В невесомости холодно

      Калеб всегда был первым человеком, который поздравлял мелкую с Рождеством. Каждое утро он стучался в дверь ее спальни, пока она с преувеличенным ворчанием выползала из кровати. Но, как бы ей ни хотелось поспать подольше, она все равно открывала ему, они обменивались подарками, и ее лицо озарялось искренней радостью.       В какой-то момент эта радость переросла в нечто большее — нечто, чему они не успели найти имя до того, как он уехал учиться.       Она осталась в Линконе, он оказался в Скайхэвене, и между ними пролегало целое небо, но даже оно не стало помехой их Рождественской традиции. Когда мог, он обязательно приезжал — если не в Сочельник, то наутро следующего дня. Накануне его выпуска из Академии, впрочем, в игру вступили секретные миссии. Небо между ними все еще не было препятствием, он смог позвонить ей прямо перед вылетом и поздравить, и даже его подарок был доставлен вовремя, но Калеб уже не был первым человеком, который приветствовал ее в Рождественское утро.       Их новая реальность оказалась слишком хрупкой, и ей суждено было рухнуть вместе с домом Джозефины. Чувство между ними так и осталось неозвученным, не обрело ни формы, ни веса — рухнуло в пропасть. И имя этой пропасти было — небо. Калеб рухнул в нее вместе со своей любовью к ней, разбился на осколки вместе со своим сердцем, болел и кровоточил, корчился на дне, но не переставал протягивать к ней руки сквозь небо, даже когда чип Торина отчаянно кричал ему забыть.       Между ними пролегало целое небо, и никакая его рука, ни живая, ни механическая, не могла протянуться достаточно далеко… но его мелкая не была бы собой, если бы не нашла способа преодолеть эту пропасть.       Она поднялась к нему, и на какое-то время Калеб поверил, что теперь, когда они оба в Скайхэвене, небо больше не будет помехой. Она будет рядом, она позволит себя защищать, она…       Как бы мелкая ни была ему рада, за этот год без него она тоже сломалась и срослась заново. Покрылась рубцами и коркой запекшейся крови, как и он сам — но ее сердце, в отличие от сердца Калеба, больше не кровоточило.       Небо больше не стояло между ними, но каким-то образом пропасть, из которой Калеб так мечтал выбраться, становилась все глубже и глубже. Осторожно или прямо, мягко или твердо, как бы он ни тянулся к ней, в итоге только бередил старые раны.       Она ускользала все дальше, все реже соглашалась на встречи, все меньше улыбалась, когда он заговаривал с ней о прошлом. Раньше, до взрыва, он мог в любой момент нагрянуть к ней, и она была рада ему до безумия.       Когда он приехал к ней на Хэллоуин, она только сухо поджала губы и попросила больше не устраивать ей подобных сюрпризов. Что ж, она была взрослой девушкой и имела право на свои планы — но Рождество было и оставалось семейным праздником. Она никак не могла откреститься от своего старшего брата, даже если между ними снова пролегло небо.       Он позвонил ей в канун Рождества, но не придал значения, когда она не взяла трубку — только оставил на автоответчике поздравление и продолжил руководить патрулем. В праздничную ночь ответственность за порядок и безопасность Скайхэвена легла на плечи полковника, но Рождественским утром он, наконец, получил свой долгожданный выходной.       После бессонной ночи Калеб не отличался большим терпением — все, на что его хватило, это не сорваться в ту же минуту в Линкон, к его мелкой. Он, однако, тут же ей позвонил — но и этот звонок остался без ответа. Как и второй, как и третий.       На четвертый трубку, наконец, подняли, и Калеб отчаянно затараторил слова поздравления.       — С Рождеством, мелочь! Раз ты не брала трубку, значит, только что проснулась. Значит, я все еще первый, кто поздравляет тебя с этим праздником, и…       Его перебил мужской голос, раздавшийся из трубки.       — С Рождеством, Калеб. Пожалуйста, не звони больше.       Небо между ними — не помеха для телефонного звонка. Но, вслушиваясь в короткие гудки после “сброса”, Калеб жалел, что вообще сумел дозвониться.