В клетке

Он был заперт в клетке. Надежды выбраться практически не было. Он не прекращал упрямых попыток, используя все, что только мог: свою силу, когти и крылья, угрозы, давление, уговоры. Но все было бесполезно. Выхода не было. Сергей приходил иногда. Приходил посмотреть. Стоя в паре шагов от клетки, со спокойным выражением лица и слегка приподнятыми уголками губ он смотрел на Птицу либо безучастно, либо с интересом ученого исследователя. Экспериментатора. Птица восхищался Сергеем. Красотой абсолютной уверенности в себе, решимостью в ясных светлых глазах. Птица испытывал извращенное чувство гордости за него. Его мальчик стал таким сильным. Слишком сильным. Он превзошел Птицу. И перестал нуждаться в нем. Теперь Сергей Разумовский сам правил своей жизнью, а Птица был надежно заперт и ни мольбы, ни угрозы не могли ему помочь. Птица старался держаться при нем. Говорил с ним. Но когда тот уходил, Птица с воем бросался на клетку. Он пытался переломить или разомкнуть стальные прутья, молил Кутха открыть замок, бесконечно, до жутких головных болей думал о том, как ему выбраться. Тряпка приходил каждый день. Он начал приходить не сразу, спустя несколько дней или недель – время здесь считать было сложно. Но стал приходить регулярно, и этим давал Птице хоть какое-то понятие об измерении времени. Сперва он боялся подходить близко. В первый раз Птица так разозлился, когда увидел это ничтожество там – по ту сторону клетки, на свободе, что и в самом деле едва не проломил решетку. Но гениальный Сергей предусмотрел все варианты. Тряпка, вскрикнув, попятился назад и убежал, а разъяренный еще больше Птица рычал и выл, царапал когтями пол, вырывал перья, закрывался крылами и едва не плакал от обиды. Но Тряпка приходил снова. И с каждым разом оставался все дольше. Сперва просто стоял или сидел у клетки, тактично отворачиваясь, если у Птицы случались приступы ярости, затем стал пытаться говорить какую-то ерунду. Птица рычал и скалил клыки, но с каждым визитом этот упрямец подходил все ближе и ближе. Птица не понимал, зачем он приходит. Возможно, Птице было бы легче, если бы и этот приходил только для того, чтобы посмотреть на него пойманного и запертого, более не внушающего ужаса. Но даже Птица понимал, что такого мотива у Тряпки быть не могло. Сергей появлялся всегда неожиданно, хотя Птица всегда ждал его. Он медленно ходил вдоль клетки или стоял, пристально смотря на плененное чудище. Птица покорно смотрел ему в глаза. Птица хотел доказать свою верность. Сергею она была не нужна. Иногда он заговаривал. Начинал говорить о погоде или развлечениях, а потом, постепенно – о новостях и своих делах. Птица готов был виться у его ног, выполнять команды, терпеть любое унижение, лишь бы снова стать его помощником, соратником, неотъемлемой частью. Тряпка стал приносить еду. Конечно, Сергей не морил его голодом, но Тряпка стал приносить вкусную еду. Такую называют лакомствами. В фольге или контейнерах – из ресторанов, так как в доме никто не готовил. Тряпка стал приносить сладкое. В первый раз Птица, гневно клекоча, швырнул конфеты обратно в него сквозь решетку. Тряпка подобрал каждую и ушел. Тряпка стал задерживаться. Его разговоры были не такими интересными, да и по сути не важными, но они были. Его интонация была спокойной и доброжелательной. Тряпка говорил не потому, что хотел потешить свое самолюбие, а потому что хотел сделать Птице приятно. Порой Птица даже не вникал в смысл его слов, а просто слушал человеческий голос. Порой Птица закрывал глаза и представлял, что это Сергей стоит рядом и ласково говорит с ним. Если открыть глаза резко, на долю секунды их даже можно было перепутать. – Зачем ты приходишь? – спрашивал Птица. – Чтобы тебе не было одиноко, – бесхитростно отвечал Тряпка. Птица бросался вперед, стремясь напугать его. – Жалеешь меня? Тряпка опускал глаза. – Если жалеешь, освободи, – скалился Птица. Тряпка не поднимал глаз. Когда приходил Сергей, в груди возгоралось пламя. Со временем он стал проявлять больше внимания к Птице. Уже не просто стремился ранить, а интересовался мнением, почти беседовал с ним, хотя и очень недолго. Со временем Птица стал понимать, что не свобода как факт нужна ему. Ему нужно коснуться Сергея, ему нужно, чтобы и Сергей нуждался в нем. Тряпка кормил пиццей с рук и тайно приносил пирожные. Птица мог бы замурчать от удовольствия, если бы его погладили по голове, но Тряпка уважал личное пространство. Сергей приходил советоваться и не скрывал этого. Он подходил ближе, но не позволял до себя дотрагиваться. У него была новая идея. И Птица был нужен ему. Аналитика была всегда делом Сергея. Тактика и стратегия – заботы Птицы. Птица чуть ли не молил на коленях. Не на коленях, конечно. Но если бы Сергей его выпустил и позволил быть рядом, на колени он опустился бы с готовностью. Разумовский ничего не обещал, лишь сверкал глазами и методично выспрашивал. Птица терял голову от того, что занимался с ним одним делом. Тряпка проводил у него половину дня. Сидел у клетки, гладил подставленную крылатую спину, читал, говорил, пел. Птица думал о том, что у Тряпки мелодичный голос. Ему бы петь в хоре ангельском, а этот дурачок в подземелье ходит. Тряпка смотрел так, что неловко становилось Птице. Такой похожий на Сережу внешне и такой отличающийся характером. Если бы на него так смотрел Сергей, Птица готов был бы сам каждый день возвращаться в клетку. Если Тряпка приходил к нему светлым ангелом, то Сергей был дьявольским искушением. Как бы Птица ни старался сдерживать себя, помнить о гордости, о своем былом влиянии на Сергея, ради секундного оттенка признательности в его глазах он забывал все свои условия и выкладывал все, что надумал. И никогда не забывал о безопасности своего мальчика. Разумовский стал приносить ноутбук. Стал садиться совсем близко, но по-прежнему не подпускал к себе Птицу. – Подойди сюда, котеночек, я тебя поглажу, – звал Птица, и Тряпка подходил вплотную, доверчиво просовывал руки в клетку. Волосы, на вид такие же, как у Сергея, на ощупь были слишком пушистыми и пахли слишком приторно. Но было тепло, а ответные прикосновения были мягкими и любящими. – Я выпущу тебя, – говорил Тряпка. – Если будешь хорошо себя вести, я подумаю, – говорил Сергей. Когда Тряпка принес ключи, Птица далеко не сразу понял, что это, а когда понял, то не поверил. – Птичка, теперь ты будешь свободен, – прощебетал Тряпка, спешно открывая клетку и восторженно поглядывая на будущего бывшего пленника. Птица стоял перед открытой дверью и не мог осознать реальность происходящего. – Ну что же ты? – Тряпка счастливо улыбнулся и протянул руку. – Прочь, ничтожество, – Птица сделал шаг вперед, задевая плечом своего спасителя. Он снова чувствовал пламень внутри. Но пламень другой, свой самый любимый, самый чувственный и опаляющий. Пламень мести, а не глупой любви. Он расправил крылья. С Тряпкой он разберется позже. Сперва надо воздать Сергею. У Сергея жутко раскалывается голова. Разрывается. И в груди тоже что-то разрывается, словно пытается вырваться наружу. Он кричит и сам не слышит своего крика. Распахивает глаза и в начале не видит ничего. Потом зрение проясняется, возвращается способность фокусироваться. Возвращаются все ощущения: холод, безнадежность, страх, отчаяние. Зато осознает себя в абсолютно здравом уме и впервые в жизни жалеет, что с ним нет ни Птицы, способного избавить от всех врагов и разрушить любые преграды, ни Тряпки, надежно прячущего от мира и берущего всю боль на себя. Ему невыносимо одиноко. Ему хочется погрузиться обратно в забытье, туда, где они все еще есть. Он смахивает выступившие от боли и напряжения слезы и хватается обеими руками за стальные прутья. Он заперт в клетке в подвале у психиатра-психопата. Никто не может ему помочь. И выхода нет.