством. — А живот... — Тони выдохнул. — Ты даже не представляешь, как я хочу чувствовать, как он подрагивает под моей ладонью. — Ты нежный. Ты чистый. Ты безумно соблазнительный. Питер дрожал. Он не мог говорить. Он только смотрел на себя — и пытался увидеть то, что видел Тони. — Тони обошёл его. Сел на корточки сзади. Руки обняли его за бёдра. — Посмотри на свои ноги. — Ты знаешь, какие они красивые? — У тебя такие чёткие линии. Бёдра плотные. Гладкие. — Я бы целовал их часами. И потом — руки легли на ягодицы. — А вот это… — голос стал ниже, почти с хрипотцой. — Это преступление. — Эти формы должны быть запечатлены. — Круглые. Упругие. Идеальные. — Это то, за что я держал бы тебя, когда ты стоял бы на коленях передо мной. — Или когда ты садился бы мне на бедро, задыхаясь от похвалы. Он погладил медленно. С силой. Без стыда. Как тот, кто знает, что может. И что имеет на это право. Питер закрыл глаза. — Ты дрожишь, малыш. — Но не от страха. — От того, что знаешь — ты желанен. Ладони скользнули вверх — вдоль позвоночника. По спине. К шее. — Ты совершенство. — Ты создан, чтобы тебя хотели. — И я… я хочу тебя как искусство. — Не грубо. Не быстро. — А медленно. Шепча тебе, как ты красив. — Питер прижался затылком к плечу Тони. Он не мог больше сдерживать себя. Он прошептал: — Папочка… — Пожалуйста… не переставай. Тони прижал ладонь к его животу, обняв крепче. — Не переживай, детка. — Я только начал. — Твоя кожа — мой алтарь. — А твоё тело — мой храм. Питер чувствовал себя будто парит. И тут Тони отстранился. На шаг. Потом на два. — А теперь… — сказал он, тише, но твёрже. — Теперь ты сам. Питер обернулся, неуверенно. — Папочка?.. — Я хочу, чтобы ты почувствовал. — Потрогай себя. — Медленно. — Глядя в зеркало. Питер замер. Он не знал, сможет ли. Но… он хотел попробовать. — Проведи руками по плечам, — направил Тони. Он подчинился. Коснулся себя. Почувствовал: его руки дрожат. — Скажи, что ты видишь. — Я… у меня... ровные плечи, — выдохнул Питер. — И… гладкая кожа. — Дальше. Живот. Он провёл ладонями вниз. К животу. Тепло. Стеснение жгло изнутри. — Мой живот… чувствительный. И плоский. — А бёдра? Питер опустил руки ниже. Обхватил себя. — Они… крепкие. — И… мягкие. — И… ты любишь их. — Почему? Питер закрыл глаза. Ответ был тихим, почти шёпотом: — Потому что ты хочешь держать меня за них. — Потому что я твой. — Потому что моё тело — красивое. — Громче, малыш. Он открыл глаза. Посмотрел в зеркало. Прямо в своё отражение. — Моё тело — красивое. — Меня можно хотеть. — Папочка любит меня, потому что я… создан для прикосновений. — Потому что я послушный. — Потому что я… красивый. — Тони смотрел сзади. Его ладони сжались. Он был на грани — но не тронул. — Молодец. — Вот это… моя гордость. — Вот теперь ты не просто стоишь. — Ты знаешь, что ты достоин любви. И желания. Питер выдохнул. Глубоко. И впервые — почувствовал, как тает стыд. И рождается уверенность После слов Тони тишина повисла между ними особенная. Не неловкая. Не пустая. А наполненная до краёв. Питер всё ещё стоял перед зеркалом, с опущенными руками. Щёки горели. В горле стоял комок. Он сказал. Он произнёс. Он признал себя. И этого было достаточно, чтобы внутри что-то сломалось… и выровнялось. Тони подошёл сзади. Не спеша. Без слов. Просто обнял. Сначала — за плечи. Потом — чуть крепче. Под подбородком Питера появился выдох. — Всё, — прошептал Тони. — Больше ничего не нужно. — Ты сделал самое важное — — Ты увидел себя. — И позволил мне тебя любить. Он провёл ладонью по груди, вниз, до живота. Коснулся бёдер. Обнял снова. Лицо прижалось к шее Питера, дыхание — тёплое, глубокое. — Ты не игрушка. — Ты — мой мальчик. — И ты совершенен. Питер всхлипнул. Тихо. Не от боли. От полегчавшего сердца. Он закрыл глаза. И просто стоял в объятиях. Голый. Принятый. Спокойный. > Он не боялся. Не стыдился. Он чувствовал, что… живёт. По-настоящему. --- Вечером, дома, Питер зашёл в свою комнату. На кровати лежала коробка. Рядом — карточка. Без логотипа. Но он узнал почерк с первого взгляда. Он присел. Раскрыл. Внутри — ткань. Мягкая. Чистая. Одежда. Рубашка цвета крема, брюки оттенка графита, полупрозрачная сорочка для дома. И в отдельной бархатной коробке — новый ошейник. Чёрный. Матовый. Без замка, но с гравировкой изнутри: «мой мальчик» Он дрожащими пальцами взял записку. Простой белый лист, ровные строчки. > Ты совершенен. И раз ты принял себя и оценил по достоинству — прими моё восхищение. Я хочу видеть тебя красивым. Всегда. — Твой Папочка Питер закрыл глаза. Сжал ткань в руках. Поднёс ошейник к щеке. И прошептал: — Спасибо… Папочка. Новую одежду было приятно носить. Она сидела на Питере идеально — как будто сшита под него. Лёгкая сорочка цвета молока, тёмные брюки, мягкий трикотажный свитер поверх. А под ним — почти невидимый, но чётко ощущаемый ошейник. Матовый. Без украшений. Но внутри… написано: «мой мальчик» Впервые Питер не чувствовал стыда. Наоборот. Он чувствовал… свою форму. --- Тётя Мэй поставила чашку с чаем на стол и замерла в дверях кухни. — Ого. А это у нас что за обновлённая версия Питера Паркера? Он усмехнулся. Потёр шею. — Просто одежда… — Нет, нет, подожди. Это не просто одежда. Это… уверенность. — Ты как будто стал выше. Или спина прямее. Он сел. В руках всё ещё держал записку от Тони. Читал её уже раз двадцать. > Ты совершенен… — Я просто… чувствую себя иначе, тетя Мэй. — Не хуже. Наоборот. — Будто… я нашёл что-то, что даёт мне дышать. — И в этом… мне спокойнее. Мэй подошла ближе. Села рядом. — Ты не обязан мне объяснять. Но если хочешь — я рядом. Он кивнул. — Это… непривычно. Я многого раньше стыдился. И своего тела, и мыслей. — А теперь… мне это нравится. — То, каким я стал. И с кем. Она посмотрела прямо в глаза. Без осуждения. Только с заботой. — Если тебе в этом лучше, чем было — пусть будет так. — Главное, Питер… чтобы ты не терял себя. — А если ты наоборот — нашёл себя… то я только рада. Он кивнул. Горло защипало. Он обнял её. — Спасибо… — Только будь осторожен, ладно? — Даже те, кто делает нас сильнее, иногда могут сделать больно. — Просто не забывай, кто ты — даже когда на шее чужой след. Он кивнул снова. И в душе стало легче. --- Позже, в университете. Нед и Мишель уже ждали за столиком. Когда он подошёл — Мишель приподняла бровь. — Ну, здравствуй, модель с подиума. — Привет, — улыбнулся Питер, опускаясь рядом. Он знал, что они увидят. И они увидели. — Это что, ошейник? — хмыкнула Мишель, присматриваясь. — Такой… дорого-минималистичный? — Ну… вроде, да, — пробормотал Питер, почесав затылок. — Ну всё. — Мишель протянула. — Тони теперь официально твой Папочка? Питер поперхнулся. Нед тихо рассмеялся и хлопнул его по плечу: — Я знал, что ты найдёшь кого-то, кто будет носить тебя на руках. Или за шею. Питер покраснел до ушей. Но… не отшатнулся. Не убежал. Он только опустил взгляд. И улыбнулся. > Потому что он знал, что теперь — может быть собой. Питер вошёл в офис, как обычно. Но всё было не совсем «как обычно». Он шёл чуть ровнее. Смотрел — прямее. И когда говорил «Доброе утро», в голосе не дрожала неуверенность, а звучала тихая твёрдость. Он чувствовал это. И чувствовали другие. --- Пеппер Поттс позвала его к себе после обеда. — Присаживайся, — сказала она, без улыбки. Он сел. Прямо. Не сутулясь. Она не начинала сразу. Смотрела. А потом — сказала: — Ты изменился. Питер кивнул. — Да. — Ты стал спокойнее. Сильнее. Но… это не просто взросление. Это что-то большее. Что-то очень личное. Он молчал. Но не спорил. Пеппер выдохнула, сцепив пальцы на столе. — Питер, я знаю, что между тобой и Тони что-то происходит. Я не слепая. Я работаю с ним больше десяти лет. И я… видела это раньше. Он приподнял брови. — Что именно? — «Увлечение». — Они все были разные: омеги, бетты, даже альфы. Молодые, мягкие, тихие. Каждый думал, что он особенный. Она подняла глаза. — Ты думаешь, что ты особенный? Он сжал губы. — Это не игра, мисс Поттс. — Вот именно. И потому я и говорю с тобой. Потому что я видела, сколько «сабов» было у Тони. И чем они заканчивались. — Я не один из них, — сказал Питер спокойно. Пеппер замолчала. Он продолжил: — Да, он сильный. Да, он опасный. Но я… знаю, куда иду. Я вижу его. Он может уйти. Может забыть. Но сейчас — я хочу быть там, где я нужен. Он посмотрел прямо в глаза. — Если сгорю — это будет мой выбор. — Не ваша вина. И не его. — Мой. Она молчала ещё секунду. Потом кивнула. — Тогда просто… не теряй себя. — Не собираюсь, — тихо. --- Когда Питер вышел из кабинета, внутри было странное чувство. Не гнев. Не боль. А что-то вроде... грани. Он понимал: > Теперь он встал там, где будут смотреть. Сомневаться. Но он выбрал не прятаться. Он пришёл молча. После разговора с Пеппер внутри оставался осадок. Не гнев. Не образа. Сомнение. > А вдруг она права? А вдруг это… игра, и я просто — “ещё один”? Но когда двери открылись, а в комнате был только он и Тони — всё стало иначе. — Тони посмотрел на него. Долго. Не говоря ни слова. — Раздевайся, — сказал он наконец. Тихо. Без приказа. Без давления. — И ложись. Как в прошлый раз. Питер подчинился. Разделся. Остался в одном ошейнике. Лёг. На спину. Глаза — закрыты. Тело — настороженное. Душа — дрожащая. — Тони сел рядом. Коснулся бедра. Тепло. Не ниже. Вдохнул глубже и прошептал: — Что-то произошло? — Пеппер… — выдохнул Питер. — Она сказала… — Что я не первый. И точно не буду последним. Тишина. Тони провёл пальцами по щеке. Неожиданно нежно. — Послушай меня, — голос стал ниже, медленнее. — Сейчас ты — здесь. — Голый. Мой. Ожидающий. — Это не цифра. Это не привычка. — Это ты. Питер вдохнул. Глубоко. И остался. — — И знаешь, что я хочу? — Что? — еле слышно. — Я хочу, чтобы ты сидел у меня на коленях и трясся от ожидания. — Хочу, чтобы ты дрожал от одного моего слова. — Хочу, чтобы ты просил, чтобы я прижал тебя к полу. — Хочу, чтобы ты умолял меня оставить след. На шее. На груди. На спине. Питер приоткрыл губы. Тони наклонился, говорил прямо в ухо: — Я хочу завести тебя в душ. — Поставить под струи воды. — И целовать твой живот, пока ты держишься за меня. — Я хочу, чтобы ты стонал от того, что я только описываю свои желания. Питер выгнулся. Бёдра дрожали. — Я хочу связать тебя. — Оставить тебя ждать, зная, что я рядом. — И чтобы ты сам пришёл от мысли, что я ещё даже не коснулся. Он шепнул: — Ты дрожишь. — Ты горячий. — Ты мой. — Папочка… — простонал Питер. — Я… не выдержу… — Тогда не выдерживай. — Разрешаю. И Питер кончил. Резко. Глухо. Мокро. Не тронув себя. Не дождавшись касания . > Тільки голос. Только желание Питер всё ещё лежал, тяжело дыша, когда Тони поднялся с колен и смотрел на него сверху вниз — не с холодом, а с чем-то… глубже. Тёмным. Интимным. Уверенным. — Теперь… — сказал он медленно, — я тебе кое-что покажу. Питер приоткрыл глаза. Сердце снова учащённо застучало. — И ты сам решишь… — Готов ли ты быть действительно моим. — Он помог ему встать. Обнял за плечи. На Питере всё ещё не было одежды, только ошейник, который лёг на ключицы, как символ принадлежности. Они шли молча. Дверь, в которую он ещё никогда не заходил, открылась перед ними — с биометрическим замком. Интимная зона. Тепло. Мягкий свет. Пол — обтянут матовой кожей. На стенах — плотная ткань, глушащая звук. Запах — чуть сладкий, пряный, обволакивающий. — В центре — низкое ложе. На нём — подушки. Ремни. Ленты. — Встань, — Тони подошёл и указал в центр. — Спокойно. Не бойся. Питер послушно встал. Он дрожал. Но не убегал. Тони взял в руки две ленты — из шёлка, в тон тёмного вина. — Руки вперёд. — Медленно. Питер протянул запястья. Тони начал связывать. Медленно. Плотно. Без боли. Но так, чтобы он чувствовал каждое движение. — Не для наказания, малыш. — А чтобы ты мог отпустить контроль. — Чтобы чувствовать — стало проще, чем думать. Он уложил его на подушки. Руки — над головой. Грудь — открыта. Тело — вытянуто. Питер — беззащитен. И при этом спокоен. — Тони наклонился. Коснулся шеи губами. Один поцелуй. Потом — за ухом. Потом — ниже, к ключицам. — Я хочу, чтобы ты чувствовал. — Без мыслей. Без слов. — Только то, что я рядом. Что ты мой. Питер вздохнул. Глубоко. И тихо застонал. — Я трону каждую точку, которая заставит тебя стонать. — Не чтобы возбудить. — А чтобы… подарить принадлежность. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра. Медленно. Не касаясь члена. Только касаясь уязвимости. — Здесь ты горишь, — прошептал он. — А здесь… — пальцы скользнули по животу, — ты дрожишь, когда я шепчу тебе. Он гладил. Нежно. Напористо. Плечи. Спина. Волосы. Кожа под ушами. Бока. Каждый дотик — як молитва. Каждый рух — як посвята. — — Скажи мне, малыш… — голос Тони стал хриплым, тёплым. — Ты хочешь принадлежать? — Быть связанным, чтобы чувствовать свободу? — Быть моим? Питер шептал, почти теряя голос: — Да… — Да, Папочка… — Я… уже твой… Тони улыбнулся. Наклонился. И прошептал в губы: — Тогда запомни это чувство. — Потому что дальше — ты станешь не просто моим. — Ты станешь собой. — Настоящим. Он лежал, связанный, но не сдавшийся. Расслабленный, но не потерянный. Оголённый, но не уязвимый. Питер дышал часто. Тело было тёплым, возбужденным, в предвкушении. Он не знал, что будет дальше. Но хотел. Хотел почувствовать. Хотел — принадлежать сильнее. Тони сидел рядом. Тихий. Спокойный. Сдержанный хищник в шелке. — — Ты готов? — спросил он, проводя пальцами по запястьям Питера, связанным шёлковыми лентами. — Готов почувствовать больше? Питер кивнул. Медленно. Голос предал бы его, дрогнул бы, поэтому он просто выдохнул: — Да… Папочка. — Тони наклонился. Губы коснулись шеи. Поцелуй — долгий, мягкий, впитывающий. — Сегодня я коснусь тебя… полностью. — Не грубо. Не быстро. — А так, чтобы ты запомнил, каково это — чувствовать себя любимым. Он начал с плеч. Ладони — тёплые, тяжёлые, медленно скользили по коже. Гладили грудь. Остановились на сосках. — Ты чувствуешь, как они напряглись? — Твоё тело отвечает мне. — Оно ждало прикосновений. — Не потому, что ты нуждаешься. — А потому что я хочу их дарить. Питер тихо застонал, сжав бёдра. — Тони провёл рукой ниже. Погладил живот. Остановился на лобке. — Здесь ты дрожишь. — Здесь ты пульсируешь. И — коснулся члена. Не резко. Не требовательно. А как будто гладил тайну. — Вот ты какой… — шепчет он. — Мой красивый. Мой чувствительный. Мой желанный. Он провёл ладонью от основания вверх. Питер дёрнулся. Запястья напряглись в шелке. — Тихо. — Всё хорошо. — Это не наказание. Не тренировка. — Это… наслаждение. — Моё. Для тебя. — Он обхватил пальцами член Питера, медленно, без темпа. Просто чтобы показать — он может. И хочет. — Я хочу, чтобы ты кончал не от страха. — Не от боли. — А от ощущения, что ты… любим. — Что ты в безопасности. — Что ты… мой. Питер закрыл глаза. Губы приоткрылись. Он не мог дышать ровно. — — Папочка… — выдох. — Да, малыш? — Пожалуйста… не останавливайся… Тони улыбнулся. И ускорился. Ритм — ровный. Пальцы — умелые. Питер дрожал. Слёзы — от перегрузки чувств. И когда он кончил — с низким, сдавленным стоном, — он не чувствовал вины. Он чувствовал: он любим. И принадлежит. — Тони вытер его. Погладил по животу. По груди. По волосам. — Ты справился. — Ты принял. — Ты принадлежишь… и телом тоже. Питер улыбнулся сквозь дрожь. — Спасибо, Папочка… — Паркер! Питер обернулся. У входа в кампус стоял Гарри Озборн — с привычной полуулыбкой и ключами от машины в руке. — Ты снова на метро? — Поехали, я тебя подкину. Питер смутился. Он не ожидал. Да, они пару раз разговаривали на парах. Один раз стояли рядом в очереди за кофе. Но чтобы вот так — с улицы, и с машиною? — Я… вообще-то не хочу напрягать… — Расслабься, — легко бросил Гарри. — Мне по пути. Да и ты как будто не выспался. Питер улыбнулся неловко и согласился. --- Машина Гарри была тёплой, чистой и пахла сандалом. — Слушай, — начал альфа, когда они свернули на проспект, — я тут подумал… — Ты совсем изменился за последние пару недель. Питер напрягся. — В плохую сторону? — Да нет. Скорее наоборот. Ты как будто стал увереннее. Спокойнее. Не знаю… у тебя даже голос стал ниже. И взгляд… прямее. — Может, просто выспался. Гарри усмехнулся. — И нашёл кого-то, кто умеет заботиться? Питер промолчал. Щёки чуть покраснели. — Без обид, но ты реально как будто… цветёшь. И тебе это идёт. Питер прикусил губу. — Спасибо… просто… я начал иначе чувствовать себя. В теле. В себе. Гарри молча кивнул. — Я это вижу. Он повернул голову. Взгляд был тёплый. Долгий. Не хищный — но слишком внимательный. Питер отвернулся к окну. Просто… неловко. Дружески. --- — Я могу и завтра тебя забрать, — предложил Гарри на прощание. — Я всё равно проезжаю мимо. — Эм… спасибо. Может, если не опоздаю — напишу? — Буду рад, — сказал Гарри. И добавил, уже тише: — Только не жди, что я всё время буду таким галантным. В какой-то момент могу начать заигрывать. Питер рассмеялся. Думал, что это шутка. --- Он ушёл. А Гарри ещё долго смотрел ему вслед. Это было начало. Он не собирался торопиться. Просто — быть рядом. Подвозить. Комплимент за комплиментом. И когда Питер начнёт сомневаться — оказаться рядом. — Джарвис, дай мне камеру выхода с северного входа кампуса. — Вчера. С 8:40 до 9:10. — Есть, сэр. На экране — ускоренная съёмка. Люди. Суета. Потом — он. Питер. В новой одежде. В своём ошейнике. С рюкзаком через плечо. Стоит. Морщит лоб. Поворачивается, как будто кого-то ждет. И потом… Появляется он. Гарри Озборн. Тони прищурился. --- Он смотрел, как альфа выходит из машины, открывает Питеру дверь. Питер смеётся. Улыбается. Немного краснеет. Что-то говорит. Садится. Гарри обходит машину, садится за руль. Уезжают. Запись заканчивается. Тони откинулся в кресле. Молча. Лицо — каменное. Губы сжаты в тонкую линию. --- — Джарвис. — Да, сэр? — Установи полный мониторинг Озборна. — Авто. Локации. Голос, если попадёт в зону записи. — Я хочу знать, где он бывает рядом с Питером. — Что говорит. — Особенно — что чувствует. — Принято. Тони встал. Медленно подошёл к окну. Смотрел на город. На его огни под его ногами. — > _Он думает, что это безопасно? Что он может улыбаться ему так? Что Питер не заметит — как именно смотрит альфа? Но я вижу. Я слышу. И если он прикоснётся — Я его уничтожу. Без шума. Без скандала. Просто так, что от него останеться только пустота. Потому что Питер— Уже мой . — Паркер! Питер обернулся. Гарри уже стоял рядом с ним, держа в руке два стакана кофе. — Один тебе. Второй — если скажешь спасибо с улыбкой. — Спасибо, — засмущался Питер, — с улыбкой… и растерянностью. Гарри рассмеялся и передал стакан. Они шли по кампусу рядом. Гарри как будто никуда не торопился. Питер — не замечал, как идёт ближе, чем обычно. — — Ты снова едешь на работу? — невзначай спросил Гарри. — Да, смена с обеда. — Хочешь, подброшу? — Могу даже не включать музыку. Будет эффект полного доверия. — Ты серьёзно? — Питер покраснел. — Более чем. Ты выглядишь так, будто заслуживаешь, чтобы тебя носили, а не возили. Но я хотя бы начну с машины, ладно? Он подмигнул. Питер засмеялся. Неловко. И не понял. Не увидел, как это прозвучало. Не заметил, как Гарри смотрел на него, пока тот пил кофе. --- Башня Старка. — Джарвис. — Да, сэр? — Камеры вокруг университета: расширить. — Перехватывай изображение не только с парковок, но и с проходных. — Гарри Озборн. Каждое касание. Каждое приближение. — Я хочу видеть, как он смотрит. Как дышит рядом с ним. — И если он когда-нибудь посмеет положить руку на бедро Питера… Пауза. — …я хочу это видеть. В прямом эфире. — Чтобы знать, с какой стороны уничтожить его первым. — > Он улыбается? Он открывает двери? Он дарит кофе? > Он не понимает, что касается чужого. > Питер может не видеть. Но я — вижу всё. — Меня сегодня Гарри снова подкинул, — бросил Питер, снимая куртку у входа. Тони сидел в кресле, с бокалом воды. Его взгляд скользнул по Питеру — ровный, холодный, будто пустой. — Озборн? — с лёгкой улыбкой. — Хороший парень. Вежливый. Питер не уловил подтона. — Просто ему было по пути. И кофе ещё принёс. — Щедро. — Тони встал. — Раздевайся. Голос не изменился. Ни интонацией, ни громкостью. Но воздух в комнате… стал тяжелее. --- Питер стоял обнажённый. На коленях. Глаза вниз. Как обычно. Но Тони подошёл медленнее. Пальцы — на шее. Голос — в ухо. — Сегодня, малыш, я хочу, чтобы ты почувствовал чью именно руку ты носишь на себе. — Чтобы каждый дюйм твоего тела понял — кому ты принадлежишь. Питер задрожал. Щёки вспыхнули. Но он не отстранился. — Я не злюсь, — прошептал Тони. — Я просто напоминаю. --- Он схватил его за волосы — не больно, но резко. Оттянул голову назад. — Кто подвозил тебя? — Га-Гарри… — запинаясь. — А кто доводит тебя до стона одним словом? — Ты… — Кто знает, как ты дышишь, когда тебя гладят под ошейником? — Т-ты… — Кто единственный может заставить тебя умолять, не касаясь члена? — Папочка… ты… Тони отпустил волосы. Обнял за талию. Придвинул к себе. — — Тогда стой. — И чувствуй. — Всё, что я делаю сейчас — не наказание. — Это метка. Без укуса. Без крови. — Только телом. Только памятью. Он начал двигаться. Проводил руками по груди. Жестче. Напористей. Сжимал соски. Целовал шею. Кусал плечо. Гладил живот, бедра. Точно. Владетельно. Глубоко. Питер стонал, кусая губы. Тело пылало. Он не понимал, как слова могут быть сильнее чужих касаний. — — Малыш… — Тони шептал прямо в ухо. — — Я не соревнуюсь. Я утверждаю. — Ты можешь улыбаться кому угодно. — Но стонать — ты будешь только подо мной. — Да… — Да, Папочка… — Возьми меня сильнее… — Я не хочу… не хочу принадлежать никому, кроме тебя… — Оргазм сорвался с него внезапно — горячо, остро, как признание. Тело сотрясалось, пока Тони держал его. — Мой. Он пришёл домой поздно. Тело всё ещё хранило прикосновения. Запястья — след от лент. Шея — тепло чужих губ. В груди — спокойствие, обрамлённое властью. На кровати лежала коробка. Питер заметил её сразу. Чёрная, с тонкой серебристой лентой. Без подписи. Но он уже знал, от кого. Он открыл. — Внутри — ткань. Мягкая. Гладкая. Комплект белья. Не просто трусы. А тонко скроенный, почти дизайнерский набор: глубокий бордо, с чёрной отделкой. Пояс на бёдрах. Ткань полупрозрачная. Лёгкие ремешки по бокам. Этикетка была срезана. Вместо неё — записка. Тот самый, узнаваемый почерк. > Если кто-то смотрит — пусть смотрит на то, что моё. — Твой Папочка — Питер замер. Он не знал, что чувствовать первым: смущение? восторг? трепет? Он осторожно надел бельё. Ткань легла идеально. Обтянула бёдра. Подчеркнула живот. Подняла форму. Он подошёл к зеркалу. И… не узнал себя. Не мальчик. Не студент. Не просто омега. > Красивый. Желаемый. Чей-то. Он прижал пальцы к шее, чуть выше ошейника. Улыбнулся — сквозь смущение, сквозь лёгкое жжение между ног, и прошептал в отражение: — Если кто-то смотрит… — Пусть смотрит. Они шли по коридору факультета, когда Гарри вдруг замедлил шаг. Питер что-то рассказывал — про статью, про кофе, про Пеппер — но Гарри не слушал. Он остановился. Вдохнул. Щурился, будто принюхиваясь. — Стой. — Что? Гарри подошёл ближе. Не прикасаясь. Но очень близко. — Питер… — Ты вообще чувствуешь, чем от тебя пахнет? — В смысле?.. — Питер застыл. — Не дезодорант. Не мыло. — Феромоны. Питер побледнел. Мгновенно. Гарри вгляделся в него — и голос стал ниже: — На тебе чужой след. — И он… слишком насыщенный. — Такой запах не появляется от случайного прикосновения. — Он как… отпечаток. Питер отступил на шаг, но не сказал ни слова. — — Ты знаешь, как это воспринимается для других альф? — продолжил Гарри. — Как сигнал: “не трогай. занят. моё.” Он выдохнул. Жёстко. — Это ненормально, Паркер. — Ты не в течке. Ты не в гоне. — Значит, кто-то намеренно пометил тебя, чтобы отогнать остальных. Питер отвёл взгляд. — Это не… Это по согласию, — пробормотал он. — Ты уверен? Молчание. — Потому что даже если ты согласился — — такой след оставляют не из нежности. — А из желания владеть. Гарри сделал шаг назад. — Просто подумай, Питер. — Твой запах сейчас… не твой. — Он чужой. До костей. — И это не про ласку. Это про контроль. Он развернулся и ушёл. А Питер остался. Стоял у окна. Руки дрожали. И впервые — он понял, что кто-то другой почувствовал, как сильно он принадлежит. Он долго стоял у окна. Стёкла были прохладные. Руки дрожали. А внутри — щось колотилось, незрозуміле. > Гарри почувствовал. Он не угадал. Он знал. Это был не намёк. Не догадывание. Он понял, что на мне стоит чужой след. Что я… занят. Помечен. Отмечен. Питер провёл рукой по шее. Не по коже — по ошейнику. Как будто тот мог что-то объяснить. > Я дал согласие. Я хотел… принадлежать. Хотел, чтобы он знал, что я — его. Но я не думал, что другие тоже это почувствуют. Не просто взгляд. Не просто контроль. Мой запах теперь — не мой. И почему-то от этого было… > Не страшно. И не приятно. А… странно. Будто часть тела, которую ты считал своей, вдруг говорит голосом чужого. Он сел на подоконник. Закрыл лицо ладонями. > Я всё ещё хочу быть его. Хочу, чтобы он гладил. Шептал. Касался. Но… Я не ожидал, что чужой рот скажет мне, что я не свой. И что самое пугающее — это не злило. > Это… заводило. Тони был в мастерской. Питер вошёл без приглашения. Не как саб. Не как ребёнок. А как Питер. Он стоял молча, пока Тони не поднял взгляд. — Что-то случилось? Питер подошёл ближе. Поставил рюкзак на стол. Глаза — ясные. Руки — дрожат. Он выдохнул: — Гарри почувствовал. Тони не двигался. — Что именно? — Феромоны. — Твой… след. Тишина. Питер проглотил ком в горле. — Он сказал, что я… пахну чужим. — Что это ненормально. — Что так… маркируют. — И я… Он отвёл взгляд. — Я не знаю, хочу ли, чтобы это… — чтобы все чувствовали. — Что я чей-то. — Что… я уже не свой. Тони молчал. Он не подошёл. Не сорвался. Он просто медленно снял перчатки. Подошёл ближе. Остановился в шаге. И тихо сказал: — Ты не обязан носить мой запах. — Ты не обязан быть… помеченным. — Я не делаю это, чтобы спрятать тебя. Он наклонился чуть ближе. — Я делаю это, чтобы утвердить. — Питер вскинул взгляд. — Но… — Но выбор — всегда твой. — Не феромоны делают тебя моим, малыш. — Не запах. Не ошейник. — А то, как ты смотришь, когда говоришь “Папочка”. — А то, как ты дышишь, когда я прикасаюсь. — А то, как ты таешь, когда я шепчу “умничка”. — Питер задрожал. Не от страха. Не от холода. От того, как голос Тони проникал под кожу. Слово за словом. Медленно. Глубоко. В саму суть. Он выдохнул. Закрыл глаза. > Он не знал, хочет ли всех. Но он точно хотел его. Тихо. Шёпотом: — Я… не знал, что это будет так чувствоваться. Тони коснулся его щеки. — Я никогда не отниму у тебя себя. — Я просто… хочу, чтобы все знали, что ты мой. Питер выдохнул. Тело предательски напряглось. В паху стало жарко. Горячо. > Дрожь пробежала по позвоночнику. Не от слов. От того, кто их произнёс. Он прошептал: — Я… хочу, чтобы ты снова оставил. — Только… только немного сильнее. Тони замер. На секунду. Как будто внутри что-то сорвалось с цепи — но осталась только сталь. Он выдохнул. Глухо. Жадно. — Ты даже не понимаешь… — голос стал низким, хриплым, греющим до костей. — Как сильно ты сейчас меня провоцируешь. Один шаг — и Питер оказался между руками. Тони схватил его за талию. Прижал к себе — медленно, но без вариантов. И прошептал в самое ухо: — Когда ты сам просишь… — Когда дрожишь от одного слова… — Когда смотришь снизу вверх — и хочешь, чтобы тебя чувствовали… — Ты мой. — И я оставлю тебя таким… — Чтобы даже воздух знал, к кому ты принадлежишь. — Питер задохнулся. Щёки вспыхнули, член отреагировал мгновенно. — Сними верх, — приказал Тони. — Спокойно. Питер снял свитер. Футболку. Остался обнажённым до пояса. Тело дрожало. Грудь вздымалась. На коже — мурашки, жар и… ожидание. Тони провёл ладонью по его животу. Потом — вверх, по груди. Потом — наклонился. И вдохнул. Долго. Жадно. До глубины. Потом медленно выдохнул. И снова вдохнул — уже не просто чтобы чувствовать, а чтобы насытить. Пропитать. Передать. — Он провёл носом по шее. По ключицам. По плечу. Оставляя невидимый след. > Феромон. Его. Глубокий. Мощный. Настоящий. Он поцеловал в ямку между ключицами. Оставил влажный след. Потом прижался щекой к груди. — Теперь ты носишь меня… под кожей. — Не парфюмом. Не словами. — А запахом, который скажет другим: > “Поздно. Он уже мой.” — Питер тихо простонал. И только прошептал: — Папочка… Тони поднял глаза. — Да, малыш? — Пожалуйста… — Сд елай ещё. Уголок губ Тони дрогнул. — Конечно, — прошептал он. — Я только начал. Питер стоял перед ним, обнажённый до пояса. На коже — тепло дыхания, в воздухе — чужой запах, ставший своим. Тони не трогал его там, где легко. Он ждал. Он подошёл ближе, взял ладонью за шею. Смотрел в глаза. Тихо. Глубоко. — Малыш… — Я хочу поцеловать тебя. Питер вскинул взгляд. — Не как игра. — Не как право. — А как то, что приходит после всего. — После слов, дыхания, дрожи. — После феромонов. Питер молчал. Но его губы приоткрылись. Грудь вздрогнула. — Можно? — прошептал Тони. — Только если ты хочешь. И в этот момент — всё было не о власти. А о просьбе. Питер кивнул. Медленно. И, не отводя взгляда, прошептал: — Да. — Я хочу. — Поцелуй был мягким. Не жадным. Не голодным. А как будто запечатывал всё то, что было до. Губы коснулись губ. Тёплые, чуть приоткрытые, дышащие друг в друга. Без языка. Без давления. Просто — смыкание принадлежности. Питер вздохнул. Тони обнял крепче. — Спасибо, — прошептал он в губы. — За то, что разрешаешь быть ближе. И Питер подумал: > _«Ты не забира ешь. Ты просишь. А я… хочу, чтобы ты был ближе. Всегда.»_ — Завтра, в девятнадцать ноль-ноль, — Тони говорил тихо, глядя на Питера через прозрачную панель стола. — Третий уровень сессии. Питер замер. Лёгкое покалывание в животе, в пальцах. Он знал — «третий уровень» значит нечто большее, глубже. Но не страшное. Интимное. Полностью. Тони подошёл ближе. Коснулся подбородка Питера, поднял его взгляд на себя. — Я хочу, чтобы ты подготовился. — Вымылся. Успокоился. — Ничего не ел за час до. — И главное — — будь открыт. Не для боли. Не для подчинения. А для того, чтобы быть тронутым полностью. Питер тихо выдохнул. — Мне… что-то надеть? Уголок губ Тони дрогнул. — Да. — То бельё, что я тебе прислал. — И ошейник. Только его. Питер кивнул. Сердце билось быстрее. — Что будет? — почти шёпотом. Тони наклонился ближе. Шепнул в ухо: — То, чего ты давно хочешь. — Но не просил вслух. Он закрыл дверь в ванную на щеколду. Мир снаружи — остался за гранью. Здесь был только он. И завтра. Вода текла по коже. Горячая, обволакивающая. Питер провёл пальцами по ключицам, груди, животу. Он не спешил. Каждое движение — было не мытьём. А прикосновением, которое должен был повторить Тони. > «Полностью. До мурашек. До дыхания. До сути.» Он побрил внутреннюю сторону бёдер. Аккуратно. Спокойно. Словно готовился к храму. --- Бельё лежало на кровати. Чёрное с бордовым. Он надел его медленно. Ткань скользнула по коже. И тут же — напрягла соски. Плотно села на бёдра. Показала форму. Жар. > «Я красивый. Я создан быть увиденным. Я — его.» Он закрепил ошейник. Кожа к коже. --- Потом он встал перед зеркалом. Посмотрел на себя. И впервые не отвернулся. > «Я готов. Я хочу. Я не боюсь. Я — его мальчик.» И даже если внутри всё дрожало — в глазах стоял огонь. Питер пришёл первым. Всё, как учил Тони: снял куртку у входа, разулся. Прошёл в назначенную комнату. Сел — на попу. Колени разведены. Спина прямая. Руки — на бёдрах. Взгляд — в пол. Ошейник лежит точно на ключицах. А бельё… Чёрное. С бордовым. Натянуто по форме, подчёркивающее всё. От контуров сосков до линии паха. Он не дышал громко. Но сердце билось быстро. > Он знал: сегодня всё будет иначе. --- Когда дверь открылась — Питер не поднял головы. Но почувствовал взгляд. Тяжёлый. Жадный. Довольный. Шаг. Второй. Тони подошёл. Остановился прямо перед ним. — Ты даже не представляешь… — голос хриплый, сдержанный, — как это сидит на тебе. — Это не бельё. Это манифест. — Это… моя гордость. Он провёл пальцами по бедру. Медленно. Через ткань. Потом — по шее. Зажал подбородок. Поднял лицо. — Посмотри на меня, малыш. Питер поднял глаза. Красные щёки. Горящие зрачки. Дыхание неровное. Тони улыбнулся. Только уголком губ. — Сегодня я войду в тебя. — Но не сразу. — Сначала — ты запомнишь, как я смотрю. — Как я касаюсь. — Как я управляю твоей кожей. Он встал на колени. Из тумбы рядом достал бархатную коробку. — Зажимы. Тонкие. С резиновыми подушечками. Он открыл, медленно зажал один сосок. Питер дёрнулся. Застонал сквозь зубы. Потом — второй. — Чувствуешь? — Д-да… — Это — граница. — Между удовольствием и покорностью. Он достал короткую плеть. Невесомую. Из кожи. И провёл ею по внутренней стороне бедра. Один раз. Второй. Третий — чуть сильнее. — Ты знаешь, за что? — За… за то, что я твой… — Правильно. Плеть коснулась живота. Потом — плеча. Но не ударила. Обозначила. — — Переворачивайся. Питер лёг на живот. Руки — вдоль тела. Колени подогнул. Бёдра приподнял. Полностью открыт. Тони гладил. Целовал спину. Прикасался к пояснице. Снимал бельё медленно. Как священный ритуал. Потом — смазка. Палец. Один. Потом два. — Расслабься, малыш. — Это не про боль. — Это про то, чтобы ты почувствовал меня — внутри. — И он вошёл. Медленно. Глубоко. До конца. Держа Питера за талию, за горло. Шепча в ухо: — Вот так. — Мой. — Мой красивый. — Мой нежный. — Мой внутри. Питер дрожал. Слёзы катились по щекам. Не от боли. От того, как сильно он принадлежал. > Это не секс. Это… пометка изнутри. Он стонал. Шептал: — Папочка… ещё… — Я твой… только твой… — Когда Тони кончил — это было глухо, низко, вглубь. Он не отпускал. Не выходил. Просто держал. Прижавшись щекой к спине. — Малыш… — Ты идеален. — Ты принял меня. — До конца. Он всё ещё был внутри. Глубоко. Плотно. Прочно. Питер лежал на животе. Щека к простыне. Дыхание — сбивчивое. Кожа — горячая. Ноги — сведены, дрожащие. Зажимы всё ещё были на сосках. Каждое движение — отдавало в них искрой. Тони вытащил медленно. Пальцы — остались на бёдрах. — Всё хорошо, малыш. — Ты принял меня. — А теперь… давай попробуем чуть больше. Питер не сопротивлялся. Он не понимал, что именно будет, но уже доверился. Тони лёг рядом. Поднял за подбородок. — Помни: я не причиню тебе настоящей боли. — Только ту, которую ты… научишься любить. Он снял один зажим. Сосок отозвался болью. Резкой. Питер вздрогнул — но не застонал. — Молодец, — шепнул Тони. — Почувствуй это. — Это не наказание. Это — внимание. — Моя рука — на тебе. Мой след — на тебе. — А теперь — ты научишься дышать через это. Он провёл плетью по спине. Мягко. Потом — по ягодицам. Лёгкий удар. Питер вздрогнул. — Нормально? — Д-да… — Хочешь ещё? — …да, Папочка. — Удар. Бёдро. Острая вспышка — и тут же ладонь. Погладил. Поцеловал. — Ты горячий здесь. — Твоё тело ждёт этого. — Оно учится: боль — это ласка. — Если она от меня. Питер сжал простынь. — Ещё… Плеть. Ягодицы. Сбоку — внутренняя сторона. Резче. Скорее жар, чем боль. Но тело отзывается. Член Питера напрягся. Он не мог больше сдерживаться. — Я… чувствую… — Папочка… пожалуйста… — Тони сел за спиной. Провёл руками по пояснице. Вошёл снова. Резче. Сильнее. Сжал сосок, где ещё был зажим — и в этот момент Питер кончил. Громко. Стыдно. Мокро. И — свободно. --- Тони держал его. Не выходил. Только гладил. Шептал: — Ты сделал это. — Ты принял всё. — Даже то, что раньше считал запретным. — И стал только красивее. Питер плакал. Не от боли. А от того, что теперь знал — где его место. Тело Питера было горячим. Мокрым. Измученным и дрожащим. Он почти не чувствовал ног. Почти не мог говорить. Но внутри было — чисто. Легко. Тихо. Он не сопротивлялся, когда Тони подхватил его на руки. Голова опустилась на плечо. Пальцы — сжались в ткань его рубашки. Тони ничего не сказал. Просто нёс. Медленно. Уверенно. — Душ. Тёплая вода. Пар. Тони сам снял остатки белья. Опустился перед ним на колени. Начал мыть — не как любовник. Как тот, кто дорожит. Сначала — плечи. Потом грудь. Живот. Бёдра. Между ног — осторожно, почти благоговейно. Он намылил волосы. Смыл пену. Целовал шею, но без желания — только чтобы показать: “я рядом”. — Питер не открывал глаз. Он просто дышал. Впервые за долгое время — без тяжести в груди. — После — полотенце. Мягкое. Белое. Объятия. Тони провёл его в спальню. Чистая простыня. Подушки. Тёплый плед. Стакан воды. — Пей, — тихо. Питер выпил. Не дрожащими руками — принятыми. Он лёг. Тони лёг рядом. Обнял сзади. Притянул к груди. — Сегодня ты вырос, — прошептал в волосы. — Я горжусь тобой. — И ты можешь остаться. — Не на ночь. — На сколько захочешь. Питер выдохнул. Сжал его руку, лежащую на груди. Прошептал: — Спасибо… Папочка… И впервые за долгое время — уснул в чужих руках. Он проснулся в чужой, но уже знакомой постели. Пахло железом, кожей, мускусом. И чем-то глубже. Тони. Питер не сразу понял, где находится. Но потом ощутил руку на талии. Тёплую. Тяжёлую. Уверенную. Он повернул голову. Тони всё ещё спал. Медленно, спокойно, как будто ничего в мире не могло его потревожить. Питер выскользнул осторожно. Сел на край кровати. Ощупал плечи, грудь… и увидел. > Полосы. Засосы. Синеватые точки от зажимов. Тонкие, почти художественные следы от плети. И не отвернулся. Он встал. Подошёл к зеркалу. Полностью голый. Смотрел на себя. > Это было его тело. Это было его лицо. Это были следы. Но он — не боялся. Он впервые принял. — Сзади подошёл Тони. Не сразу. Молча. Он обнял Питера за плечи. Посмотрел в зеркало через его плечо. И шепнул: — Ты выглядишь… как моё любимое преступление. — Как доказательство. — Что ты принадлежишь мне. Питер закрыл глаза. Улыбнулся. Тихо: — Я… знаю. Тони поцеловал его в шею. В плечо. И провёл пальцами по каждой отметине. Как художник по своей работе. — Завтрак был лёгким. Душ — быстрым, но с остаточным жаром. Питер оделся. Пальто. Высокий ворот. Но… запах всё равно держался. Он знал это. И не скрывался. — Машина замедлилась у кампуса. — Я могу подождать, — предложил Тони. — Не надо. — Мне не страшно, — Питер посмотрел на него. — Пусть смотрят. — На входе он пересёкся с Мишель и Недом. — Ого, — сказала Мишель, щурясь. — Ты как будто сияешь. Или… как будто вчера был на другой планете. Нед фыркнул: — Он не сияет. Он… пахнет чужим альфой. — Прямо как… как метка в движении. Мишель хихикнула: — О, детка. Похоже, тебя кто-то не просто любит, а очень уверенно оформляет. — И тут он заметил Гарри. Тот замер в нескольких метрах. Смотрел пристально. Вдохнул. И напрягся. Щёки сжались. Глаза опустились. > Он тоже почувствовал. И понял. Поздно. — Питер прошёл мимо. Не остановил ся. Не сказал ни слова. Но внутри… > «Пусть смотрят. Пусть чувствуют. Я — не вещь. Но я — принадлежу. И это мой выбор.» Гарри поймал его у лестницы, внизу кампуса, когда Питер уже собирался уходить. Людей поблизости не было. — Паркер. Питер обернулся. Гарри стоял, облокотившись о стену, руки в карманах. Глаза — прямые, как лезвие. — Можно вопрос? — Если он не про контроль крови и ДНК — попробуй. Питер попытался улыбнуться, но Гарри не улыбнулся в ответ. — Ты… — Ты в отношениях с тем альфой, который оставил на тебе феромон? Тишина. Питер сглотнул. — Я… не знаю. — Не знаешь? — Это не отношения. Не такие, как ты думаешь. — Мы не пара. Мы не… вместе официально. Гарри кивнул. Медленно. — Это не выглядит как случайный контакт. — От тебя… пахнет, как от человека, который принадлежит. — Я знаю, — тихо. — Я это чувствую. — Тогда… что это? Питер опустил глаза. Потом снова посмотрел на него. Говорил честно, без вызова: — Но это не просто секс. — И не романтика. — Это… что-то между. — А тебе с этим хорошо? — Иногда страшно. — Иногда — жарко. — Но я выбираю это. — Пока выбираю. Гарри кивнул. Медленно. Сдержанно. — Если в какой-то момент он перестанет спрашивать «можно»… — Обещай, что скажешь мне. — Я не уверен, что это тебе нужно. — Обещай. Питер посмотрел прямо: — Хорошо. — Если он перестанет быть выбором — я скажу. — > Но внутри он знал: он уже не уверен, где начинается его выбор— и где кончается запах. Был вечер. Закрытая комната в верхнем секторе Башни. Полутень, бар, бокалы. За столом сидели: Наташа — скрестив руки, как всегда, читающая больше, чем говорят; Стрендж — задумчивый, с выражением человека, который уже всё понял; Кап — напротив, молчал, но слушал; Бакі — с пивом и напряжённым взглядом на Тони. Тони стоял у окна. С бокалом. Говорить было нелегко. Он выдохнул. — Я пометил его. Тишина. Стрендж слегка приподнял бровь. — Не физически, — уточнил Тони. — Феромонно. Несколько раз. — Случайно? — спросил Бакі. — Ни разу. — Осознанно. — В момент, когда он был со мной. Когда он просил. Когда он дрожал… — И я не сдержался. Наташа молчала. Но глаза были внимательные. — Я думал, что контролирую это. — Контракт — он защищён. — Там всё оговорено: нет метки, нет закрепления, нет требований. — Но он смотрит на меня… — И я не могу не оставить на нём свой запах. Он отпил из бокала. — Никогда раньше я не хотел метить. Никого. — Даже тех, с кем жил. — А его… — Хочется просто… прижать, трогать, и чтобы никто даже не думал, что он доступен. Кап тихо сказал: — Это уже не просто влечение, Тони. — Я знаю. — Он сел. — Я хочу его рядом. Вне сессий. В жизни. — Я хочу знать, что он мой. Омега. Не в смысле подчинённый — а в смысле принятый. Стрендж заговорил: — А контракт? — Контракт — это безопасность. — Но он не про… привязанность. — Не про «мы». — Он защищает. Но он холодный. А я… — Я больше не могу делать вид, что мне хватает просто касаний и сессий. Наташа спросила прямо: — Ты хочешь сказать ему? Тони кивнул. — Да. — Что я не хочу быть просто его Папочкой в заданные часы. — Я хочу… принадлежать тоже. — И чтобы он принадлежал — не только в постели. Молчание. Баки хмыкнул: — Сложно будет. Омеги… не все соглашаются после такого входа. — Знаю, — Тони посмотрел на них. — Но если я не скажу… — Я просто потеряю его. — А я не могу. Он опустил взгляд в бокал. > “Я не хочу играть. Я хочу быть с ним. Не по ролям. А по-настоящему.” Бокал опустел. Тони больше не делал глотков. Он просто сидел. Опустив локти на колени. Смотрел в пол. — Сколько раз? — вдруг спросил Бакки. — Ты говорил, ты его метил. Сколько раз? — Четыре, — тихо ответил Тони. — Может, пять. — Я даже не всегда делал это сознательно. — Но каждый раз, когда он дрожал в моих руках, просил ещё… — Всё во мне говорило: оставь. Закрепи. Покажи, что он твой. Кап откинулся назад. Выдохнул: — И что ты теперь собираешься делать? Тони посмотрел на них. — То, чего я не умею. — Поговорить. — Без игры. Без ролей. — Просто сказать ему: > «Я не знаю, кем мы были. Но я хочу, чтобы ты стал моим. По-настоящему. Не по контракту. А по жизни.» Он провёл рукой по лицу. В голосе была усталость. — Потому что если я не скажу — — он просто уйдёт. — Или останется… но как чужой. Наташа, впервые за вечер, заговорила: — Скажи. — Пока не поздно. Тони кивнул. Медленно. Без привычной бравады. — Завтра. — Я скажу. И в комнате стало по-настоящему тихо. Кафе на углу было почти пустым. Тёплый свет, тихая музыка, запах карамели и корицы. Питер сидел за столиком с Недом и Мишель. Кофе остывал в чашке, а он всё вертел в руках ложку, не притрагиваясь. — Ну давай, — сказала Мишель, откидываясь на спинку. — Ты ходишь с видом человека, которого или отметили, или выбрали. Или оба сразу. Выкладывай. Питер покраснел, но не отвёл взгляд: — Я просто думаю… нормально ли это всё? — Всё — это что? — Ну… контракт. Возраст. Разный статус. Он — взрослый, состоявшийся. Я — студент. И у нас… не отношения. Формально. Нед нахмурился: — Тебе плохо с ним? — Нет. Наоборот. С ним спокойно. Жарко. Безопасно… но иногда страшно. Не от него. От себя. От того, что я хочу больше. Мишель приподняла бровь: — Так, стоп. Ты спишь с ним, носишь его метку, дрожишь от голоса — и только теперь спрашиваешь себя, нормально ли, что он старше? Питер рассмеялся, но нервно: — Просто… иногда кажется, что всё это… слишком. Как будто я заигрался. А он может передумать. Или никогда не воспринимал это как нечто большее. Нед вздохнул: — Контракт — это бумага. Он нужен, чтобы задать рамки. Но если ты начал чувствовать, что хочешь чего-то другого — ты имеешь право это обсудить. Он не твой босс. Он — тот, с кем ты делишь тело. А может быть… и жизнь. — Думаешь, мне стоит поговорить с ним? — прошептал Питер. — Думаю, — ответил Нед. — Но только если ты готов услышать любой ответ. Мишель допила кофе и кивнула: — А ещё — посмотри на себя. Ты стал другим. Ты носишь себя как человек, которого любят. Даже если не признаются. Это видно. Ты изменился. Питер опустил взгляд в чашку. > "Я не знаю, что для него это значит. Но для меня… это уже не просто сессии." И в груди стало чуть тяжелее. Но и яснее. Возможно, пора было говорить. Коробка лежала на кровати. Тяжёлая, чёрная, перевязанная серебристой лентой. Питер увидел её, когда вернулся домой — аккуратно положена, с открыткой сверху. На открытке: «Сегодня вечером. 19:30. Ресторан “Орион”. Если согласен — надень это. — Т.» Он долго смотрел на надпись. Пальцы дрожали, сердце колотилось, в животе — тот самый знакомый холодок ожидания. Он открыл коробку. Внутри — идеально сидящий по цвету и крою костюм: тёмно-синий, почти чёрный. Рубашка — графитовая, тонкая. Галстук не прилагался. > «Свобода в деталях», — мелькнуло в голове. — Что ж… — Питер выдохнул. — Я иду. ... В “Орионе” было тихо. Приватный зал. Полумрак. Живой рояль где-то в углу. Тони уже ждал. Он встал, когда увидел Питера. В тёмном костюме, сдержанном, но безукоризненном. В глазах — тревога и решимость одновременно. — Ты пришёл, — просто сказал Тони. — Ты пригласил, — ответил Питер. — Я… хотел понять зачем. Они сели. Вино. Пустые тарелки. Тишина между ними — но не неловкая. Напряжённая, как перед чем-то важным. Тони заговорил первым: — Я не буду ходить вокруг. — Я хочу… попросить у тебя разрешения. Питер удивлённо поднял брови: — Разрешения на что? — Ухаживать за тобой. Тони смотрел прямо, спокойно, но голос чуть дрожал: — Не как Папочка. — Не как доминант. — А как мужчина, которому важен ты. — То, как ты смеёшься. Что тебе нравится на завтрак. Как ты замираешь, когда волнуешься. Он сделал паузу: — Я не прошу назвать это отношениями. — Не прошу ответа сейчас. — Я просто… хочу, чтобы у нас появилась возможность. — Быть не только телами в комнате. — А настоящими. Теми, кто остаются друг с другом вне ролей. Питер молчал. В горле стоял ком. Он не ожидал. Он боялся. Он хотел этого. И впервые за долгое время — он кивнул. Медленно. Но уверенно. — Я не знаю, как это будет. — Но я… хочу попробовать. И Тони улыбнулся. По-настоящему. — Тогда считай, это наше первое настоящее свидание. И вечер — начался заново. Утро было обычным. Но не для Питера. Он проснулся от сообщения. Короткого: «Если ты не спишь, у меня есть два круассана и свежевыжатый апельсиновый сок. Делить будешь?» Он улыбнулся. Просто — улыбнулся. Без напряжения. Ответил: «Через двадцать минут.» ... Башня была почти пуста. Без охраны, без суеты. Только Тони в домашней футболке и с кружкой кофе, босиком на кухне. — Ты пришёл, — сказал он с лёгкой полуулыбкой. — А ты — правда умеешь печь? — Питер рассмеялся, глядя на поджаренные круассаны. — Нет. Но у меня есть Джарвис и руки. Хочешь узнать, что из них лучше работает? Они ели, сидя за высоким столом. Просто. Без напряжения. Разговоры ни о чём. О фильмах. О нелюбви Тони к апельсиновому фрешу. О том, как Питер всегда засыпает на середине сериала. Впервые — не было титулов. Не было ролей. Просто он и он. ... После завтрака Тони включил старый фильм. Без супергероев. Без технологий. Чёрно-белый. — Это было одно из любимых у моей мамы, — тихо сказал он. — Я никогда никому его не показывал. Питер не ответил. Только придвинулся ближе. Потом ещё ближе. Потом — осторожно положил голову ему на плечо. И Тони… не пошевелился. Он только глубже вдохнул. Питер шепнул: — Мне с тобой… спокойно. Тишина. — Не потому что ты сильный. Или доминант. Или альфа. Он чуть повернул лицо, чтобы Тони слышал каждое слово: — А потому что ты — настоящий. Тони закрыл глаза. И обнял его. Не страстно. Не жадно. А так, как держат то, что не хотят потерять. ... Фильм шёл дальше. А между ними — началось нечто новое. Не сессия. Не контракт. Не страх. Не власть. Просто тёплое: "я рядом." И, может быть, этого было даже больше, чем всего остального. Тётя Мэй ставила чай, когда Питер зашёл на кухню, теребя край рукава. — Что-то случилось? — спросила она, не оборачиваясь. — Нет… да. Ну, я просто хотел… поговорить. Она повернулась, посмотрела внимательно. Питер сел, опустил глаза в стол. — Мистер Старк… он… — начал он и запнулся. — Он предложил ухаживать за мной. Тишина. Кипящий чайник был единственным звуком в комнате. — Ты согласился? — тихо спросила она. — Да. Я не знаю, что из этого выйдет, но… я хочу попробовать. Мэй присела напротив. Выдохнула. Губы сжались в тонкую линию. — Это… неожиданно. Но, знаешь, я… Она замолчала на секунду, а потом усмехнулась: — Я сама последнее время общаюсь с Хэппи. Много. Мы… не пара в классическом смысле. Но мы поддерживаем друг друга. И это значит больше, чем можно выразить словами. Питер удивлённо поднял взгляд. — Правда? — Правда, Питер. Отношения бывают разными. Главное — чтобы в них тебе было не страшно. ... Позже он встретился с Мишель и Недом в кофейне. Они сели за любимый столик у окна. — Ну, выкладывай, — сказала Мишель, заметив, как он нервно смотрит в чашку. — Мистер Старк… он… предложил ухаживать за мной. Как за омегой. Как за человеком. Я согласился. — Вау, — протянул Нед. — Это… неожиданно. — Не то слово, — хмыкнула Мишель. — Но ты выглядишь… счастливым. Или, по крайней мере, спокойным. Питер кивнул. — Мне с ним… хорошо. Не просто жарко. Не просто безопасно. А по-настоящему. — Тогда вперёд, — сказала Мишель. — Но если он хоть на миллиметр сделает тебе больно — я клянусь, я отправлю ему в пентхаус коробку с пауками. Они засмеялись. ... Но у другого столика, чуть поодаль, за ширмой, сидел Гарри. Он слышал каждое слово. Его пальцы сжимали край чашки до белизны. > "Он согласился. Он теперь весь его. Но это не навсегда. Я сделаю так, чтобы он понял, кто действительно должен быть рядом." Гарри поднялся и вышел, расплатившись. В голове уже выстраивался план. Питер выходил с кампуса, когда его окликнули: — Питер, подожди. Он обернулся. Гарри. Руки в карманах, взгляд спокойный, почти дружелюбный. Почти. — Привет, — Питер натянуто улыбнулся. — Что-то случилось? — Просто хотел поговорить. Без подвохов. Они отошли чуть в сторону, за колонны, где было тише. — Я видел тебя в кафе. С друзьями. Слышал кое-что. Питер напрягся. Сердце сразу стало биться быстрее. — Ты взрослый. Сам решаешь. Но ты правда думаешь, что для него это серьёзно? — Что ты хочешь сказать? — голос Питера стал холоднее. Гарри посмотрел прямо: — Он старше тебя почти в два раза. Он самовлюблён. Он меняет партнёров, как перчатки. У него были десятки, если не сотни. Ты правда думаешь, что станешь исключением? Питер замолчал. Но не от согласия — от злости. — Ты не знаешь, что между нами. — Я знаю, как он работает. Это для него игра. Контроль. Метки. А потом — новый интерес. Ты будешь красивым эпизодом. Пока не надоешь. Гарри сделал шаг ближе. Голос стал тише: — Я не такой. Я рядом. Я — твой ровесник. Я понимаю тебя. Я не хочу, чтобы ты проснулся однажды и понял, что был просто дорогой игрушкой. — Гарри, — Питер отступил на шаг. — Не продолжай. — Почему? Боишься, что я прав? — Потому что сейчас ты не звучишь как друг. Он развернулся и пошёл прочь. Сердце билось в ушах. Страх, гнев, отвращение перемешались внутри. > "Он не заботился. Он хотел заменить. Втиснуться. Забрать." И Питер шёл быстрее, чтобы не дать себе заплакать Питер стоял у двери кабинета, нерешительно сжав кулаки. Он несколько раз выдыхал, прежде чем нажал на панель и вошёл. Тони поднял взгляд от голограмм. — Малыш. Что-то случилось? Питер подошёл ближе, не садясь. Он стоял, растерянный, с напряжёнными плечами. — Сегодня… я говорил с Гарри. Он… он начал давить. — Давить? — в голосе Тони ледяная нота. — Что он сделал? — Говорил, что ты старше. Что меняешь партнёров, как перчатки. Что я для тебя — временно. Что я не подхожу тебе. Он не плакал. Но голос дрожал. — Он говорил спокойно. Но… так, будто я уже совершил ошибку, выбрав тебя. Тони встал. Подошёл. Обнял. — Послушай меня внимательно. — Его руки были крепкими, тёплыми. — Никто, Питер. Никто не имеет права говорить тебе, кому ты принадлежишь. Он коснулся его щеки. — А если он ещё раз приблизится — скажи мне. Я решу. Питер выдохнул. Прижался к нему лбом. Молчание. А потом — тихо, почти шёпотом: — Тони… — У меня через два-три дня начнётся течка. Он замер, но продолжил: — И если ты… если мы… если ты готов… — Я хотел бы провести её с тобой. Тишина. Тони не двинулся. Только вдохнул чуть глубже. Потом — взял его лицо в ладони. — Ты даже не представляешь, как я ждал, чтобы ты сам это сказал. Голос стал тише: — Я буду с тобой. — Я не просто хочу это. Я нужен там. С тобой. — И не только как альфа. — А как твой. Питер закрыл глаза. И впервые — почувствовал, что сказал главное. И не был отвергнут. Он услышал: — Скажи мне, когда начнётся — и я останусь. — Насколько потребуется. — Без условий. И внутри стало спокойно. По-настоящему. Питер собирал сумку медленно. Складывал аккуратно: пару комплектов одежды, аптечку, личные вещи, подавители — в отдельный карман. Он посмотрел на блистер, задержался… и убрал его глубже. > «Я не хочу их. Не с ним.» ... На кухне тётя Мэй мыла чашки. Обернулась, когда он вошёл. — Куда собрался? Питер подошёл ближе, сжал лямки рюкзака. — Мей… Я… у меня через день-два начнётся течка. Она застыла. Ложка в руке замерла в воздухе. — И я… хочу провести её с мистером Старком. У него. В его квартире. Мэй поставила ложку. Сняла перчатки. Повернулась полностью. — Ты уверен? — Да. Я ему доверяю. Я хочу быть с ним. В этот момент — особенно. Мэй долго молчала. Потом выдохнула: — Тогда… будь осторожен. И будь счастлив. Но если почувствуешь хоть на секунду, что что-то не так — звони. Я приеду. Всё равно. Питер кивнул. Подошёл и крепко её обнял. ... Позже, в кофейне, он рассказал всё Мишель и Неду. — Это… серьёзно? — спросил Нед. — Очень, — ответил Питер. — Это не просто сессия. Это как… как разрешить кому-то войти вглубь. Во всё, чем ты являешься. — Ты уверен, что готов? — спросила Мишель. — Это же… откровенно интимно. — Я не просто готов. Я хочу этого. Они кивнули. — Тогда мы за тебя. Но если что — Тони получит от нас коллективную взбучку, — добавила Мишель и улыбнулась. ... Питер не заметил, как Гарри сидел у соседнего столика. Он ушёл раньше. Но не раньше, чем услышал всё. ... Позже, в университете, Гарри подошёл с бутылкой сока. — Ты выглядишь усталым. Попей, — с привычной улыбкой. Питер взял, не подозревая. Глотнул. Почувствовал металлический привкус. Но не придал значения. ... Через пару часов тело начало реагировать. Слишком быстро. Слишком резко. Волнами. Жар. Пульс. Лёгкая дрожь. Тепло между бёдер. > «Слишком рано…» Он вышел в коридор. Подышать. Но наткнулся на Гарри. Тот подошёл. Очень близко. — Началось, да? Я знаю. Я чувствую. Ты пахнешь иначе. — Гарри, отойди… — Нет. Твой альфа не здесь. А я — рядом. Я могу помочь тебе. Я хочу этого. Он коснулся плеча. Питер отшатнулся. — Не трогай меня. — Почему? — в голосе прозвучало раздражение. — Он бросит тебя. Ты думаешь, он рядом будет, когда ты сломаешься от боли? Он не для тебя. — А ты? Подсыпать ускоритель — это тоже забота? Гарри застыл. Питер смотрел прямо. Лицо бледное, но решительное. — Отойди. Или я закричу. Гарри сжал кулаки. Зрачки сузились. — Это ты пожалеешь. Но он отошёл. Ушёл. А Питер схватился за стену, дыша неровно. > «Тони… мне нужно к нему. Сейчас.» Он едва добрался до улицы, вызвал авто. Каждая минута тянулась, как вечность. Жар поднимался, дыхание сбивалось. Он дрожал. Пальцы не слушались. В холле башни его уже ждали. Джарвис уведомил Тони ещё до того, как двери лифта закрылись. Когда двери в пентхаус распахнулись — Тони был там. И одним взглядом понял всё. — Малыш… — тихо. Почти выдох. Он шагнул вперёд, подхватил. Без слов. Без вопросов. Питер уткнулся лицом в его шею, задыхаясь. — Всё хорошо. Ты дома. Я здесь. Я с тобой. И тело Питера начало отпускать. Не от жара. От того, что он пришёл туда, где его ждали. Питер стонал в подушку, прижатый к груди Тони. Волна одна за другой накатывалась — тёплая, липкая, трепещущая. Жар под кожей, гул в ушах, тяжесть между ног. Он извивался, теряя границы тела, дыхание сбивалось на короткие всхлипы. Тони держал его. Крепко. Но нежно. Его ладони были на талии, на животе, на бёдрах. Он чувствовал, как Питер горит в руках. И это сводило с ума. Внутри — хаос. Мозг, привычный к контролю, трещал. > «Я мог бы взять его сейчас. Рвать бельё. Войти одним толчком. Засадить глубоко, пока он не закричит от насыщения. Пока не начнёт просить, чтобы я не останавливался.» Он закусил губу до крови. > «Хватит одного слова. Он уже тянется. Он дрожит. Он так мягок…» Но он не двигался. Он держал. Дышал. И шептал в ухо: — Я с тобой. Я твой. Но я войду, только если ты сам скажешь. — Я не касаюсь тебя без твоего согласия. Даже если твоё тело уже зовёт. Питер всхлипывал. Его пальцы сжимали простынь, бедра извивались, пах бил жаром, а глаза были закрыты в каком-то трепетном, болезненном экстазе. Первая настоящая волна схлынула. Он лежал, обессиленный, полуголый, впитывая запах, тепло и голос Тони. И потом — тихо, как ребёнок, как тот, кто больше не может бороться: — Пожалуйста… Тони затаил дыхание. — Пожалуйста… войди в меня. — Заполни. Я не выдержу… без тебя. Всё внутри Тони сорвалось. Но движения остались мягкими. Он снял с Питера последнее. Медленно. Как ритуал. Целовал поясницу, крестец, внутреннюю сторону бедра. Питер дрожал, но не от страха. От готовности. Смазка. Пальцы. Один. Потом второй. Тело легко приняло. Уже привыкшее, уже зовущие мышцы. — Вот так, малыш. Вот мой хороший. Ты попросил. Значит — я здесь. И он вошёл. Глубоко. До упора. Одним медленным толчком, оставляя в теле жар, силу, дом. Питер вскрикнул. Но не от боли — от полноты. — Мой. — Тони гладил его спину, вжимался, дышал в ухо. — Полностью. Без остатка. Я внутри. И ты не один. Питер шептал сквозь рыдания: — Спасибо… Спасибо, что дождался… Ночь была вязкой, жаркой, тяжёлой. Воздух в спальне казался густым от запахов, феромонов, влажных стона и приглушённого дыхания. Тело Питера дрожало, прижато к груди Тони, лицо — вспотевшее, горячее, покрасневшее от лихорадки течки. Он был полностью открыт. Бёдра расслаблены, грудь подрагивала в ритме дыхания. Волны шли одна за другой — но теперь без страха. Питер знал, кто рядом. И всё равно… он горел. Горел так, что терял слова. — Папочка… — вырвалось шёпотом. — Мой Альфа… Тони замер. Его рука, гладившая спину Питера, напряглась. — Возьми… — почти неслышно. — Возьми меня… весь… Это были не слова. Это был зов. У Тони потемнело в глазах. Он почувствовал, как резко стал дышать. Челюсть свело, сердце колотилось в ушах. Запах Питера — горячий, сладкий, зовущий — ударил по сознанию. > «Он мой. Мой омега. Он сам просит. Сам сдаётся.» Тони выдохнул сквозь зубы, вжимая нос в шею Питера, вбирая его аромат жадно. Руки сильнее сжали бёдра. — Ты не понимаешь, что ты делаешь… — прошипел он. — Ты не знаешь, как ты пахнешь. Как ты звучишь… Питер только извивался, прижимаясь. — Папочка… И всё. У Тони сорвало тормоза. Он резко развернул Питера на живот, встал над ним, опустился, прижимаясь всем телом. — Ты хочешь — ты получишь. — Ты сам просишь. Значит — я дам. Он вошёл одним толчком, до конца, глубоко. Питер вскрикнул — сладко, с наслаждением. Спина выгнулась. Альфа был внутри. Весь. Тони двигался — сильно, жёстко, ритмично, но не жестоко. Он не терял его, не отпускал. Он вжимался, шептал в ухо: — Ты мой… Ты теперь мой полностью… — Я не дам тебя никому… — Я сделаю так, чтобы ты больше не мог дышать без меня… Питер стонал, повторяя: — Папочка… Альфа… да… ещё… И Тони знал: > «Это не просто сессия. Это принадлежность. Это слом. Это… слияние.» Когда они кончили вместе — всё вокруг растворилось. Оставалась только кожа. Тело. Сердце. И дыхание на двоих. И Питер, бессильно шепчущий: — Мой… Альфа… А Тони — не отпускавший. Даже на секунду. Питер больше не говорил словами. Он стонал, шептал, звал — обрывками, звуками, срывающимся дыханием. Его тело было горячим, влажным, дрожащим — он почти не приходил в себя. — Папочка… Альфа… узел… щенок… дай… мне… Он лежал на Тони, вжимался, не отпускал ни на секунду. Как только альфа выходил, Питер начинал плакать, извиваться, требовать снова. И Тони оставался. Снова. И снова. Он не считал раз. Не смотрел на часы. Время исчезло. Осталось только тело Питера: мягкое, открытое, зовущие бедра, всхлипы, стоны, глаза, затуманенные от жара. — Малыш… ты с ума меня сведёшь… Он вжимался, узел набухал внутри, и Питер выгибался, кричал, хватал простыни. — Да! Папочка! Оставь! Узел! Пожалуйста! Хочу щенка… хочу… Тони задыхался. Каждый раз — как в первый. Он кормил Питера в перерывах — буквально. — Ты должен поесть. Хотя бы немного… — шептал он, поднося ложку с кашей к губам. Питер мотал головой, пока… пока Тони не уложил его на себя. Пока не вложил член в рот — мягко, медленно. Питер застонал, послушно начал сосать. Он ел так. Пил так. Засыпал, не вынимая Тони из себя. — Мой… Мой Альфа… Он говорил это сквозь сон, сквозь поцелуи, сквозь жар. Он просил узел. Просил семя. — Сделай… внутри… Сделай щенка… Пожалуйста… Тони гладил его. Мыл. Менял простыни. Целовал лицо, даже когда Питер не открывал глаза. Он держал его, как будто Питер был единственным, что осталось в мире. И каждый раз, когда Питер засыпал, Тони не уходил. Он лежал рядом. Дышал. И шептал: — Я с тобой. — Я дам тебе всё. — Ты будешь моим до последней клетки. Так прошёл первый день. И второй. И третий. И только на рассвете четвёртого — Питер впервые просто лежал. Тихо. Дышал ровно. И шептал уже не в бреду: — Я твой… навсегда… Утро четвёртого дня было тихим. Питер проснулся впервые сам. Без жара. Без дрожи. Слабый, но в сознании. Тело болело приятно. Тепло между ног казалось воспоминанием, а не яркой мукой. Рядом лежал Тони. Полубоком, лицом к нему, не спящий, но спокойный. Питер посмотрел на него. Долго. Потом шепнул: — Ты здесь… — Я никуда и не уходил, — ответил Тони. Тихо. Почти шутливо. Но глаза были тёплые. — Я… был не в себе, да? — Ты был собой. Настоящим. Словно всё, что ты держал внутри — вышло наружу. Питер прижал лоб к его груди. — Ты не ушёл. Не испугался. Не бросил… Тони провёл пальцами по его волосам: — Потому что люблю. И потому что знал, что ты потом проснёшься… вот так. Он взял его ладонь. — И если хочешь — мы можем просто лежать. Или говорить. Или молчать. Я с тобой. Питер выдохнул. — Тогда… пока просто полежим. Вместе. И они лежали. Впервые — не потому что надо. А потому что это было их. Утро было почти тихим. Ни яркого солнца, ни громких звуков. Только мягкий свет, запах простыней и тепло тел, сплетённых вместе. Питер лежал, прижавшись лбом к груди Тони. Он дышал ровно, медленно, но глаза были открыты. — Ты не спишь? — прошептал Тони, проводя пальцами по его плечу. — Думаю. — О чём? Питер не ответил сразу. Потом выдохнул: — О том, что теперь. Что всё это значит. Что… мы. Я. Ты. Тони притянул его ближе. — Для меня это значит, что я не хочу больше отпускать тебя. Что всё, что было — не просто вспышка. Не течка. А ты. Такой, какой есть. Питер поднял глаза. В них — тревога, робость, слабая надежда. — А ты… уверен? Я был не совсем… в себе. Это могли быть просто инстинкты. Тони покачал головой: — Нет. Инстинкты — это когда ты кидаешься на первого встречного. А ты… Он коснулся губами его виска: — Ты не пошёл за тем, кто был ближе. Ты не выбрал удобного. Ты выбрал меня. Осознанно. Ты ждал. Ты пришёл. Ты сказал — «хочу тебя». Питер молчал. Только прижался сильнее. — За это я тобой горжусь, малыш. — Не как Альфа. Не как партнёр. А как тот, кого ты выбрал не потому, что "пора" — а потому, что "ты хотел именно меня". Питер улыбнулся сквозь дыхание: — Я правда хотел. — Я знаю. И я хочу, чтобы ты знал — если ты когда-нибудь захочешь чего-то большего… семьи… настоящего “мы”… я готов говорить об этом. Без давления. Без условий. Питер смотрел в потолок. Потом — в глаза Тони. — А если… я уже думаю об этом? Тони не ответил словами. Он просто притянул его ближе. Коснулся губами лба. — Тогда у нас есть будущее. И тишина, что наступила после, была самой спокойной из всех, что Питер знал в своей жизни.Утро было почти нормальным. После душа, после завтрака, после горячего кофе Тони усадил Питера в машину. Пальцы скользнули по его щеке. Он целовал не губы — лоб. Как бы говоря: «Я здесь. Я защищаю.» — Хеппи отвезёт тебя домой. Ты отдохни. Поешь нормально. Если что — сразу звони. Питер кивнул, усталый, но сияющий. Он не хотел уезжать. Но знал: Тони не отпустил бы, если бы не нужно было что-то… закончить. Когда машина тронулась и скрылась за углом, лицо Тони изменилось. Холод. Сосредоточенность. Вся нежность осталась внутри, прикрыта сталью. — Джарвис, — произнёс он ровно. — Начинай. Полный зачистка. Я не хочу, чтобы в любом виде существовало имя «Озборн» в промышленной базе, поставках или патентных кластерах. Выкупи. Разбей. Раствори. — Подтверждаю. Начинаю операции по трём направлениям. Первое — слияние активов через третьи лица. Второе — закрытие доступов. Третье — публичный обвал рейтинга. Тони не улыбнулся. Он сел, сцепив пальцы: — У Гарри Озборна было право на ошибку. Один раз. Он потратил его. ... Позже, в офисе на 47-м этаже, в переговорной сидели Гарри и Норман. Их лица были как маски. Только глаза — напряжённые, злые. Тони вошёл без охраны. Один. Как всегда, когда не нужно было показывать силу — достаточно было быть ею. — Мистер Старк… — начал Норман. — Мы знаем, что ситуация… сложная. Но, возможно, мы могли бы договориться— — Нет. — Голос Тони был ледяной. — Всё, что вы могли спасти — уже мертво. Все патенты, технологии, доли — мои. Или скоро будут. Я не пришёл вести переговоры. Я пришёл сообщить, что вы больше ничего не решаете. Он подошёл ближе. Не к отцу. К сыну. Гарри поднял голову. Пытался держаться. Но дрожал. Тони наклонился чуть ближе. Тихо, почти ласково: — Ты не должен был трогать то, что принадлежит мне. Он сделал паузу. Смотрел в глаза. — Ты не понял, с кем играешь. Но сейчас — поймёшь. Он выпрямился, повернулся к двери. — О, и ещё. — Голос снова стал спокойным. — Ты должен радоваться, что у тебя остались зубы. Дверь закрылась за ним плавно, бесшумно. А в комнате запахло потом и страхом. В комнате было тихо. Не торжественно — по-домашнему. Мягкий свет, бокалы на столе, тишина в промежутках между словами. Наташа, Бакки, Кэп и Стрэндж сидели вокруг — каждый с разным выражением лица, но с одинаковым вниманием в глазах. Тони стоял у окна. С бокалом, который давно остыл. Он молчал. Потом выдохнул: — Я хочу сделать ему предложение. Пауза. Наташа приподняла бровь: — Официальное? — Полное, — Тони кивнул. — Не как “партнёр по контракту”, не как “мой омега на сессиях”. А как… “мой выбор”. Навсегда. — Это серьёзно, — заметил Стрэндж. — И очень… ты. — Он изменил меня, — спокойно ответил Тони. — Без давления. Без условий. Он просто был. И стал частью меня. Кэп улыбнулся: — Если ты готов, мы поддержим. Бакки хмыкнул: — Только, пожалуйста, без кольца с искусственным интеллектом, который будет напоминать, что это “обручённая форма”. Тони впервые за вечер усмехнулся: — Не обещаю. Он сделал глоток. Поставил бокал. И сказал тихо, но твёрдо: — Я уже дал команду. — Какую? — спросила Наташа. Тони посмотрел вперёд, голос стал глубже: — Джарвис. Запусти проект. Новый дом. Не квартира. Не башня. Дом. Отдельный. Тихий. Пространство, где всё будет для него. Для нас. Для будущих детей. — Подтверждено, сэр, — отозвался голос ИИ. — Архитектурная база загружена. Ваши параметры приняты. Ориентировочный срок — шесть месяцев. Тони сел. Посмотрел на друзей. Без маски. — Я хочу, чтобы он чувствовал, что его выбрали. Не потому что нужно. А потому что я не вижу рядом никого другого. — Он почувствует, — сказала Наташа. — Потому что ты не умеешь делать это наполовину. Тони кивнул. — Осталось только одно. — Что? — переспросил Кэп. Тони улыбнулся чуть мягче: — Придумать, как сказать это так, чтобы он расплакался. От счастья. Ресторан был закрыт для посторонних. Мягкий свет, приглушённая музыка, круглый стол в центре зала — накрыт с теплотой, без излишней роскоши. Всё продумано: от любимого сока Питера до вегетарианского блюда, которое предпочитала Мэй. Тони сидел в ожидании. Он не нервничал — но и не был полностью спокоен. Это был не деловой ужин. Это было… больше. Первые вошли Мэй и Питер. Она — в светлом платье, немного настороженная, но сдержанно улыбающаяся. Он — в тёмно-синем, аккуратный, с лёгкой дрожью в пальцах, которую Тони заметил сразу. — Мэй. — Тони встал. Протянул руку. — Спасибо, что пришли. — Спасибо за приглашение, мистер Старк, — ответила она, пожимая руку твёрже, чем он ожидал. Потом появились Нед и Мишель. Те сразу принесли в зал энергию: Нед с широкой улыбкой, Мишель — с ироничным прищуром. — Вау, Старк, — начала она, осматривая зал. — Я ожидала чего-то более… голографического. — Иногда скатерть лучше проектора, — отозвался Тони с полуулыбкой. Они сели. Питер оказался справа от него. Тони не касался его — но взгляд говорил больше, чем жесты. Он был рядом. Он — был его. Разговор начинался с простого: погода, еда, неловкие шутки. Потом постепенно — история о том, как Мэй подстригла Питера в семь лет. Как Нед однажды спрятался в шкафу Старк Индастриз. Как Мишель всерьёз угрожала хакнуть Джарвиса. Тони смеялся. Не формально. Искренне. Он смотрел, как Питер улыбается, краснеет, прикрывает лицо рукой, перебивает друзей, защищает, дразнит. Он не видел такого Питера в башне. Этот Питер — жил. В его семье. В его прошлом. В его жизни. И чем дольше Тони наблюдал — тем глубже понимал: > «Вот оно. Его мир. Тот, в который я хочу войти. Не как гость. А как часть.» После десерта, когда Мэй благодарила за вечер, а Нед с Мишель спорили, чья шутка была лучшей, Тони наклонился к Питеру и прошептал: — Спасибо, что впустил меня. В себя. В свой дом. В этих людей. Питер посмотрел в глаза. И кивнул. Без слов. > «Ты стал частью этого. Уже.» И этого было достаточно. Тони сидел в мастерской. Вокруг — чертежи, спроектированные детали, плоские голограммы домов, архивы данных… Но глаза были устремлены только на одну вещь: кольцо. Маленькое, серебристое, в процессе создания. — Джарвис, увеличь на 200%. Голограмма кольца выросла над столом. Изящное, гладкое, с внутренней гравировкой. Там, где никто не увидит, — надпись, выгравированная шрифтом, напоминающим почерк самого Питера: > "Ты выбрал меня." — Подтверди гравировку, — сказал Тони тихо. — И добавь углеродное укрепление из реактивной смеси — пусть носит хоть в костюме, хоть в бою. — Подтверждено. Завершение изготовления: 3 часа 12 минут. Тони встал, прошёлся по комнате. Пальцы коснулись стола, где лежал список: локации, даты, фразы. Он перечёркнул почти всё. — Я не хочу пафоса. Не хочу дронов, фейерверков, музыки. Он посмотрел на другую голограмму — проект их будущего дома. — Джарвис, покажи сад за домом. — Отображаю. Тони смотрел на макет: открытая площадка, светлая, окружённая деревьями. Там, где позже будет патио и детский уголок. Пока — только основа. Но он уже видел это в будущем. — Вот там. Там я скажу. Он вдохнул. Сел обратно. — Он должен почувствовать не «эффект», а то, что я строю это с ним. Под него. Ради нас. Пауза. И голос стал мягче: — Джарвис, когда будет хорошая погода через неделю? — Через семь дней — солнечно, стабильная температура. Ранний вечер — наиболее благоприятное время. — Забронируй. Подготовь пространство. Минимум оформления. Только мы. Он снова посмотрел на кольцо. > «Теперь главное — не как. А когда он будет готов услышать.» И в груди — впервые за долгое время — не тревога. А предвкушение. Потому что он знал: Питер скажет «да». — Он пропал. — Питер сделал глоток кофе и опустил чашку. — Гарри. Его нет уже три дня. Они сидели на открытой террасе у любимой кофейни: Питер, Мишель и Нед. Вокруг гомон студентов, весеннее солнце, запах булочек. Но Питер выглядел обеспокоенным. — Может, заболел? — предположил Нед. — Или наконец понял, что ему не светит диплом без курсовика. — Или без совести, — вставила Мишель, хмыкнув. — Но ты же не о Гарри переживаешь, да? Питер посмотрел на неё. Неуверенно кивнул: — Нет. Ну… не совсем. Просто всё как-то странно. Он исчез, и… Тони тоже какой-то… другой. — Другой? — Нед приподнял бровь. — В каком смысле? — С тех пор, как мы были в ресторане… Он стал молчаливее. Внимательный, но будто в себе. Как будто что-то обдумывает, и не говорит. Мишель скрестила руки: — Ты думаешь, это как-то связано? — Не знаю. Просто раньше он был… ближе. А теперь, хоть он рядом — как будто держит дистанцию. Не давит, не отстраняется полностью, но… будто между нами пауза. Невысказанная. — Он не из тех, кто просто остывает, — сказала Мишель. — У него всё с намерением. Если что-то меняется — значит, он планирует. — Планирует? — переспросил Питер. Нед пожал плечами: — Может, думает, как двигаться дальше. Может, это просто взрослая фаза: пауза перед чем-то серьёзным. Питер смотрел в чашку. Губы дрожали почти незаметно. — А если он понял, что ему со мной не по пути? Что семья, друзья, весь этот… мой мир — это не то, чего он хочет? — Стоп. — Мишель подалась вперёд. — Если бы он этого не хотел — он бы не сидел с нами за одним столом. Он бы не смотрел на тебя так, будто весь мир заканчивается на твоём затылке. Нед кивнул: — Он строит планы. Просто не говорит о них. Ещё. Но ты ему важен, Пит. Это видно даже по тому, как он молчит. Питер выдохнул. Немного тише. > «Но всё равно… Что-то не так.» И это чувство не отпускало. День начался как обычно. Но всё казалось… тише. Как будто кто-то убавил звук в мире, оставив только напряжённое дыхание и шаги на кафельном полу. Питер прошёл по коридору, как всегда. В форме. Со сканером в руках. Но на него почти никто не смотрел. Раньше — здоровались. Кивали. Улыбались. Теперь — отворачивались. Прятали глаза. Он почувствовал, как сжимается горло. Пальцы крепче сжали планшет. У двери лаборатории он услышал шёпот: — …я же говорил. Он быстро теряет интерес. Симпатичный, конечно. Но таких у него было… — Тише, он может услышать. Питер не зашёл сразу. Просто стоял. Слушал, как сердце стучит где-то в шее. Как гулит в ушах кровь. Он всё-таки вошёл. Привычно. Спокойно. Никто не заметил. Или сделали вид, что не заметили. ... Позже, в лифте, он столкнулся с Пеппер. Она посмотрела на него, как всегда — чётко, прямо. — Питер. — Она нажала на кнопку. — У тебя всё в порядке? — Да. — Он попытался улыбнуться. — Почему спрашиваете? — Просто… ты выглядишь так, как будто сам не веришь в то, что всё в порядке. Он опустил глаза. Молчал. — Послушай, — её голос стал мягче, но холод не ушёл. — Я скажу это не как директор компании, а как женщина, которая знает Тони больше пятнадцати лет. Питер поднял взгляд. — Я предупреждала. Он увлекается. Я видела, как он горит. Но я также видела, как он гаснет. С тобой… он был как на взводе. Цветы, взгляды, прикосновения, сессии… Она чуть прищурилась: — Но прошло два месяца. А теперь? Ты сам чувствуешь. Он стал другим. — Вы думаете… — Питер сглотнул. — Что он просто… — Перенасытился. Да. Лифт остановился. Она не вышла. Только добавила: — Я не хочу, чтобы ты обжёгся сильнее, чем уже. Просто… подумай. Может, лучше отойти раньше, чем быть отброшенным. ... Питер вышел. Не оглядываясь. Не отвечая. Он шёл по коридору, не чувствуя ног. В груди пульсировала боль. Глубокая, сжимающая, как когти изнутри. > «Не может быть. Он не мог просто взять и… уйти. Он же… Он был моим. Неужели всё это… правда?» И стало страшно. Настолько, что он впервые за долгое время захотел исчезнуть. Просто — чтобы не чувствовать. Питер отдалялся не резко. Не demonstratively. Просто стал… другим. Меньше сообщений. Меньше касаний. Глаза, которые раньше ловили взгляд Тони в коридоре — теперь скользили мимо. Он больше не задерживался в лаборатории после смены. Не приносил кофе. Не заглядывал «просто так». Он по-прежнему выполнял свою работу безукоризненно. Был вежлив. Чёток. Сдержан. И Тони, погружённый в чертежи нового дома, обсуждение материалов кольца и макет будущего сада, заметил это слишком поздно. ... — Джарвис, сводка за сегодняшний день по перемещениям Питера. — Да, сэр. Завтрак — столовая. Рабочее время: лаборатория B-12, 8:15 – 15:50. Обед — столовая, в компании Алекса Хантера. Лифт, холл, сектор технической поддержки — совместное присутствие с ним же. Тони нахмурился: — Кто? — Алекс Хантер. Альфа. Инженер второго сектора. Назначен в проект "Нексус" месяц назад. Тони открыл личное досье. Фото. Профиль. Холодное раздражение скользнуло по позвоночнику. — Это имя звучит впервые? — Отрицательно. Визуальные и аудио фиксации подтверждают его упоминание в ежедневных сводках в течение последних 27 дней. Пауза. — Почему ты не сообщил раньше? — Имя не превышало порог тревожности, пока не было зафиксировано шесть раз за последние сутки в разных зонах соприкосновения. До этого — от одного до четырёх раз в день. Тони встал. Медленно. Внутри нарастала волна — не ревности. Гнева. > «Месяц. Целый месяц. Пока я выбирал момент, кольцо, камень, строил дом — кто-то был рядом с ним. Мой омега. Мой Питер. И он позволил. Он позволил другому альфе быть рядом.» Он сжал пальцы в кулак. — Найди последнюю полную аудиозапись их разговора. — Подтверждаю. Запись обеда от трёх дней назад активна. Тони нажал на кнопку. И в комнате прозвучал голос Питера. Смех. Пауза. Ответ другого. Формально — ничего криминального. Но тон. Интонации. Мягкость. Улыбка, которую он раньше слышал только рядом с собой. И Тони понял. > «Я могу потерять его. Если не остановлю это сейчас.» Он не хотел в это верить. Но и не мог позволить себе просто доверять — не сейчас. ... Тони не поехал домой. Не вернулся в башню. Вместо этого — свернул на юг и направился в главный офис. Он не предупреждал. Он не спрашивал. Просто вошёл. Пеппер сидела за столом, с планшетом, как всегда сосредоточенная. Но когда увидела его, губы чуть дрогнули. — Ух ты. Старк лично. Это событие. — Нам нужно поговорить. — Конечно. — Она встала, пригладила волосы. — Мой кабинет свободен. ... Он молчал, пока дверь не закрылась. — Я видел, как Питер улыбается другому альфе. — Ммм, — Пеппер села на край стола, скрестив ноги. — Знаешь, Тони, ты сам это и создал. Он напрягся. В глазах — лёд. — Ты удивлён, что он потянулся к кому-то, кто рядом? Кто смотрит? Кто говорит, а не исчезает в чертежах и “великом плане”? Тони хотел возразить, но Пеппер продолжила: — Ты перегорел, Тони. Как всегда. Ты ярко горишь — и быстро сгораешь. Я видела это сто раз. Только раньше — это были взрослые. А сейчас — мальчик, который верил. Она подошла ближе. Коснулась его лацкана: — И ты, может быть, уже не его. Но ты всегда будешь собой. Харизматичный. Невыносимый. Привлекательный. Она задержала взгляд. Легко, но очень определённо: — Хочешь кофе? Или что-то… крепче? Он посмотрел на неё. — Я пришёл не за этим. — Жаль. — Пеппер усмехнулась. — Потому что он, похоже, уже нашёл, кто его согреет. А ты остался с планами и кольцом. Тони развернулся и ушёл. В груди гул. В пальцах — сдерживаемое бешенство. > "Он выбрал другого? А я… Я слишком поздно?" Машина ждала у входа. Башня была пуста. На экранах — гаснущие голограммы, в воздухе — запах алкоголя и усталости. Тони сидел в кресле, расстёгнутый пиджак, галстук болтается с одного плеча, в руке — почти пустой бокал. — Джарвис… — Я здесь, сэр. — Скажи мне, — голос сиплый, будто сорванный. — Я облажался? Пауза. ИИ не отвечает сразу. Тони усмехается горько: — Даже ты не хочешь говорить это прямо. Значит, да. Он допивает остатки, бросает бокал в сторону — тот не разбивается, попадает в голографический стол. — Он был моим. Мой. А теперь — смотрит на других, слушает других… Он закидывает голову, глядя в потолок. — Я сделал всё. Дом. Кольцо. Я отдал ему себя, чёрт побери. — Вы не отдали ему себя, сэр. Вы отдали ему молчание, занятость и подготовку. А не человека. Тони застывает. — Продолжай. — Есть корреляция. С определённого момента ваше отдаление совпадает с частыми контактами Питера с Пеппер Поттс. Некоторые из них — за пределами вашей осведомлённости. — Питер и Пеппер? — он хмурится. — О чём ты? — Зафиксированы разговоры в закрытых офисах, без уведомлений. Частота: каждые три-четыре дня. Последний — три дня назад. Темп речи Питера после выходов от неё резко снижался, эмоциональный фон — подавлен. Тони выпрямляется. Смотрит в пространство, но глаза острые. — Ты считаешь, она… замешана? — Есть вероятность манипуляции. Опосредованное влияние. Сомнения Питера появились сразу после первой беседы с ней. С этого же момента начались системные упоминания альфы Алекс Хантер в окружении Питера. Тони встаёт. Говорит тихо: — Покажи мне всё. Голограмма загорается. Первая сцена — офис Пеппер. Питер входит. Лицо — напряжённое. Выходит спустя восемь минут — с поникшими плечами. Вторая. Кофейня. Питер после разговора с Пеппер — молчит. Мишель говорит. Питер улыбается натянуто. Третья. Лифт. Пеппер и Питер. Без слов. Но после — в отчётах Джарвиса появляется Алекс. Тони сжимает кулаки. Шепчет: — Она… подставила его под другого?.. — Вмешательство возможно. Эмоциональное расшатывание. Подмена приоритетов. Тони резко выпрямляется. Голос — холодный: — Джарвис. Завтра. Она. В башню. Один на один. Пауза. — И да. Разбуди меня через четыре часа. У нас будет… разговор. Пеппер вошла в башню, как всегда — ровная осанка, идеальный макияж, лёгкая улыбка. Но в воздухе было что-то другое. Напряжение. Холод. Как перед грозой. Она зашла в зал совещаний и остановилась. Тони сидел у окна, в полумраке. Один. Без голограмм, без кофе, без сарказма. — Ты звал, — сказала она, скрестив руки. Тони поднял взгляд. Медленно. Тихо: — Садись. Она села. Спокойно. Привычно. До тех пор, пока перед ней не вспыхнула проекция. Один за другим — фрагменты: разговоры, отчёты Джарвиса, анализы эмоционального фона Питера, фразы, даты, совпадения. — Что это? — Пеппер нахмурилась. — Это ты, — сказал Тони. — И это ты делаешь с ним. Она попыталась выровнять плечи: — Я просто… заботилась. Напоминала, кто ты. Каким ты можешь быть. — Нет. — Голос Тони стал тише. Опаснее. — Ты подставила моего омегу под чужого альфу. Когда я готовил для него всё. Дом. Жизнь. Семью. — Ты перегорел бы. Как всегда. — Но я не успел. Потому что ты вмешалась. Он подошёл ближе. Сел напротив. Глаза ледяные: — Ты уволена. Без доступа. Без преференций. Без «старых времён». — Ты не посмеешь. — Уже сделал. Он встал. Сжал ладонью планшет и раздавил его. — И ещё одно. Он прошёлся по комнате. Спокойно. Как хищник перед ударом: — Алекс Хантер. Ты же знала, кто он. Где он. И как подставить. Ты дала Питеру сомнение — и подвела под руки того, кто должен был стать искушением. Пеппер опустила глаза. Впервые — по-настоящему испуганная. — Но с ним я уже поговорил. --- Ранее утром. Алекс вышел из кампуса, неся спортивную сумку. Остановился, когда увидел чёрный седан у входа. Окно опустилось. Тони Старк. В очках. Без улыбки. — Садись. Алекс сел. Молчал. — У тебя было двадцать шесть дней. Ты потратил каждый из них, чтобы дышать тем, что тебе не принадлежит. Алекс сглотнул: — Я не знал, что он… что он твой. — Теперь знаешь. Он передал ему конверт. Алекс открыл — внутри фото. Его семья. Его счета. Его карьера. — Последний шанс. Ты исчезаешь. Из города. Из сети. Из его жизни. — Или? — Или всё, что ты ценишь, рассыпается в пыль. Быстро. Бесшумно. И безвозвратно. Машина тронулась. Оставляя Алекса в тишине. --- Тони снова посмотрел на Пеппер. — Если ты хоть раз ещё приблизишься к нему — я не буду таким великодушным. — Ты сошёл с ума. — Нет. — Он кивнул. — Я просто решил быть честным. Без масок. Без вежливости. Я защищаю своё. Он вышел. За спиной — разрушенные иллюзии, отрезанные пути и холодная тишина. Впереди — только Питер. И он не позволит потерять его ещё раз. Питер не ожидал его увидеть. Солнечное утро, звон кружек в столовой кампуса, разговор с Мишель — и вдруг машина. Чёрная. Глянцевая. С остановкой у самого входа. Окно опустилось. Тони. В костюме. В очках. Без тени привычной полуулыбки. — Питер. Собирайся. Сейчас. Он не спрашивал. Он приказывал. И Питер подчинился, не сказав ни слова. ... Машина неслась по трассе. В салоне — тишина. Только шелест шин и короткие, тяжёлые вдохи. — Куда мы едем? — наконец выдохнул Питер. — Домой. — В башню? — Нет. — Голос стал тише. — В настоящий дом. ... Ворота открылись перед ними без звука. Дом стоял на пригорку, весь в стекле и бетоне, окружённый соснами. Питер никогда не видел его раньше. И всё же… внутри что-то сжалось. Узналось. — Что это? — прошептал он. — Наш дом. Построен для тебя. Для нас. Для будущего. Они вошли. Простор. Тишина. Витражи, мягкий свет, запах нового дерева и чего-то, что пахло Тони. Он повёл Питера по коридору. Ни слова. Лишь шаги по паркету. Остановился у большой комнаты. Пустой. Только один стол. На нём — чёрная коробочка. — Что это?.. — Питер не дышал. Тони взял коробку. Встал перед ним. Не опускаясь. Не умоляя. Просто — смотрел. — Я хотел сделать это красиво. С кольцами, речами, закатом. Он открыл коробочку. Там — кольцо. Гладкое, тёмное, с гравировкой внутри. — Но знаешь, Питер… я не буду больше ждать. Ни тебя. Ни момента. Ни одобрения. Он сделал шаг ближе. Голос стал низким, глухим: — Ты либо мой. Либо ничей. — И если ты чувствуешь хоть что-то — скажи. Да. Сейчас. — Или скажи, что я опоздал. Но не молчи. Не уходи. Не убегай. Питер дрожал. Губы разомкнулись, но слова не шли. В глазах — всё: страх, любовь, боль, желание, отчаяние. Тони шагнул ещё ближе. Коснулся его щеки. — Малыш. Это не про «романтику». Это про нас. Про то, что я не позволю потерять тебя. Он взял руку Питера. Положил кольцо на ладонь. — Надень. Или скажи «нет». Только не молчи. И всё замерло. Один вдох. Один выбор. Одна правда на двоих. Питер дрожал. Плечи опустились. Губы разомкнулись, но слова не шли. В глазах — всё: страх, любовь, боль, желание, отчаяние. Он медленно опустился на пол, прямо у ног Тони. Сел на пятки. Руки дрожали. Губы тряслись. — Я… я думал, ты ушёл… — голос срывался. — Я не знал… Тони… я… Слёзы капали по щекам. Он поднял лицо, глядя снизу вверх, как тогда — в самом начале. — Я боялся. Поверил, что ты перегорел. Поверил ей… Он схлипнул. — Но я не хочу другого. Я хочу тебя. Всегда хотел. Всегда… Он вытянул дрожащую руку. Кольцо — в ладони. — Я согласен. Да. Да, чёрт возьми. Я твой. Тони опустился на одно колено. Не чтобы предложить — чтобы обнять. Прижал к груди, закрыв собой от всего мира. И прошептал в волосы: — Теперь ты мой. Навсегда. И никто больше этого не заберёт. Питер всё ещё дрожал, когда Тони подхватил его на руки. Легко. Без усилия. Как будто он весил меньше воздуха. Как будто именно так и должно было быть — Питер в его объятиях, закрытый со всех сторон. — Ты мой, — прошептал Тони, прижимая его крепче. — Ни один чёртов альфа, ни один голос, даже твой страх — никто не отнимет тебя у меня. Питер спрятал лицо в его плечо, вдыхая его запах. Всё, что казалось неуверенным, чужим, рассыпалось. Осталось только он. И Тони. И этот дом. Их дом. Он не помнил, как пролетели коридори. Только тепло рук. И взгляд сверху — твёрдый, полуприкрытый, с огнём внутри. Дверь спальни открылась. Простор, свет, стены, где ещё не было ни одной вещи — но уже витало чувство принадлежности. Тони уложил его на кровать. Сел рядом. — Разденься, — сказал он мягко, но в голосе не было просьбы. Только ожидание. Питер подчинился. Медленно. Пальцы дрожали, но глаза не отрывались от Тони. Каждое движение — как обряд. Каждый вдох — как признание. Он остался в нижнем белье. И тогда Тони наклонился, сорвал с него остатки одежды одним движением. — Слишком долго я смотрел на тебя, не касаясь. Теперь — всё по-другому. Он прошёлся руками по груди Питера, по талии, бедрам. Губы скользнули следом. Нежно. Жадно. Властно. Питер выгнулся навстречу. Застонал. — Папочка… Голос сломался. Тони зашипел сквозь зубы, хватая его за бедра и притягивая к себе. — Повтори. — Папочка… Твой. Всегда твой. Прошу… Он не дал ему закончить. Губы сомкнулись в поцелуе, грубом, влажном, с привкусом слёз и счастья Тони вошёл в него медленно. Глубоко. Якорем. Питер закричал от удовольствия. От освобождения. От того, что все страхи теперь были позади. — Смотри на меня, — шептал Тони. — Смотри, как я вхожу в тебя. Как ты принимаешь меня. Без остатка. Ритм стал жёстче. Руки оставляли отпечатки. Зубы — метки. Питер тянулся к нему. Упивался каждым толчком. — Твой… только твой… навсегда… — Мой. — Рёв. Хрип. Удар бедра. — Всегда. И когда Питер закричал, кончая, весь изгибаясь в его руках — Тони не отпустил. Он остался внутри. Дал ему почувствовать всё. > Всё, что было. Всё, что будет. Всё, что теперь — принадлежало только им двоим. Свет был мягким. Сквозь стеклянную стену спальни проникало утро — не яркое, а будто обволакивающее. Запах кофе. Тепло простыней. И дыхание рядом. Питер открыл глаза медленно. Тело ныло приятно. Каждая мышца напоминала о прошедшей ночи — жаркой, безумной, освобождающей. Он шевельнулся, и рядом — рука. Сильная. Живая. Теплая. Тони смотрел на него. Спокойно. Без маски. Только взгляд. Тот самый, в котором Питер чувствовал себя не игрушкой, не партнёром по контракту — а домом. — Доброе утро, — прошептал Тони, кончиками пальцев касаясь его щеки. Питер кивнул. Губы тронула слабая улыбка. Он сел на край кровати, пригладил волосы Питера: — Ты… хорошо себя чувствуешь? — Как будто впервые проснулся живым. Они помолчали. Потом Питер сел, обнял колени и тихо добавил: — Я был уверен, что всё кончилось. Что ты перегорел. Что это… было просто временно. — Это моя вина, — тихо сказал Тони. — Я думал, делаю правильно. Строю дом. Готовлю всё. Но забыл, что ты нужен мне не как цель. А как человек. Он взял руку Питера, сжал её крепко: — Теперь ты — моя семья. Не временно. Не условно. А навсегда. Питер посмотрел на него. В глазах больше не было страха. Только тепло. И хрупкая, но настоящая надежда. — Я не хочу больше сомневаться. Я хочу быть с тобой. Тони притянул его к себе. Уткнулся лбом в его волосы: — Тогда оставайся. Питер кивнул, не отрываясь от его груди: — Я остаюсь. И в это утро мир не изменился. Но внутри — всё встало на место. Небо было ясным. Светлым, почти празднично нереальным. На вершине склона, где среди сосен стоял их дом, теперь возвели арку — простую, белую, украшенную только живыми ветками лаванды и серебристой травой. Питер стоял перед зеркалом, застёгивая пуговицы рубашки. Руки немного дрожали — не от страха, а от ощущения нереальности происходящего. За его спиной появился Тони. В тёмном костюме, с расстёгнутым воротом и кольцом на цепочке, которую он теперь собирался снять. — Готов? — спросил он тихо. Питер обернулся. Улыбнулся сквозь лёгкую дрожь: — С тобой — всегда. ... Свадьба была закрытой. Только самые близкие: Мэй, Нед, Мишель, Бакки, Наташа, Стрэндж и, конечно, Хэппи, который смущённо держал коробку с кольцами. Музыки не было. Только шелест ветра, лёгкий гул речи и дыхание. Питер вышел первым. В белом. На нём — тонкий серебристый ошейник, подаренный Тони. Символ. Выбор. Любовь. Тони вышел следом. В костюме, но без галстука. Глаза горели. Он не отрывал взгляда от Питера. Ни на миг. Они встретились у арки. Тони взял его за руки. Ладони дрожали. Но не от сомнений. От силы чувств. — Я не буду говорить громких слов, — начал Тони. — Только одно: ты сделал меня лучше. Тебя нельзя заменить. Нельзя забыть. Нельзя потерять. И я… не позволю. Питер улыбнулся, слёзы блестели в уголках глаз: — Я боялся. Сомневался. Терялся. Но каждый раз возвращался — к тебе. Потому что только с тобой я — это я. Кольца были простыми. С внутренней гравировкой: "Ты — дом." Когда они надели их друг другу на пальцы, никто не сказал: "Объявляю вас мужем и мужем". Не нужно было. Всё уже было сказано в сердцах. И когда Тони склонился, целуя Питера — это был не конец. Это было их настоящее. И впервые — навсегда. Дом спал. Спала башня. Спала страна. Только Тони не спал. Он лежал на спине, одна рука — под головой, вторая — на тёплом теле Питера, прижавшегося к нему, как всегда после. После того, как его отымели. Пометили. Забрали. Сделали своим. Он медленно проводил пальцами по шраму у основания шеи — след метки, которую он оставил в ту ночь. Вторую течку. Их вторую. ... Питер тогда не просто дрожал. Он стонал. Захлёбывался от ощущений. Его запах сводил с ума, пронзал кости. Он весь тянулся к нему, извивался, терял сознание от оргазма. От боли, от удовольствия, от избытка. Он был слишком чувствительным. Слишком чистым. Тони не удержался. Зарычал. И впился зубами в шею. Глубоко. Не спрашивая. Не предупреждая. Как полагается. И Питер закричал, выгнулся, дёрнулся в его руках — и кончил. Не прикасаясь. Просто от самого акта. От принадлежности. — Мой, — тогда Тони шептал в его ухо. — Ты мой. Теперь ты в этом теле живёшь для меня. ... А через шесть недель он уже держал в руках результат: беременность. Не запланированная — просчитанная. Он знал, что всё пойдёт именно так. Он не допускал иначе. Морган была следствием любви? Может быть. Но в первую очередь — следствием расчёта. Точного. Холодного. Желанного. ... Тони сжал Питера ближе. Тот тихо вздохнул во сне. Слишком милый, чтобы помнить, как всё начиналось. Но он — помнил. Слишком хорошо. Как увидел мальчика в маске. Как начал наблюдение. Как отрезал конкурентов. Как выстроил встречу, сценарий, доминирование. Как создал пространство, в котором тот просто не мог не подчиниться. > Ты думал, это была судьба? Нет. Это была охота. Ты думал, ты выбрал меня? Нет, малыш. Я выбрал тебя задолго до того, как ты вошёл в лифт. Он улыбнулся. Темно. Удовлетворённо. — Всё. По расчёту. И закрыл глаза. С Питером на груди. С меткой под пальцами. С будущим, которое он сам запрограммировал. Как всегда. Как хотел. Как и должно быть.