Эльфийский круг: три эльфа и один урук

Sleepy eyes, waltzing through

No, I'm not talking about you

Сонные глаза, вальсирующие сквозь

Нет, я не о тебе говорю

Fuck All the Perfect People

Chip Taylor

— С прибытием в Мордор. Трудитесь честно и вас накормят. Трудитесь плохо и вами накормят червей, — так «приветствовал» новую партию трудовой силы надсмотрщик-человек. Его Темнейшество Лорд-отец Адар расположился на «троне», ибо на нормальный трон это нечто, наспех сложенное из обгоревших деревяшек и занавешенное грязно-чёрными тряпками, было совсем не похоже (сделано из говна и палок, в самом деле…)  — Эй, ты, клянёшься в верность Адару, отцу и владыке урук? — спросил надзиратель, стоя рядом с означенным владыкой, который откровенно скучал, но не подавал виду, ответственно относясь к выполнению своих обязанностей правителя. Вот, например, слушал уже и не знаю какую по счету клятву верности вновь обращённых поданных. Очередной кандидат в подданые отвечать на поставленный перед ним вопрос не спешил, туго соображая, что ответить. За что и был злодейски зарезан одним из урук. Процесс надоел решительно всем и все были только рады ускориться и поскорее разделаться с сегодняшним посвящением. Следующий в очереди покорно опустился перед лордом на колени, поклонился; его оттащили в сторону и поставили на шею клеймо. Следующей в очереди была женщина. Снова прозвучал этот вопрос. — Мужчина, а что это вы мне тыкаете? — надменно произнесла она, уперев руки в боки. — Мы с вами на брудершафт не пили, что бы вы так со мной разговаривали! Что такое пить «на брудершафт» человек-вопрос понятия не имел. Но ему было ясно только одно, она явно напрашивалась на неприятности. А тут с этим просто. Вжик и готово. Дежурный урук резко и мастерски резанул воздух саблей, но именно, что воздух, промахнувшись. Женщина среагировала мгновенно, резко отступив в сторону. — И не надо тыкать в меня саблей. Адар очнулся от своего меланхоличного созерцания. Такого ещё не бывало. Обычно они дрожали как осенние листья на ветру. Она смотрела прямо на него, гордая, несломленная.   — Конечно я присягну в верности лорду Адару. В конце концов за этим я сюда и явилась, — она улыбнулась, и вместо того, чтобы бухнуться на колени, прямо в грязь, изобразила реверанс, более подходящий ко двору Гил-Галада нежели к этому месту, где была она сейчас. В окружении урук и их рабов. Всё это была странно. Более чем. Когда один из урук схватил её за руку, чтобы утащить чуть в сторону — поставить ей клеймо, она продолжила свой маленький спектакль. — И не надо меня лапать своими грязными руками, я пойду добровольно. Она дернула рукой, вырывая ту из хватки урук, распрямила плечи, чувствуя пристальный взгляд Адара на себе, игнорируя все прочие. Тяжко вздохнула, смирившись с тем, что всё же придётся запачкать свой платье ещё больше, чем оно уже запачкано, и встала на колени, лицом к Адару, отведя ткань с плеча в сторону, чтобы именно там поставили ей метку. Кожу обожгла боль. Она закричала. И крик превратился в стон, губы её округлились и на лице появилось выражение экстаза. Ей нравилась эта боль. Она прикрыла глаза и улыбнулась. С ней было решительно что-то не так. Или, наоборот. Наконец-то, так, как надо? И чуть позже, вечером того же дня, она оказалась у Адара в палатке. Что нисколько его не удивило. Как и не удивил тот факт, что она где-то разжилась новым платьем — бархатным, чёрным, с искусной вышивкой. Чистая, свежая, белая, с волнами тёмных кудрей, спускающихся на спину. Мало похожая на рабыню, или просто служанку. Нет, она — госпожа. И сейчас она сидела во главе стола, и пила вино из тонкого стеклянного бокала, которого в его утвари не было. Адар не удивился бы, если бы узнал, что метки на её плече не было. Стёрта. И ему хотелось проверить, так это или не так. Если всё ещё есть, то стереть ту своим поцелуем (почему-то казалось, что так можно, так возможно, так нужно). А если нет, то вместо клейма поставить новую — собственным поцелуем, прокусив до крови. — Кто ты? — Неужели ты не узнал меня, Адар? — она притворно удивилась. — Ай-ай-ай! Мы ведь так много времени провели с тобой вместе. Она блаженно улыбалась, вероятно, вспоминая, то старое-добро время, которое они, по её словам, имели удовольствие провести вместе, деля на пополам. Женщина поднялась со своего места и неспешно подошла к Адару. — Неужели ты мог забыть? — спросила она, касаясь кончиками пальцев его лица. Проводя по его шрамам, по изрытым неровностям кожи. — Нам же было так хорошо с тобой! Так хорошо! Она прильнула к нему всем телом и поцеловала. Медленно, медленно. Сладко, сладко. Возвращая его мысленно в те далекие дни, сотни лет назад. Когда он лежал, прикованный к скале, мучимый жаждой и голодом. Когда огнём горели его раны, свежие, только что начертанные на его лице и всём остальном теле Морготом лично. Боль терзала его, боль кусала и жгла. Боль выжигала эльфа внутри, превращая, медленно, но верно, в урук. Тьма пожирала его, жадно, неотвратимо. Тьма раздирала его на кусочки. И она была там. Тогда. Адар видел только тень, краешком глаза. Да слышал её рассыпающийся осколками смех. — Мелькор сделал тебя красивым, — шептала меж тем она сейчас. — Он сделал тебя особенным. Не таким приторным, как эльфы. Ты всегда был моим любимчиком, лучший из всех. Адар. Мой Адар! Она проговорила его имя сладострастно, нетерпеливо, желая только одного – добраться до его тела. И целовать, целовать, целовать все его старые шрамы и парочку новых, тех, что он приобрёл уже после Мелькора. Она хотела его больше и отчаяннее, чем всех остальных до него. И он поцеловал её в ответ, крепко сжимая в руках, делая больно, но ей, конечно же нравилась его нарочитая грубость, его животная страсть. Он ненавидел её и вместе с тем, желал обладать ею. Он бросил её на своё ложе и свирепым зверем набросился на неё, кусая, целуя, клеймя своей.