Смотреть в золотистые глаза

Сахароза всегда думала, что любовь похожа на полураспустившийся цветок — нежный, трепетный, окрашенный в оттенки багряного зарева. Что-то хрупкое, но прекрасное, что можно бережно хранить между страницами книги, как засушенный бутон. А когда она смотрела на Альбедо, ей казалось, что чудеснее и милее этого юноши никого нет на свете. Его руки, ловкие и точные, творили чудеса, словно играя на невидимом инструменте. Голос, спокойный и глубокий, терпеливо и нежно объяснял ей что-то непонятное, и от этого в груди каждый раз щемило. Его глаза — холодные, как лёд, но со всполохами тепла — заставляли девичье сердце биться часто-часто. Сахароза всегда любила Альбедо. Но он смотрел не на неё, а на Люмин. На яркое, ослепительное, неудержимое солнце. Она врывалась со смехом, переворачивая всё с ног на голову. В такие мгновения черты лица Альбедо всегда смягчались, а в уголках губ появлялась тень улыбки. Взгляд, обычно сдержанный и погружённый в свои исследования, вдруг оживал. Сахароза видела это неоднократно. Она никогда не говорила ему о своих чувствах, боясь разрушить то, что между ними есть. Боялась увидеть в любимых глазах жалость или, что ещё хуже, вежливое равнодушие. Но однажды… Альбедо пригласил её к себе. Не для работы. Не для обсуждения алхимии. Просто так. И она, дурочка, подумала, что, может быть, юноша наконец-то заметил свою глупую ассистентку… — Ты очень хорошая, — прошептал он. Дыхание приятно обожгло бледную кожу. Но когда пальцы Альбедо скользнули по залитой карминовым румянцем щеке, а глаза внимательно вгляделись в её, она поняла — он хочет увидеть в этих золотистых очах Люмин. Но всё, что сделала Сахароза, так это закрыла глаза и позволила чужим губам коснуться своей шеи. Он разложил Сахарозу на рабочем столе осторожно, с очень уж знакомой щепетильностью. Девушка тут же отметила, что руки алхимика тёплые, а прикосновения — нежные. Когда Альбедо стянул с неё всю одежду, оставив нагой, она вздрогнула, ощутив, как холод ночи неприятно коснулся всего тела, в том числе винно-розовых ареол, к которым парень припал с нежностью. Он целовал маленькие груди, лишь слегка покусывая, не желая причинить боль этими действиями. Сахароза хотела смущённо улыбнуться, стоило двум изящным пальцам заскользить между ног, собирая влагу. Но сдавленно выдохнула, вспомнив, кого он видит перед собой. Альбедо же, ещё немного поводив пальцами, засунул два пальца в её влагалище, сорвав с алых уст тихое «ой». Поглаживания пальцами, чередующиеся с быстрыми толчками и страстными поцелуями, ощущались приятнее её собственных пальцев. Те скользили так легко и неуловимо быстро, что Сахароза, вместо того, чтобы разрыдаться от горя, простонала. Затем ещё. И ещё. Язык Альбедо скользнул в рот с влажным теплом, отчего мир Сахарозы мгновенно сузился до этого жгучего соприкосновения. Вкус был терпким, с оттенком кофе и чего-то неуловимого — возможно, графита от карандашей, которыми он часами выводит линии на холсте. Его движения были методичны, как химический эксперимент — сначала лёгкое касание кончиком языка к нёбу, заставляющее вздрогнуть, затем глубокий, размеренный напор. Сахароза бессознательно вцепилась в фиолетовую рубашку, чувствуя, как ткань мнётся под пальцами. Губы Альбедо обжигали, прикусывая нижнюю с хищной нежностью. Где-то на границе боли рождалось новое ощущение — тягучее, сладкое, как патока, растекающаяся по всему телу. Сахароза думала, что знает все его выражения — сосредоточенное, когда он склоняется над своими рисунками, слегка раздражённое, когда кто-то отвлекает Альбедо от очень важного исследования. Но это... Это было другое. Его полуприкрытые веки, тень ресниц на щеках, лёгкая дрожь в дыхании, будто даже он, всегда такой собранный, терял контроль. Или просто позволял себе потерять его с ней? Пальцы впились в девичьи бёдра, прижимая ближе. Сахароза почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от прохлады вечера, а от осознания, насколько это... интимно. Не просто поцелуй, а что-то большее. Самое пугающее было то, что ей это всё нравилось. Нравилось до дрожи в коленях, до предательского тепла внизу живота, до смутного желания, чтобы эти губы опустились ниже, туда, куда она боялась даже мысленно допустить его. Но когда зубы слегка задели язык, все мысли рассыпались. Осталось только это — жар, вкус, юношеские руки на талии и тихие стоны, которые она, к своему ужасу, не могла сдержать. Сахароза заскулила от боли, когда член оказался внутри, чуть ли не наполовину. Это было больно, неприятно, но склонившись над ней и прижав бледные ручки к столу, Альбедо не останавливался. Бёдра вскоре неосознанно начали двигаться ему навстречу, а рывки Альбедо стали резкими, быстрыми. Откинув назад голову, Сахароза беспомощно хваталась за алхимика, пока он вколачивал во влагалище свой член, тяжело дыша. Жаркие стеночки прекрасно всасывали пульсирующий половой орган. Ощутив чувство неизбежности семяизвержения, Альбедо прижал Сахарозу к себе и заставил прогнуться в пояснице, после чего сделал ещё пару толчков и кончил на плоский живот с... тихим шёпотом: «Люмин». И всё. Никакого больше тепла Сахароза не чувствовала. Альбедо же уже натягивал на себя свой плащ. — Ничего не болит? Прости, если был немного груб. — Н-нет, я... Я в порядке, — прошептала Сахароза, утирая беспомощно ладонями горькие слёзы. — Почему ты плачешь? — обеспокоенно пробормотал алхимик, в ту же секунду подлетев к девушке и успокаивающе обняв. — Ох, прости, мне не стоило этого говорить. В тот вечер, утопая в тёплых объятиях наставника, Сахароза пообещала себе, что больше никогда не придёт сюда снова. На следующий день всё повторилось. Потом ещё раз. И ещё... Сахароза не успела оглянуться, как Альбедо стал держать её за руку при всех, касаться нежно губами щёк, а отчаянный шёпот, складывающийся в «Люмин», превратился в ласковое «Сахарок». Сахароза не успела ничего осознать, как все друзья стали поздравлять их с началом отношений. Даже Люмин, что как всегда неожиданно появилась в Мондштадте. Её поздравление было искренним, лучистым и добрым. Сахароза в тот момент боялась обернуться и посмотреть на Альбедо. Боялась увидеть в его глазах боль и желание обнять Путешественницу. Но когда она всё-таки пересилила себя и обернулась, то узрела прикованные лишь к ней одной светлые глаза. Альбедо приобнял Сахарозу за талию и, поцеловав в макушку, поблагодарил Люмин.