саня.

я построю тебе корабль, чтобы ты мог уплыть далеко-далеко

ты не то чтобы классно плавал — но получше, чем лора палмер. 

кораблям хорошо в гавани, но не для этого построены они

не для этого построены они

вот бы просто плыть. 

лютик — лора палмер

это было похоже на море.  белые волны прибоя мягко подхватывали его, таща на бесконечную глубину, где не было ничего — но «ничего» было и на берегу. серый лег на спину — или продолжал стоять, не осознавая, пропустил песок — тонкий, скрежещущий сквозь пальцы. его било током. его било током, и он ничего не мог с этим поделать, мог только шататься из стороны в сторону, когда на бесконечном берегу его кто-то брал под руку — это было хуже, чем ничего, но лучше, чем все остальное.  кожу щипало, когда он заходил в море. пена брызгами оставалась на затертой футболке. солнце бликовало пятнами то там, то тут, серый не видел, но чувствовал его вспышки — яркие взрывы, оставляющие крестики на сетчатке. серый не знал, сможет ли он снова видеть.  серый не знал — хочет ли он видеть снова.  сон приходил как спасение. на белое море периодически спускалась серая-серая ночь, в которой не было вспышек — только мягкие волны иногда всхрапывали в отдалении, обдавая его тяжелым дыханием.  серый никогда не любил море, потому что от него становились жесткими волосы, но вряд ли это имело значение в состоянии смерти.  от долгого нахождения в одном положении иногда начинало сводить ноги, и он бы хотел их размять — если бы чувствовал. серый не чувствовал своих ног.  в бесконечном море не было ничего приятней нечувствования. хотелось спрыгнуть со скалы в это море, доплыть до берега, лечь на песок, тяжело дыша, поднять голову к бесконечному небу, снова подняться, бежать по побережью, зная, что оно никогда не закончится, погрузиться в песок и рассыпаться с ним — снова собраться на том же месте, глядя на чьи-то уходящие вдаль следы.  здесь кто-то ходил.  здесь, где серого никогда не было.  — пойдем.  и он шел, плохо понимая куда. бесцветное белопространственное море держало за руку — сложно противиться морю, которое сильнее его на тысячи лет — вперед? назад? — вечность.  — осторожней.  но здесь негде было споткнуться. море, песок и даже яркие блики сгорающего каждый день солнца — все принимало его, как родного, звало к себе, и ни в чем здесь не было боли — только покалывание от волн, но оно было так незаметно среди тишины.  серый не видел моря, когда смотрел. оставалось закрыть глаза.  это был не финский залив и даже не чёрное море.  — давай, просыпайся.  с открытыми глазами серый чувствовал море, с закрытыми — видел блики от слепящего белого солнца, так что в этом не было никакой разницы, он либо никогда не спал, либо никогда не просыпался. это точно не было финским заливом — в финском заливе он шел вперед почти час, чтобы вода поднялась выше колена, а тут проваливался через пару шагов, и черная вода с тихим бульканьем поглощала его, растворяя в этом бездонном чреве спокойствия. он был съеден заживо, почему-то до сих пор дыша и функционируя, — потому что смерти никогда не было.  море было.  было всегда.  только море существовало.  серый, задыхаясь, выползал на песок, чувствовал под ногтями острые крапинки, смешанные с омытыми водами осколками зеленых стекляшек от пивных бутылок, и хотел только одного — заползти обратно. только там он чувствовал себя в безопасности. только там к нему нельзя было прикоснуться.  вода смывала отпечатки — и чужие, и собственные.  вода его обезличивала.  — хватит!  серый почувствовал, как кто-то тянет его за волосы, заставляя подняться с песка.  на этом и кончилось его море.  пора было возвращаться обратно. 

***

с соседней кровати на него смотрели два ярких синих глаза — смотрели, почти не моргая, изучающе бегали по одинаковым для всех штанам, футболкам и белым пододеяльникам, стараясь нашарить хотя бы одно отличие. серый мельком глянул на них, и тут же зажмурился, чувствуя, что от яркой белой лампы и такой же белой стены, и таких же белых кроватей, и таких же белых простыней у него начинают течь слезы. серый решил — пару месяцев назад — что больше не будет плакать, и тут же усмехнулся — блять, ну и куда это тебя привело.  усмешка с особой радостью впилась в череп, намереваясь раздробить кости.  серый потер висок — окей, понятно. смеяться здесь запрещено. придется принимать правила этой игры — других все равно не придумали.   он с трудом приподнялся на локтях, тяжело дыша — в голове плыло, в голове было ватно и склизско, как будто залез в болото по собственной тупости и теперь орешь на весь лес — вытащите меня, но никто не приходит, и руки дрожат от подкатывающей слабости, и хочется — снова — спать. серый откашлялся, чувствуя, как в горле перекатывается застоявшийся воздух. в висках — стучало, в горле — першило, в сердце — было пусто.  он слабо понимал где оказался, но знал, что ничего хорошего из таких белых стен не выходит.  синие глаза все еще сверлили его, почти не мигая. серый с трудом повернул голову, вопросительно поднял подбородок — и застывшее лицо вдруг прояснилось, будто с него сняли пленку, как снимают с нового телефона, и тот запускается, мигая приветствием на экране.  — бля, ты живой? — тело чуть покачнулось, приблизилось, отдалилось, раздвоилось и вновь собралось. серый слабо кивнул, и мутноватая фигура в темно-синих спортивках расхохоталась, сбрасывая окаменение. — охуеть! ты, может, пить хочешь? серый снова кивнул — фигура дотянулась до изголовья кровати, протянула ему бутылку воды, и из мутноватого марева на секунду вынырнула тонкая бледная рука с облупившимся на ногтях черным лаком. вынырнула — и тут же спряталась в этот дым, на котором не получалось сфокусироваться. серый перевел взгляд на бутылку «святого источника» — буквы перманентного маркера прыгали перед глазами, перекатываясь угловатыми краями и округлыми боками, собираясь в слово, которого он не мог прочитать — «р»? «в»? это «а» или «о»? он осторожно провел пальцами по чернилам, надеясь, что это всего лишь долетевший до него нечитаемый дым, протянутый скрывшейся в этом же дыму рукой, но буквы не стерлись.  — воскресенский. — подсказала фигура. — саня воскресенский.  из дыма снова вынырнула бледная рука, растопырив пальцы в приветственном — приветственном? — рукопожатии. серый с трудом поднял руку и с еще большим трудом пожал его пальцы.  у воды был металлически застоявшийся вкус.  — лучше поспи. — дымно-каменная фигура мягко улыбнулась, забирая у него бутылку. — не трать силы, все равно вырубит.  серый закрыл глаза — и море тут же полоснуло его по босым ногам холодной волной, утягивая в непроглядную даль тяжесть пыльного одеяла, которую еще хранили ступни. 

***

когда он проснулся, вокруг почему-то было темно. комната — это точно была комната мелькала обрывками интерьера, отказываясь собираться в цельную картинку. серый с тихим стоном перекатился со спины на бок — хорошо, комната. он не знал ни где это, ни как он здесь оказался — незнание пульсировало в голове таким же мутноватым маревом, за каким пряталось внешнее цельное, и это пугало. видеть дым снаружи было довольно просто. невозможно было признать, что этот дым теперь — часть тебя.  серый осторожно приподнялся, чувствуя, что кружится голова — он боялся, что упадет, как только попробует сесть. странно было думать об этом осмысленно — это было где-то на уровне животных рефлексов, иногда подгружая вполне осмысленное осознание, которое вытягивало из него последние силы. серый сел, опираясь на руку, цепляющуюся за хрустящую белую ткань. он здесь, он ничего не помнит, у него совершенно нет сил.  этого должно быть достаточно для первоначального осмысления.  это факты. факты требуется принять и ничего с ними не делать.   — ты че? — сонно протянул кто-то сквозь мутноватое марево дыма, и где-то там, далеко зашуршали белые простыни.  — где я? — серый повернулся туда, откуда, кажется, должен был звучать голос.  — завтра расскажу. — буркнул голос. — ложись, темно еще.  серый открыл и тут же закрыл рот, чувствуя, как истратил последние силы всего на два слова и интонацию, чтобы прицепить к двум словам знак вопроса. в темноте отчетливо высветилась бледная рука, которая легла ему на плечо, мягко толкая куда-то назад, в сторону бесконечного, в сторону тихого шуршания песка и редких всплесков, туда, где… серый поднял взгляд и отчетливо увидел перед собой два синих глаза.  они были совсем как море.  море тихо пенилось, унося серого по волнам вдаль, иногда накрывая с головой, чтобы он выдохнул и отдохнул, и редкие звезды машинными всполохами проносились над головой — пока не включилось слепящее глаза солнце. 

***

в комнате было шестнадцать кроватей. девять из них бугрились очертаниями тел, накрытых белыми одеялами, остальные стояли пустыми. в комнате было два широких окна, за решетками которых происходило что-то новое и теперь незнакомое — редкие машины скользили по разбитым дорогам, редкие люди заходили в обшарпанное здание «магнита», на котором кто-то тэгнул стремную, но очень большую надпись черным несмываемым маркером. у каждого были дешевые вафельные полотенца с печатью, заявляющей, что они принадлежат… серый по привычке потянулся куда-то вправо, чтобы нащупать на тумбочке электронку и телефон, но пальцы наткнулись на бетонную стену с потихоньку отколупывающейся краской. он пошарил еще немного. и еще. снова.  серый резко сел и чуть не упал обратно, чувствуя, что кружится голова — снова.  блять, снова.  одна из белых ламп мигала в такт тяжелым шагам женщины в коридоре, грубый голос которой прокатывался по всему помещению — «мальчики, просыпаемся!». серый отчетливо видел, как белый халат на ее грузной туше плывет где-то в конце коридора, и серый не мог не видеть. еще серый видел как кто-то напротив заправляет кровать.  в комнатах не было дверей.  в комнате серого — не было вообще ничего, кроме кроватей и белых вафельных полотенец. рядом кто-то громко зевнул, захрустели суставы, разминаясь после сна на неудобном и жестком матрасе — серый повернулся и вдруг впервые — увидел. дым, раньше так приятно обволакивающий весь мир, не считая пяти сантиметров перед глазами, начинал медленно рассеиваться, и серому в ответ — приходилось смотреть. парень в серой майке совсем рядом снова зевнул, с чувством хрустнул шеей и взлохматил немного вымывшиеся, но все еще синие волосы. серый хотел сказать — где мы?, но язык не слушался. мысли были вязкими и липкими, присыхая к нёбу, и даже если получалось придумать цельное предложение, до голосовых связок оно доходило запутанным и отрывистым.  синеволосый зевнул в третий раз, пару раз подвигал челюстью — серый и сам так делал, когда от напряжения начинало сводить мышцы, но про других он всегда думал — бля, солевые — и обернулся. в его расслабленно склоненной на бок голове было что-то странное и нездешнее, но серый плохо представлял как здесь принято. он и сам, наверное, — даже точно — нездешний. не с таким внешним видом. хотя — уже непонятно какой у него внешний вид. парень повел головой, и черный крест на шее изогнулся, повторяя его движения, обернувшись послушной змеей вокруг участка кожи совсем рядом с пульсом.  парень резко вытянул вперед руку, перед глазами щелкнуло, и серый отшатнулся.  — сори. — парень чуть улыбнулся, снова щелкнул пальцами, но уже не перед глазами. — думал, тебя мажет все еще.  — а долго мазало? — опасливо протянул серый, боясь задать главный вопрос, на который он уже знал ответ — где я.  — неделю где-то. — парень пожал плечами. — я тут от скуки все пытался понять в сознании ты или нихуя не отдупляешь.  серый пару раз моргнул, чтобы вернуться обратно — вернуться в тот легкий дым, из которого пахло морем, но дыма не было — разве что, по углам этой огромной и пустой комнаты, на которой нельзя было сфокусироваться. в дыму не существовало этих определителей времени, в которых он путался и — не сомневался — что недели не было. это либо прошло одним днем, либо длилось вечно. пациент либо жив, либо мертв, никакого «скорее жив, чем». пациент.  серому хотелось расхохотаться и, может быть, попытаться разбить окно, но тогда он точно вернется в дым, а туда, осознав время как измеритель пространства, возвращаться было нельзя.  — и как? — пару раз вроде просыпался, но… как меня зовут? серый удивленно глянул на него, и парень усмехнулся.  — думал, ты тогда норм был. я саня, — и протянул руку.  — сережа. — серый пожал его холодные пальцы, подумал, что у него анемия, и попытался ухватиться за момент, в котором он бы не чувствовал ничьих рук, но не вышло. ему не хотелось говорить «приятно познакомится», ему не хотелось улыбаться, ему не хотелось соблюдать все эти ебаные нормы приличия, в которых надо притворяться, что ты нормальный — а тебе, блять, не нормально. сука, тебе нихуя не нормально.  — хочешь, дорогу в туалет покажу? умоешься хоть. — саня снова склонил голову так — это «так» выглядело ощущением, что он все про всех знает, а значит знает, что у серого постепенно начинает стучать в висках осознанием этого всего, что у серого начинают болеть зубы, потому что непроизвольно сжимается челюсть, что у серого —  все сломалось.  все. сломалось.  все.  серый покачал головой, виновато улыбнувшись, сам не зная за что конкретно пытается извиниться этой ущербной улыбкой — за то, что они в принципе здесь знакомятся? ладно, нормально. нормально, такое бывает, это должно быстро пройти, это легко забывается, в этом нет никакого блять смысла.  — что дальше? — выдохнул серый, и тут же сжал зубы. — в смысле, как день проходит? — а, ну… — саня снова взлохматил волосы. — скоро завтрак, таблетки, потом обход, свободное время… ничего интересного.  серый кивнул и откинулся на подушку. и правда ничего интересного.  как и во всех психбольницах. 

***

— как вы себя чувствуете? после странно соленого чая, который был хуже, чем в школьной столовке, серый чувствовал себя никак.  — лучше.  женщина с кудрявыми, сожженными осветлениями волосами притворно мягко улыбнулась, записывая что-то в свой фиолетовый блокнотик. с каждой секундой серый все больше чувствовал раздражение от этого места, в котором все пытаются выглядеть вычурно дружелюбными.  — я заберу вас чуть позже, хочу с вами поговорить.  серый кивнул, а сам думал — есть ли я и кто такой я вообще? серый знал, что есть он — тот, у моря, серый знал, что когда-то был он — который мог носить кольца, курить и, может быть, даже плакать, но серый не знал, кем он был между этими двумя. о чем нам с вами, как бы вас ни звали, разговаривать? о погоде?  саня повернулся к нему, когда врачи отошли, и демонстративно закатил глаза. серый усмехнулся — ну, хоть кто-то его понимает. это уже неплохо.  белая комната вокруг раздражала. серый завернулся в одеяло, пытаясь не слушать обходные разговоры, и уткнулся лицом в подушку — такую тонкую и измятую, что лет ей, казалось, было куда больше, чем серому. он зажмурился, сжал под одеялом пальцы до боли в ладони — ему нельзя было начинать думать и вспоминать. ему не хотелось впускать в себя мир, живущий снаружи этого здания, мир, в котором остались люди, и серый должен был им… серый заставил себя глубоко дышать. у артема у противоположной стены заплетался язык, он с трудом отвечал на вопросы, но просился на выписку и говорил, что скучает по своей дочери. «но вашей дочери будет лучше, если папа вылечится, а не вернется домой…» — или нет. что лучше — папа в депрессии или папа в состоянии овоща? дилемма психиатрической вагонетки.  кто-то спрашивал когда его переведут в другую палату и интересовался анализами крови.  женские-мужские шаги начинали удаляться по коридору куда-то вглубь по коридору.  серый натянул одеяло до макушки — в темноте все было приятней и проще. там не было этих тихих разговоров в палате, от которых сводило зубы, там получалось выровнять то и дело сбивающееся дыхание, получалось представить, что его больше не существует, и в этом было освобождение. чтобы выжить, необходимо избавиться от своей личности, принять правила, в которых ты больше ничего не решаешь, в которых у тебя больше нет — никого.  ты один.  не этого ли ты и хотел? в одного все решалось проще и легче, больше не нужно было говорить со мной все в порядке, и не было больше прикосновений, от которых тебя перетряхивало, но ты говорил, что все норм, не было неловких касаний и криков, было только я — и я было всем.  серый не помнил номера телефонов.  в темноте никому не нужно было звонить.  — девятая палата, с головой не накрываемся! серый раздраженно высунул нос из-под одеяла.  ему было нужно кому-нибудь позвонить. 

***

имеющиеся двери никогда нельзя было открыть — это серый понял еще когда они с саней стояли в очереди в туалет после обхода, которая растянулась на пол коридора.  — я слышал, что какой-то чувак сделал ключ из втулки и съебался из отделения, но хуй знает правда это или нет. — саня перекатывался с пятки на носок, еле сдерживаясь, чтобы не начать ходить кругами.  серый привалился плечом к стене, чувствуя, что его почти не держат ноги, и только слабо усмехнулся. люди в одинаковой одежде двигались слишком быстро, сливаясь в одно грязноватое пятно, для которого синие волосы были слишком яркими — серый старался на него не смотреть. — а еще меня тут все называют мальвиной. — презрительно бросил саня. — в первый раз я даже посмеялся, но когда это повторили в десятый раз за день — бля, заебали! серый старался не слушать.  он шел за белым халатом, и эта женщина была ниже его головы на полторы, но серый — даже если бы расправил плечи — чувствовал себя незначительно маленьким. каждый шаг отдавался тяжестью в теле, с каждым шагом хотелось все больше спать и все меньше с ней разговаривать. даже не с ней — с листами бумаги в ее блокноте, которые она потом перепечатает на компьютер, чтобы составить очередную выписку о сумасшествии пациента. хотелось, чтобы она поняла, что он, серый — ебнутый. чтобы его снова обкололи аминазином и отправили так далеко, как сам серый добраться был не в состоянии.  — вас раньше госпитализировали? серый хмыкнул — о да, блять. даже пообещал себе не возвращаться. ну как вам итог, нормально? я тоже так думаю.  я тоже так думаю и я даже не знаю из-за чего, и было бы очень здорово, если бы мы об этом не говорили, потому что я не хочу — ничего не хочу — знать.  — лежал пять лет назад.  — что с вами было? — галлюцинации, бред. — серый прикрыл глаза, откинувшись на спинку стула. — плохо помню. по-моему, были навязчивые мысли, что за мной следят.  как когда он бежал домой от станции метро технологический институт, и чьи-то глаза упорно смотрели в спину, но он думал, что перенервничал, а потом, уже дома, его вышел встречать… он пил водку, сидя в парадной, как школьник, ведь это нужно было бы объяснять, и он не то что не знал как — он не знал что. что мне иногда страшно? ты и так это знаешь. ты… мы… иногда, когда мы спим вместе, у меня бывает странное ощущение, что мои руки — это чужое, ты улыбаешься — дереалка?, и я говорю — да, хотя на самом деле — на самом деле мы держимся за руки, и это точно была дереализация, утром я пятнадцать минут мою руки, чувствуя, что их кто-то касался, но твои касания смываются, а эти — нет.  пять лет назад по всему дому висели камеры, их не могло не быть, знание о прочитанной книге, просмотренном порно и пицце на завтрак не могли появиться просто так, но их очень доходчиво выкладывали в дальнем углу подвального бара, а марго говорила — что, опять пил один?, а я… видел галлюцинации.  так это объясняли.  я думал, что голос, приказывающий придти в восемь пятнадцать в бар был в спрятанном в квартире динамике, а оказалось — у меня в голове.  «я готов тебе помочь. простейшая сделка».  надо было соглашаться.  почему вы не согласились —  я не плохо помню.  я не хочу вспоминать.  я не хочу вспоминать, потому что я говорил, что со мной все нормально, и я правда так думал, я думал, что мой страх смотреть в зеркало — это повышенная тревожность, которая проходит, когда рядом есть один определенный человек, а оказалось — острый психоз, и человек рядом не помогает.  ты блять меня никогда не простишь.  — а сейчас? серый усмехнулся.  — как оказалось, тоже.  — как вы себя чувствовали перед тем как попасть сюда? серый пожал плечами — да нормально? все правда было нормально, даже если я иногда не хотел возвращаться домой, потому что казалось, что ты — это страшно, а я один — нет, и я очень много пил, я запивал водкой несколько таблеток азалептина, медленно трезвел, сидя в углу бара так, чтобы за моей спиной никого не было, и только потом вызывал такси, в котором у водителя периодически менялись лица, но это были побочки от смешивания алкоголя и антипсихотиков. дома было спокойно и была рука между лопаток, но как только она исчезала — снились кошмары; как ты-нормально-ты странный в последнее время.  может, немного.  ты вздрагиваешь, когда я подхожу со спины, потому что сидишь за компом в наушниках, и я на секунду думаю: как здорово, когда люди тебя — боятся. всего на секунду.  я чувствовал себя одиноко и чувствовал, что хочу перестать пить таблетки.  вот так я себя чувствовал.  — нормально.  — были галлюцинации? визуальные? слуховые? тактильные?  это были не галлюцинации, это был сонный паралич, только и всего. в углу комнаты стоял человек в черном костюме, серый пытался пошевелиться, но не мог встать, пережимало горло, потому что он знал этого человека. однажды они уже виделись. серый зажмурился, проваливаясь в какое-то бессознательное, но глаза все еще были открыты. он встал с кровати. подошел к окну — по двору-колодцу кружил одинокий белый пакет, в самом углу плотоядно чернели мусорные баки. не-его рука взяла с тумбочки сигареты, подцепила один синий винстон и, не зажимая в зубах, подожгла. дым тонкой струйкой потек по комнате, потянулся по компьютерному столу, взвился в потолок, и сероватые кольца заскользили по одеялу, скрывая в себе очертания спящего человека. человек медленно исчезал, и на его месте медленно вылеплялось нечто иное — пальцы иного тянулись к сигарете.   вдави ее в тюль.  кинь на кровать.  это будет — так — весело.  помнишь, мы возвращались на такси, и сущность водителя медленно начинала просачиваться наружу? мы оба знаем, что после двенадцати в санкт-петербурге начинают происходить странные вещи, и только мы это видим. ты должен был избавиться от него, но ты был еще слишком слаб, это нормально.  хочешь, я покажу, как на самом деле выглядит он? иное медленно вело дымной ладонью над застывшим, расслабленным во сне лицом, горбинка на его носу притягивала взгляд, но он не двигался — он был мертв.  серый не мог отвести взгляд от тела того, кто еще пару часов назад обещал доиграть с вадиком и пойти спать. с его лица начинала медленно сходить кожа — и красные, плотоядные глаза один за другим вспыхивали в темноте.   — ты че? серый резко сел на кровати, чувствуя, что его сейчас вырвет. в руках была пачка сигарет, которую он тут же отбросил в сторону, и она глухо приземлилась на пол. фигура в углу не сдвинулась с места, скучающе играясь с его зажигалкой.  — там кто-то есть.  — где? — он сонно приподнялся на локте, протянул руку, думая прикоснуться, но отдернул обратно.  он включил лампу над кроватью, и все исчезло. зажигалка тускло блеснула на тумбочке. серый выдохнул, уткнувшись лбом в колени — показалось. просто очень стремный кошмар, который кончается, когда появляется свет. надо прекращать покупать чекушку водки каждый раз, когда кажется, что в метро кто-то сидит рядом и очень настойчиво смотрит, и нормально пить таблетки.  — хуйня снится? — его рука мягко легла на плечо, чуть сжалась, и серый облегчено выдохнул. легко было отсекать неосязаемые холодные прикосновения, когда он был рядом. серый знал, что он тоже устает от этого бесконечного кошмара, и был готов как-то это решать. надо было еще тогда рассказать ему, что начало происходить что-то странное — если бы он знал, что это странное происходит, а не думал, что слишком нервничает по всякой хуйне, и выход из этого был только один — спать вместе.  это был кошмар, а не начало острого бреда.  с утра серый не нашел дома ни таблетки, ни рецепт на них.  — хотите позвонить? ваша девушка тут всю больницу на уши подняла, она обрадуется.  — моя девушка? — серый недоуменно посмотрел на нее, но сквозь — значит, я не помнил больше, чем предполагал, значит, у меня уже есть какая-то девушка, и ты точно меня не простишь. — маргарита. — и серый еле сдержался, чтобы не закатить глаза. блять, ну да. — извините, если… — это моя невеста. — отрешенно протянул серый, чтобы значимость марго в глазах этой психбольницы была побольше, пытаясь понять, как она об этом узнала. если бы скорую вызывала она, она бы не обзванивала все имеющиеся номера, так, может, разок бы поинтересовалась, но она звонила и знала где искать, значит это произошло не на улице, и… ты был рядом.  серый решил, что больше никогда никому не будет звонить.  ему что-то вкололи перед тем как отвести обратно в палату, но это было даже приятно. 

***

в этот раз море казалось розоватым. серый сидел на песке, наблюдая, как волна подползает к его ногам, окатывает редкими брызгами и неспешно оттягивается обратно, готовясь к новому прыжку. теперь, узнав кто он такой, ему не хотелось исследовать пляж.  на песке причудливо перекатывались тени заходящего солнца, состраиваясь в маленькие замки, сносящиеся с новой волной и неизменно собирающиеся заново. возможно, времени не существовало. возможно, это был всего один зацикленный миг, который начинался и заканчивался за горизонтом, там, где только собиралась волна. она натягивалась. отталкивалась. медленно перекатывалась, пытаясь коснуться песка. и все начиналось заново.  серый зарылся ступнями в горячий песок и опустил голову на колени. на финском заливе в это время уже было холодно, но он зачем-то бежал вдаль, чтобы добраться до воды, и его догоняли, и потом они свалились в воду, серый разбил колено об камень, но это не имело значения — серый был счастлив. солнце садилось, шашлыки остывали, а они все шли и шли вдаль, перебираясь через камни, между краем моря и небом не было отличий, а значит шли они — в никуда, но серому это нравилось, потому что за горизонтом можно было держать его за руку.  здесь песок почему-то всегда оставался горячим. серый закрыл глаза — вот бы навсегда остаться здесь и заснуть. за спиной тихо шуршали песчинки под чьими-то кроссовками.  — привет. — сказал кто-то.  и опустился на песок рядом. 

***

у серого было чувство, что одеяло его душит. он плохо помнил что было на ужин и какие таблетки ему давали — что-то маленькое и синее, он точно это видел когда-то, но никак не мог вспомнить, его под руку довели до кабинета с лекарствами и так же отвели обратно, и он волочился, с трудом переставляя ноги.  на часах по пути в туалет, кажется, было четыре утра — а может, и что-то другое, потому что стрелки прыгали с одного места на другое, отказываясь фиксироваться. или серый просто не умел определять по ним время. он не помнил. он вообще мало помнил в последнее время.  холодная вода помогла хоть немного прийти в себя, и серый хотел по привычке посмотреть в зеркало, но в голубой плитке никого не появилось. он оперся на подоконник и попытался рассмотреть себя в оконном отражении. вместо глаз у него были редкие уличные фонари, все тело причудливо перемешивалось с ветвями деревьев, и ничего — ничего — не было видно. серый вытянул перед собой ладонь и повертел немного, рассматривая пальцы.  вот и все. он уже начал забывать как он выглядит.  может быть, еще немного, и он исчезнет, и это будет даже хорошо, потому что марго больше не придется звонить в больницу, а там они, может, решат, что никакого серого вообще не было.  у тебя останется парочка моих вещей, но ты можешь придумать, что это твои. убеждать себя в таком довольно просто, уж поверь мне. легко убедить себя, что кого-то не существует.  серый закусил щеку, стараясь глубоко дышать. он уже давно уяснил, что в таких местах нельзя плакать даже когда думаешь, что ты один, потому что у стен есть уши, у медсестер — крысы среди пациентов, а у тебя — только прогресс в лечении. ну, должен быть. каждый нервный срыв отдаляет выписку еще на неделю. хотя — серый запрокинул голову, но слезы все равно потекли — куда ему, блять, возвращаться?   это просто пиздец, ты меня реально никогда не простишь. какая нахуй разница, что я и сам думал, что в этом нет ничего серьезного, если по итогу все оказалось так серьезно, что ты, видимо, вызвал мне скорую, потому что как я еще мог здесь оказаться. однажды мы пережили полгода, в которые я не мог встать с кровати, и ты чуть ли не за руку отвел меня к частному психиатру, а мне было тяжело даже говорить. я помню, как засыпал, пытаясь спрятаться где-то между одеялом и тобой, как говорил спасибо тебе, и ты улыбался — все нормально, станет легче.  ага блять. стало.  тогда я хотя бы мог сказать, что у меня депрессия, потому что депрессия теперь у каждого третьего, и мы разбирались, имея на руках это знание. а еще мы чуть не расстались, потому что ты хотел пойти куда-то с вадиком, а я, видимо, хотел, чтобы мы с тобой всегда были вместе, ведь оставаться с самим собой было невыносимо.  таблетки начали работать, мы долго говорили, ты лежал у меня на плече, а я думал, что я идиот, который требует слишком многого. ты улыбнулся — бля, ну бывает. я люблю тебя, но пиздец сложно оставаться фул тайм с человеком, которому всегда плохо, и я рассмеялся — знаю, мне с самим собой тоже жить было не очень прикольно.  кажется, мы решили, что я говорю, когда мне становится плохо, чтобы не затягивать это до состояния, в котором мне сложно даже поесть.  я сказал, что пью таблетки, что это тревога и что это скоро пройдет.  я тебя наебал.  я сказал, что сам справлюсь, когда ты предложил сходить в дурку, хотя в тот момент таблетки уже исчезли из квартиры, но мне казалось, что ты считаешь меня слабым, а я не такой, я ведь теперь не боюсь выйти из дома, я просто шарахаюсь, когда меня кто-то зовет, а рядом никого нет.  теперь, проспав около недели, серый отчетливо понимал, что он злился, ведь серый говорил, что справляется, а потом либо приходил пьяный, либо просыпался в холодном поту, и он так смотрел — смотрел, как будто серый уже должен был знать, что он хочет сказать, но он не говорит, потому что — тоже — знает ответ.  серый прижался виском к холодному стеклу, тихо всхлипнув. какой же ты, сережа, пиздатый, как же ты охуенно со всем справляешься, вот тебе в награду пару месяцев в дурдоме за то, что отказывался признавать очевидное.  — вот ты где.  серый вздрогнул и быстро провел ладонью по лицу, пытаясь — в очередной раз — не выдать себя. саня подошел ближе и сел на подоконник, постукивая по нему пальцами.  — поссать нельзя? — бросил серый, холодно окидывая его взглядом.  — да можно, — саня пожал плечами, уперевшись затылком в стекло. — знаешь, что в этом всем самое хуевое? мы даже не можем написать отказ. нас же записывают в опасных либо для себя, либо для общества, а с этим только ждать пока добрый дядя или тетя доктор над тобой сжалится.  — уверен? — пытался. — саня грустно усмехнулся. — сказали да-да, пишите, а потом дозировку колес подняли так, что меня рубило весь день.  — а ты давно здесь? — третья неделя.  серый сочувственно улыбнулся — хуево тебе, наверное. я, видимо, пока что счастливчик, потому что первую неделю провел в невменяемом состоянии, но и мне начали понижать дозировку, а значит скоро захочется лезть на стену. ограничение свободы на самом деле нихуя духовно не освобождает. они всегда говорят — надо полежать, это как санаторий, никаких триггеров, но они умалчивают, что главный триггер — это ты сам. ты сам, которому никто не поможет.  пей таблетки, от которых становится хуже, улыбайся и говори, что все хорошо.  — ты своим не звонил?  серый покачал головой.  — не хочу ни с кем говорить.  — и не надо. — саня пожал плечами. — отказ от действия — это ведь тоже действие.  серый грустно усмехнулся. тоже действие  и правда. 

***

— самое смешное, что в каждой дурке есть пианино и оно всегда расстроенно. — протянул серый, проходя мимо столовой.  — олицетворение нашего бытия. — хмыкнул саня. — а ты раньше лежал? на ужин давали нечто, что напоминало клей с блевотным запахом, в этом нечто застывала ложка, но это называли макаронами с печенью. серый решил, что жрать это — себе дороже, так что давился четырьмя кусками хлеба и очередным соленым чаем. в какой-то момент саня толкнул его плечом и скосил глаза на край стола — егор с перевязанной левой рукой и, очевидно, суицидальными мыслями выдавливал в нечто клубничный джем из передачек, говоря кому-то, что по-другому это жрать невозможно, и серый тихо фыркнул, краем глаза видя, как гасится саня.  — может, кто-то здесь и не зря. — тихо протянул он, покачиваясь на стуле, и серый непроизвольно улыбнулся.  они ходили из одного конца коридора в другой в ожидании приема таблеток. на четвертый день вполне осознанного пребывания в палате серый начал чувствовать, что у него от бездействия сводит судорогами конечности, а от необходимости спать просто чтобы пропустить день — болеть голова. он сел в коридоре после ужина (и после того как показал карманы медсестре, следящей, чтобы из столовой не вынесли хлеб) — саня подошел и кивнул куда-то вдаль — пройдемся? серый кивнул в ответ — делать все равно было нечего.  от одной стены коридора до другой — около ста шагов. за день надо находить хотя бы десять тысяч. в идеале — двадцать.  — пять лет назад.  — суицидник? — да не. — серый усмехнулся, зачесывая волосы назад — блять, надо попросить на посту резинку, это уже невозможно. — голоса, галлюцинации… как сейчас, короче.  — бля, прикольно. — саня оперся плечом на стену в конце коридора, где почти не ходили люди и то только потому, что туалет еще был закрыт. — нет, в смысле… всегда было интересно что голоса говорят. типа прыгни с крыши? убей их всех? серый встал рядом, изучая крапинки на линолеуме. в психушках был всего один плюс — ты мог говорить, и никто бы тебя не осудил, потому что все понимали как это — потихоньку сходить с ума. все понимали, что иногда ты не можешь встать с кровати, все понимали это желание всадить себе нож в бедро, этот страх выйти на улицу и навязчивые мысли, от которых трясутся руки и не получается концентрироваться дольше трех секунд.  — иногда было, но это уже крайняя стадия. обычно он говорил, что я не на своем месте, что вокруг меня не те люди, что только он меня понимает. было чувство, что мне нужно уехать.  саня внимательно смотрел на него, так внимательно, что серый почувствовал жжение между лопаток — совсем как когда идешь по улице, ускоряешь шаг, оборачиваешься, но там никого нет. сразу захотелось напиться. так, чтобы вообще ничего не чувствовать. — но ты не уехал. — он не спрашивал, скорее утверждал то, что они оба знают, потому что серый с питерской пропиской оказался в питерской дурке, а не где-то еще.  — я и не хотел уезжать. — холодно протянул серый.  — не хотел или не успел? — саня весело толкнул его плечом, но серый не пошевелился.  картинки пятнами выплывали в сознании, фрагменты дня, отрывки ночи, синие огни скорой помощи, рюкзак и сообщение «я увольняюсь», чужие руки на запястьях, тяжелое, отрывистое дыхание, крики, тень в коридоре, голоса, голоса, голоса… я собирал вещи.  в тот день я — он — тебя бросил.  и теперь мне точно некуда возвращаться. 

***

— извини. — саня сел на свою кровать, загораживая перед глазами серого стену.  серый сморгнул слезы и покачал головой — ничего страшного, ты не знал. понимаю, тупая шутка. в конце концов — я ведь тоже об этом не знал. я об этом не помнил.  может, поэтому в больницу звонила только марго? потому что тебя уже не было? уже не так важно кто вызвал скорую, важно — поверил ты мне или нет. да, это говорил не совсем я, но я знаю каким убедительным может быть этот голос. я знаю, потому что пять лет назад вызывал в квартиру ментов, чтобы они спасли меня от этой ебучей слежки, а они передали меня дальше — и я три месяца лежал, смотря в стену. так же, как и сейчас.  как же просто было это забыть.  я ведь даже не подумал, что это может быть важно, когда мы начали встречаться. ну типа да, лежал в дурке, прикольная история, но мы никогда по-настоящему об этом не говорили, потому что мне казалось, что это в прошлом. и когда осенью я пошел к психиатру, потому что снова, еще понемногу, начинал слышать всякое — я думал, это можно пережить, я не думал, что это реальное обострение.  я начинал медленно съезжать башкой, я много пил, с каждым днем голоса становились все громче, настолько, что в какой-то момент я перестал об этом рассказывать. ты говорил, что мне не подходят таблетки, я говорил, что все в норме, ты злился, я завалил ебальник, чтобы не слышать между строк это «тебе даже колеса выписали, а ты все равно не справляешься», но ты никогда не имел этого в виду.  ты просто как обычно был прав.  стоило раньше сходить в дурку, пока дурка не пришла ко мне сама.  сука, просто пиздец.  — все норм. — серый попытался улыбнуться и сел на кровати — саня теперь был напротив. — пробелы в памяти восполняю.  — бывает. — саня улыбнулся в ответ и забрался на свою кровать с ногами. — я тут тоже первую неделю охуевал.  — я только во вторую начал, ты выиграл. — серый усмехнулся. — а ты тут из-за чего? — суицид. — саня вытянул вперед левую руку, и серый вдруг понял, что раньше не обращал на это внимания. не замечал глубокие бордовые шрамы от запястья до сгиба локтя. — но это еще не все! я решил, что хочу перед смертью попробовать вообще все, так что сначала я расхуярил себе руку, потом запил где-то сорок таблеток кветиапина водкой и поперся на балкон. у меня там была петля, причем так, чтобы я повесился как бы на улице, считай почти спрыгнул, но не долетел. как видишь, до петли не дошел, вырубило раньше.  — пиздец. — серый удивленно смотрел на него — бля, какой же пиздец. до такого не додумался бы не то что он сам, даже голос в его голове — а он предлагал очень много странных идей.  — да ладно. — саня весело улыбнулся. — это же, считай, акт искусства. было бы эпичнее, если бы я все-таки умер, но выжить с такими планами — тоже заебись! — странные у тебя понятия об искусстве.  — я просто думаю, что искусство не может быть плохим. — саня пожал плечами. — неумелым — окей, но это же в любом случае акт мысли и эмоции. ценность нихуя не в идеальности результата.  — и какую мысль ты пытался донести? саня склонил голову, растянув губы в довольной улыбке, и черный крест на его шее снова причудливо изогнулся.  —  в мире слишком много охуенных смертей, чтобы умереть всего один раз. 

***

серому казалось, что он уже умер. на море начинало светать, и редкие чайки вспарывали желтоватую линию горизонта своими белыми боками, лениво качаясь на воздушных потоках. почему-то здесь появились чайки. это случилось после таблеток, но вряд ли они на что-то влияли. они — маленькие, синие — были всего лишь частью необъятного моря.  на песке несколько секунд назад еще были ребристые следы белых конверсов, но и они исчезли, как только откатилась волна, и море запустило свой забег заново. здесь все было циклично и неизменно. здесь все было — вечным.  серый поднял с колен голову и всмотрелся в бесконечный горизонт. когда-то давно, когда он жил другой, детской жизнью, от которой в нем почти ничего не осталось, он боялся, когда на этой полоске между морем и небом появлялись одинокие корабли. они были похожи на призраков, были похожи на предвестников бури, после которой точно случится что-то плохое.  через много лет серый прочитал «комнату вагинова», в которой артем возвращался домой и отменял все планы, если видел на улице мертвого ворона — серый в детстве не хотел идти в школу, если видел одинокий корабль.  может поэтому он чаще смотрел на небо.  — сколько лет мы не виделись?  серый пожал плечами. хотелось повернуться, но он понимал, что это не нужно — он и так знал все, что требовалось. это просто нельзя было оформить словами, но он это чувствовал.  — помнишь, мы в детстве ходили здесь и искали ракушки?  серый плохо помнил свое детство, но в детстве у него было свое море. он часто выбирался через дыру в заборе и шел один по песку, постоянно оглядываясь, чтобы его не заметили и не поймали. потом в его кроссовках было так много песка, что вытряхнуть его было невозможно, его ругали, потому что он принес в дом — дом? — мусор, ругали, потому что он снова сбежал, и целую неделю серый не выходил из комнаты, которая закрывалась на ключ. у него были только тетрадки с домашними заданиями, ручка и два карандаша — черный и красный. он рисовал на последних страницах тетради, и ему за это ставили двойки.  через неделю серый снова возвращался на море.  в самом-самом детстве мама без лица держала его на руках и говорила — смотри, это чайка! хочешь, мы покормим ее? мама кидала хлеб в сторону моря, и толстая чайка круто пикировала, подхватывая его у самой воды.  — в детстве я любил наблюдать за чайками. — наконец сказал серый, смотря, как грозная, большая птица странно легко плывет по синему небу.  он рассмеялся и тоже поднял голову — теперь они оба были на шаг дальше от моря, и на шаг ближе друг к другу. поднял руку — серый почему-то знал, что на нем черный пиджак на простую белую футболку, на нем белые стоптанные конверсы, на нем широкие брюки, но перед ними были чайки, а значит остальное не было важным.  — может, и я когда-то ей был? и чайка, взмахнув крыльями, спикировала ему на плечо. 

***

серый понял, почему саня так ненавидел выходные. в них не происходило совсем ничего. серый открыл глаза посреди субботы — вот и у него прошло где-то четырнадцать дней. он не знал, когда здесь оказался — и, наверное, не хотел знать. он специально не подходил к меню, на котором — и только на котором — писали даты. не имело значения, что будет на завтрак — все равно говно; не имеет значения какой сегодня день — он все равно в психиатрическом лимбе.  в будние дни время хотя бы разграничивалось обходом — но на субботу не было запланировано ничего. с утра саня кинул ему на кровать «снафф» чака паланика — такой потрепаный, что, казалось, он тоже участвовал в съемках этого порно на тысячу человек. — держи, успел выцепить. — саня довольно улыбнулся. — за ним тут все отделение гоняется, хоть что-то новое среди донцовой и русской классики.  — ты читал? — серый сел на кровати, вертя в руках книгу.  — ага. — саня упал на свою кровать, заложил руки под голову и уставился в потолок. — ниче не могу сказать, базовый чак паланик. «бойцовский клуб» был попизже, там еще и рассказчик точно гей. а тут — бедные дрочеры очень хотят трахнуть одну телку, какая трагедия.  серый незаметно для себя сжал корешок и так помотанной жизнью тоненькой книжки. серому захотелось спросить — нравится ли тебе чак паланик? почему тебе нравится «бойцовский клуб»? потому же, почему «мне нравится тайлер»?  чувствуешь ли ты что-то похожее? это была вечная игра в русскую рулетку, от которой постоянно замирало сердце и слова, вертящиеся на языке, казались ужасно тяжелыми. серый выиграл в нее всего один раз — когда три года назад зашел в табачку у метро, и увидел там парня, который от скуки сортировал жижи на полке по цветам и слушал русский рок. раньше он всегда знакомился с людьми в каком-нибудь тиндере — и там не нужно было ничего выяснять, нужно было лишь ориентироваться на описание, потом скидывать марго на оценку очередной дикпик и жаловаться, что хотел на свидание.  почему-то казалось, что саня мог бы его понять, но серый больше не мог об этом рассказывать. может, у него больше не было этого парня из табачки рядом с метро.  а значит это все не имело, блять, смысла. еще хуже было в выходные, после которых тебя должны были перевести в другую палату. серый ненавидел ждать, а ждать в пространстве одного неизменного коридора — еще больше.  — как вы? — фиолетовый блокнотик замаячил перед глазами в пятницу утром, и серый уже привычно за секунду устал от слов. — нет галлюцинаций? — нет. — серый лениво пожал плечами, подперев щеку ладонью. мы ведь оба с вами знаем, что вся суть — в первых днях, когда вы выводите меня из острого состояния, а дальше я просто лежу, смотрю в стену и довожу себя самостоятельно, без всяких голосов, потому что меня убивает бездействие.  — думаю, в понедельник переведем вас в шестую палату. маргарита все еще очень настойчиво интересуется как вы. — она мягко улыбнулась, но серый ей не верил, серый никому не верил, когда ему не давали выйти на улицу. — не хотите позвонить? — нет. — снова повторил серый, чувствуя, как сбоку на него смотрит саня, уже готовящий разговор на тему «да нахуй мы вообще тут лежим, тут нет даже, я хуй знает, психолога».  — подойдите на пост, если захотите. — она черканула что-то в свой блокнотик. — звонки обычно перед ужином, я скажу, чтобы вам, если что, разрешили. вы ведь помните номер? серый кивнул — ясен хуй, он помнил номер марго. он слишком долго считал ее почти что сестрой, чтобы не запомнить жалкие десять цифр, не считая восьмерки в начале, но он не хотел с ней разговаривать. он не хотел знать ничего о том, что происходит снаружи.  если я все испортил, то я сойду с ума в этих четырех стенах и коридоре, я здесь останусь навечно. будет лучше, если я узнаю об этом где-то в теперь несуществуем городе. там я хотя бы смогу напиться. всего один раз. чтобы пережить первый приступ обжигающей боли.  и — не более.  много ли мужиков в санкт-петербурге. хотя таких, как ты, я больше не видел, а я искал их даже в москве, когда мне было всего девятнадцать.  ни один из них не умел играть на гитаре.  — разумовский! — серый раздраженно оторвался от книжки про несчастных дрочил — тривиально, но хотя бы поэнергичней, чем достоевский, от которого хотелось спать. его звали из коридора, и он сначала подумал, что ему показалось, но позвали еще раз.  — че им надо-то? — серый с трудом сел, зачесывая волосы назад. в выходные было еще сложнее двигаться. в выходные воздух был похож на желе, в котором они бродили, как сонные мухи, они натыкались на стены, они здоровались невпопад, и бесконечно хотели спать, но не могли, потому что уже проспали больше месячной нормы.  — передачки? — саня как-то грустно посмотрел на него. — я думал, к тебе не придут.  серый тоже так думал. серый хотел, чтобы его, по всем правилам дурки, оставили, блять, в покое.  серый уже ничего не хотел.  он вернулся, держа в руках книгу и две сложенные пополам бумажки с его фамилией, написанной — боже, блять — двумя разными почерками. он знал эту книгу, потому что сам дарил ее марго — «конец света» мураками внутри должен был быть исчерчен пометками его же рукой, еще не такой трясущейся, еще живой. эту книгу сколько-то лет назад читал совсем другой человек, и она это знала.  она сделала это специально.  серый снова посмотрел на две записки, боясь к ним прикоснуться — округлые, чуть скачущие буквы; резкие штрихи черной ручки, собранные в что-то среднее между печатными и прописными. ты был здесь.  всего несколько дверей помешало мне увидеть тебя, помешало сказать, что я виноват, помешало объяснить как я себя чувствовал, даже если бы ты не понял.  серый подошел к окну, но на улице, очевидно, никого не было.  было бы здорово, если бы галлюцинации вернулись прямо сейчас.  серый оперся ладонями на подоконник, выдохнул, и резко развернулся в сторону поста, чтобы не дать себе передумать.  ему нужно было с ними поговорить. 

***

— але, — лениво протянула марго, и даже сквозь уебищную связь кнопочного телефона серый с легкостью представлял как она сейчас сидит дома и ставит на паузу сериал, чтобы ответить на звонок.  медсестра на посту внимательно следила за ним, почти не моргая. серый знал, что она слушает. он с трудом представлял слышно ли ей все, что говорит марго, но его ей слышно прекрасно — и она обязательно передаст разговор лечащему врачу.  особенно если серый решит рассказать как тут плохо.  — испугалась? — разумовский! — тут же вскрикнула она, и она точно резко села на кровати, блять, как же просто думать, что человек сидит рядом, и почти видеть, если знаешь его так долго. — ты прочитал мою записку?  — нет. — тихо выдохнул серый. — просто решил позвонить. как ты? — да нормально. за тебя, придурка, переживаю, а так все хорошо.  — как… — серый прикрыл глаза, пытаясь вытеснить из сознания взгляд, сверлящий плечо, пытаясь представить, что они здесь одни. — как олег? — бля, ну он охуел. — хмыкнула марго. — но ты не переживай, мы с ним выпили пару раз, я объяснила, что так выглядит острый психоз, все нормально. не загоняйся, ладно? бывает, никто не знал, что все будет так.  серый хотел сказать — я знал. я знал, что это может случиться, но я думал, что, как обычно, со всем справляюсь.  или это всего лишь эффект послезнания.  — спасибо. — он с трудом выдохнул, чувствуя подкатывающий к горлу ком.  — тебе там хоть помогают? — мягко, почти невзначай поинтересовалась марго. — если хочешь, я могу допиздеться, на дневной тебя переведем.  — кто тебе даст. — серый устало улыбнулся, безотчетно обнимая себя свободной рукой.  — милый мой, — весело бросила она. — на третьем курсе я склеила свою научную руководительницу, потому что мне было лень писать курсач. я наебала мгу, ты думаешь я не наебу какое-то пнд? серый тихо рассмеялся — блять, было. они познакомились с марго в таком далеком десятом классе первого сентября, когда физмат загнали в кабинет и начали рассаживать по партам. серый готовил внутри себя возмущение, пока еще не сформулированное, но с лейтмотивом «мы почти взрослые люди, мы имеем право садиться как захотим, этого нет в правилах школы», потому что его, метр восемьдесят, обязательно бы посадили за последнюю парту с какой-нибудь душной и тупой девчонкой, которую в физмат заставила пойти мама, и она бы строила ему глазки, и просила помочь с алгеброй, и обязательно бы залетела к середине года, и на последней парте его ждало кое-что еще хуже.  у девчонки был осветленный, медленно отрастающий ежик волос, пачка сигарет в кармане, парочка партаков на ногах (показывала, пока сидели на русском языке), и в физмат она пошла сама. серый потом думал, что легко мог бы в нее влюбиться, в это умение чувствовать и замечать, в это доверие, в ее любовь. они пили пиво на гаражах, и марго смеялась — блять, я бы встречалась с девушкой, похожей на тебя, как думаешь, если я отращу волосы, я перестану привлекать девчонок, которым на самом деле нужен парень, а еще лучше папа? когда они вместе начали отращивать волосы, это был их первый договор единения.  — ты мне только ответь на один вопрос, — вдруг тихо сказала марго. — ты нормально себя чувствуешь? может еще недельку, а там на дневной? серый уставился в особо яркую точку на линолеуме под ногами. четыре стены слишком сильно его выматывали, но он не знал, что с ним будет снаружи. и судя по вопросу марго — она это понимала. она это понимала, потому что олегу будут нужны ответы, потому что олегу будешь нужен ты, способный поговорить, а ты, очевидно, не сможешь, и мы оба это понимаем.  мы знаем, что здесь не лечат, но я ведь здесь и не за этим.  я здесь только для того, чтобы признать, что мне была нужна помощь.  серый разглядывал два лежащих перед ним на одеяле листка бумаги. пора было готовиться потихоньку возвращаться обратно. он начал забывать, что существуют чужие голоса, он с трудом представлял как теперь выглядит город и есть ли город вообще, он забывал людей, а забыть людей — это почти потерять себя, это почти как бояться выйти из дома, а потом вызывать на квартиру ментов, это почти как сойти с ума.  ему нельзя было снова сойти с ума.  «прием, как читаемо? какой кошмар, я разучилась писать от руки, надеюсь, ты хоть что-то поймешь… я просто не понимаю, как ты умудрился лечь в психушку именно в тот момент, когда у «дайте танк!» вышел новый альбом! мне пришлось плакать в одиночестве ночью на кухне! а еще одна песня напомнила мне о тебе, так что цитирую — ‘мужчинам свойственно делать вид, как будто у них ничего не болит, ведь самых сильных и смелых самых мужчин пугает больничный запах’))))  сказали, что тебе можно передавать книжки, так что я порылась у себя на полках и нашла самое жизнеутверждающее, что могла. ладно, на самом деле, я вспомнила, что тебе раньше нравился «конец света», решила, что ты захочешь перечитать.  вообще меня сегодня хотели вызвать на работу, потому что у них там опять все полетело, но я сказала, что у меня жених в больнице, и скинула расписание посещений. не знаю, что их там больше шокировало — что у меня есть жених или что на скрине было видно, что это пнд. но, надеюсь, ко мне теперь перестанет подкатывать каждый третий, я держалась как могла, чтобы не говорить про тебя, стали бы спрашивать когда свадьба)))) а так все нормально, правда мы с олегом жестко по тебе скучаем, без тебя вокруг как-то пусто, уже мечтаю, как мы приедем забирать тебя. а, и еще. разумовский, позвони мне! люблю тебя.» серый чувствовал, что у него по щекам текут слезы, и радовался, что почти вся палата, не считая только поступивших и не особо вменяемых, ушла смотреть телик. он оглянулся на соседнюю кровать, но сани тоже не было. саню вообще не было видно после тихого часа, и серый в глубине души был этому рад.  он бы спросил что случилось, а серый уже заебался рассказывать всем что случилось.  хотелось это просто почувствовать. 

***

чайка бродила между ними по песку, изредка встряхивая жесткими перьями. серый даже забыл, какие эти птицы огромные, серый привык видеть их далеко-далеко, маленькими точками, раскиданными по небу, но морская чайка — слишком тощая, может, потому что кроме них некому было ее покормить, а рыба не выживает в цикличном море — была ближе, чем вытянуть руку.  — ты меня бросил. — он протянул чайке кусочек хлеба, и та довольно щелкнула клювом. — мы были лучшими друзьями. мы мечтали, что однажды попадаем на настоящее море. помнишь? серый покачал головой, разглядывая чайку. она пошла ближе, чуть склонила голову — и легонько боднула клювом в колено.  — звучит как песня электрофореза.  он рассмеялся, откидываясь на песок.  — не знаю. ты слушал ее уже без меня.  серый не знал, можно ли так делать, но все равно почесал чайку по холке, и та чуть зажмурилась — серому показалась, что она улыбалась. 

***

— я хочу курить. — протянул саня, подложив руку под голову, и серого передернуло.  последние несколько лет курение ассоциировалось у него только с одним человеком. раньше он курил просто так, не видя в этом особого смысла, не считая ночей, когда напиваешься в баре и хочешь, чтобы размазало окончательно, а теперь они иногда целовались, и он смеялся — че, новая электронка? ему в ответ улыбались — я тебе спрятал твои любимые вкусы, забегай с утра.  он мог просто принести их домой, но в этом было что-то от ритуала — от воспоминания, в котором они еще не знакомы, в котором серый заходит в здание у метро за кофе и сигаретами, а там сидит он, и серый думает — бля, может начать курить? в смысле, не растягивать пачку сигарет на месяц, а нормально.  все мы в итоге умрем от рака — так лучше знать, что это будет рак легких.  все воскресенье серый читал достоевского, чтобы его отрубало, чтобы он спал сутки, чтобы не было мысли открыть сложенный пополам листок и узнать как он — это было что-то между страхом первого шага и замиранием сердца, когда идешь на свидание и надеешься, что в конце вы поцелуетесь. у него даже получилось негадолго забыть, но потом он собирал свои немногочисленные вещи, перебираясь в соседнюю палату как уже не особо опасный, и снова увидел свою фамилию наклоненным вправо почерком. убрал листок в достоевского. передумал. убрал в мураками, чтобы точно не проебать. и все утро думал.  — жиза. — протянул серый — и удивленно повернулся. ему показалось, что он слишком давно для коридорного отделения не видел саню, и больше того — не помнил, как его переводили в эту палату, но саня был здесь. — а ты где был вчера? — весь день в уно играли. хотел заставить играть на деньги после выписки, но не вышло, так что просто спиздил карточку. — саня покрутил в пальцах синий потрепанный переворот хода. — и вообще, ты спал вчера весь день, с тобой скучно было. а ща в первой палате сидел. слышал, как орали, чтобы все к себе вернулись? серый усмехнулся — зато мне пиздец как было весело.  — от кого записки-то? — саня перекатился на живот и подпер голову рукой, периодически покачивая ногами в воздухе.  — от друзей. — серый повел плечами, думая, говорить или нет. — ну, одна от типа невесты… — да ладно тебе. — лениво отмахнулся саня. — вторая от него? серый вздрогнул и удивленно поднял голову, рассматривая саню — хитрую улыбку, чуть спутанные синие волосы, черный крест на шее и подзажившие рубцы на левой руке. и, чуть подумав, кивнул.  по нему это всегда было понятно. как когда вы сидите в баре, марго уходит в туалет, и мимо тут же проходит типок, который оставляет на столе салфетку со своим номером. как когда ты недостаточно гетеросексуален, чтобы после «привет» сразу скинуть в чат хуй. как когда вы общаетесь, и ладно ты, все понятно — но он? сука так выглядят гетеро и оффники, которые пиздили серого в школе (марго смеется — что, прорабатываешь травму?), но ты иногда так смотришь, что мне начинает казаться, что я нихуя не придумал.  — почему он тебе нравится? — вдруг спросил саня, как-то устало посмотрев на него. — судя по виду, эта твоя невеста написала куда больше, чем он. сори, если вопрос тупой. просто реально интересно — как люди могут находить друг друга, а потом еще и как-то любить.  серый пожал плечами — я не знаю? нет, слушай, реально не знаю — мы просто почему-то начали общаться. он работал в табачке, он иногда играл со всякими говнаярями в «ионотеке», он иногда катался по городу как таксист, он иногда катался между москвой и питером как трансфер, он иногда соглашался на мутные темки своего лучшего друга типа «бля мужик мы сейчас набираем курилок и летим продавать их в турцию» — он занимался хуй пойми чем, и с ним почему-то было поговорить интересней, чем с девочкой, которая делала серому по утрам кофе. это было просто.  и это было весело.  они смеялись по утрам, перебрасываясь новостями, серый ненавидел дни, в которые он не работал, и он в какой-то момент улыбнулся — бля, дай телегу, я тебе график скину. там конечно могут быть подвижки пиздец, но кто-то же должен желать тебе доброго утра.  он нравился серому, потому что он был свободен. не в плане отношений, этого серый не знал и боялся спрашивать, чтобы не разочаровываться — но как-то внутренне. серый выебал марго все мозги как это сказать, чтобы не получилось «олег волков, трахни меня» (ого ты уже знаешь его фамилию?-он не поверил, что на фотке в паспорте я. свою тоже показывал, я запомнил.) — и когда собрался с силами, чтобы позвать хотя бы выпить пива — куда еще? мой бывший делал вид, что у нас с ним высокие отношения и дарил мне цветы, а потом женился на какой-то девчонке, которую знал полгода, нахуй высокие отношения, пошли выпьем — он просто сказал «давай». и, сука, спросил будут ли они целоваться — просто уточняю. побреюсь хоть. и серый рассмеялся — а ты как думаешь? он так посмотрел на него, что серый сразу понял, что пить пиво они будут у кого-нибудь дома, потому что настоящие высокие отношения — это разговоры на кухне.  с ним было легко говорить.  с ним было легко чувствовать.  он не боялся сказать «ты мне нравишься», он не боялся сказать «хочу тебя», и серый как-то поверил, что ему самому тоже может быть просто.  серый всего лишь не поверил, когда он сказал «у тебя проблемы» — а он всегда говорил то, что видел.  — я не знаю. — серый покачал головой, глядя на две записки, одну из которых он так и не прочитал. — мне просто с ним спокойно?  я просто чувствовал, что ему важен я, а не то, как я могу быть с ним рядом. это было такой странной сменой оптики после парочки бывших, которым серый был нужен только как акт поддержки, и серый выматывался, серый просил выслушать его — тоже, но ему снова и снова начинали рассказывать о себе, и серый думал — бля, тебе ведь не интересно. тебе нравится, что ты сам можешь — любить кого-то. тебе плевать, что кто-то может любить в ответ. ответное всегда становится неловким и неудобным.  серому нравилась равнозначность, в которой они существовали, серому нравилось, что он мог спросить «как ты?», и ты не боялся спрашивать в ответ. и когда серый так давно, что уже не помнились ни время, ни дата, впервые опустился перед ним на колени, он убрал ему прядь волос за ухо и поинтересовался, будто прочерчивал в своей голове границы — что я могу делать? есть что-то, что тебе…? серый улыбнулся — не знаю? делай че хочешь, если что, я скажу — серый почему-то знал, что сможет об этом сказать, что это приведет не к трагичному расстройству, а просто к «окей» (так и было).  он просто не придавал этому большого значения, не возводил отношения в какую-то недостижимую сакральность, они были почти как друзья, и серый даже как-то слишком расслабился.  ладно, это был всего лишь острый психоз. я решил, что это пройдет само, ты не заметил, что я на полном серьезе начинаю сходить с ума. бывает, переживем. в конце концов — ты ведь не мог залезть мне в голову. в конце концов — мы ведь все еще…? серый быстро развернул сложенный пополам листок, чтобы не передумать. интуитивно он вроде бы знал, что никто ни с кем не расстался — но это только добавляло страх что-то читать.  «топ пять вещей, которые ты пропустил: — у меня 5к часов в доте (че с ебалом??) — вадик придумал какую-то конченую авантюру с тачками, я уже не могу в соло вывозить этот гений — я всю ночь катал чела по всем стрипухам центра, это были лучшие чаевые в моей жизни — меня позвали играть на один из квартирников в «камчатку» (я согласился) — я не придумал пятую, так что просто скучаю (сука у меня когда-нибудь получится нарисовать сердечко которое не будет похоже на жопу или как)»  серый рассмеялся, притянув колени к груди — бля, ладно, мы точно не расстались, у нас, в общем-то, все даже неплохо, не считая момента, в котором тебе пришлось вызвать мне скорую, но это тоже решаемо. в депрессии было хуже. в депрессии ты орал, чтобы я от тебя отъебался, потому что это уже невозможно, я думал, что ты меня не любишь, я думал, что было бы лучше, если бы я умер, я думал — сука че я только не думал.  — что? — он поднял глаза на саню, так и продолжавшего смотреть то ли на него, то ли куда-то сквозь.  он покачал головой и как-то слишком неловко для себя взлохматил волосы.  — просто пытаюсь понять. 

***

— там карандаши выдали. — саня заглянул в палату, и серый оторвался от «конца света». в последний раз он рисовал — в детстве, когда заставляли ходить в художку? в изоляторе, потому что он был трудным ребенком, который постоянно сбегал? кажется, он рисовал марго ее портреты на уроках и иногда на парах — девочку с ежиком волос, девушку с высветленной карешкой, и она их до сих пор хранила где-то в коробке со всеми валентинками/подарками от бывших/билетами в кино и прочей ностальгической херней. почему-то серый большую часть времени чувствовал отвращение от одной мысли о рисовании — может, боялся увидеть результат.  в детстве учительница по математике, пролистнув тетрадь до конца и взглянув на рисунки, поставила в журнал пару двоек и сказала воспитательнице, что сомневается в его психическом здоровье — бля, ну, не зря.  серый повертел в руках красный карандаш, смотря на листок бумаги перед ним, пока саня срался на посту на тему «заточите мне карандаши». визуальная мысль перескакивала с одного на другое — я помню, как ты морщишься, как ты смеешься, я помню, что в детстве тебе сломали нос и он неправильно, но очень красиво сросся, я помню твои руки и как тебе идет серебро, но я не могу это все собрать. я знаю, что выйду и вспомню, но… трудно осознавать, что ты где-то есть и, может, сейчас орешь на вадика из-за доты, когда весь мир превратился в коридор, несколько палат и отделение психиатрической клиники.  серый на пробу черканул что-то в углу листка и вздохнул, подперев голову рукой. ладно, хоть что-то новое кроме чтения и сна. как там — ценность нихуя не в идеальности результата? может саня и прав.  — это он? — саня заглянул через плечо, вернувшись со стопкой карандашей. — выглядит, как ровные типы, которые меня в школе пиздили.  — я сначала тоже так подумал. — серый тихо рассмеялся. — ну ниче, вроде до сих пор никто никого не отпиздил.  даже когда я был в состоянии острого психоза и, очевидно, наговорил тебе такой хуйни, после которой обычно расстаются и с друзьями бросают короткое «ни слова про этого долбоеба», когда обсуждаете бывших. я все еще плохо помню что, но… я бы хотел, чтобы ты рассказал. я бы хотел это знать, я бы хотел сказать «бля, какой пиздец», я бы хотел извиниться и объяснить как это ощущается — когда ты чувствуешь, что тебе нужно уехать, что тебе нужно сбежать, что тебе нужно — всех — бросить.  иногда я забывал, что это происходит, потому что мы сидели рядом, ты играл с вадиком, и я знал, что могу уйти в другую комнату, чтобы не слушать, потому что у меня болела голова, но я не мог — в другой комнате тебя бы не существовало. сука, ты плохо на меня влияешь, ты знаешь об этом? я ведь думал, что ничего не страшно, потому что мы все еще вместе. в ванной я боялся смотреть в зеркало, но потом я вышел в одних трусах, потому что все домашние футболки были в комнате, ты улыбнулся — нихуя контент, мы целовались, и я ничего не слышал.  ты бы мог мне помочь — но меньше, чем нормально пить таблетки по расписанию.  в конце концов мы ведь всегда остаемся одни.  — почему к тебе никто не приходит? — серый отложил карандаш и опустил голову на руки, покосившись на саню. у того на листке происходил какой-то невообразимо эмоциональный пиздец, а еще он в уголке написал «хуй!», и даже пару раз подчеркнул. кажется, саня не умел рисовать, но ему это не особо мешало. серый вгляделся в галочки птиц на листке — кажется, он сам рисовал так в детстве. потом решил, что лучше учить анатомию.  — некому? — тот невозмутимо пожал плечами. — у меня, кажется, только один раз в жизни был настоящий друг — и то в детстве. знаешь, я никому так не доверял. и, главное, всегда был готов помочь, а меня тупо кинули через хуй, когда я оказался не нужен. с того момента я решил, что в одиночестве лучше. иногда пытался ему написать, узнать как он, но он, кажется, был не очень рад меня видеть. не знаю почему.  — звучит как будто ты фиксанулся. — протянул серый, загибая и разгибая уголок своего листка.  — может быть. а это плохо?  — кто ты без этого воспоминания?  саня грустно усмехнулся: — если бы я знал.  серый улыбнулся ему в ответ. не было ничего хуже этого одинокого знания, что никто не вернется обратно, но — кто-то же вызвал сане скорую, когда он умирал? хотя, может, это была всего лишь хозяйка квартиры. 

***

серый решил, что больше никогда в этой жизни не будет читать. он перечитал почти все, что смог найти в импровизированной библиотеке — даже донцову. ее он брал, когда уставал от чего-то умного — с ней было как-то успокаивающе легко, не нужно было думать и запоминать имена персонажей, все равно в последней главе расскажут весь сюжет, а до этого будут травить треды с вопросов мейл ру. серый почему-то был уверен, что донцовой нравится татьяна буланова.  серого выматывало радио в его голове. однажды после завтрака он остановился в коридоре, понимая, что в голове играет что-то из плейлиста, который олег обычно включает в машине. это не было заевшим треком, у которого ты запоминаешь текст.  ему как будто подключили наушники в оба полушария мозга, он слышал басы, он слышал голос.  серый улыбнулся — вся суть психушки была в том, чтобы заменить одни голоса в голове на другие. больше от этого не было никакой пользы.  перед сном у него начало сводить мышцы в судорогах, и это точно было из-за таблеток, но на обходе он через силу улыбался и говорил, что все хорошо — ему просто нужно было домой. он знал, что придется какое-то время ходить в дневной стационар, может быть даже в эту больницу, но там он хотя бы мог сказать, что ему не подходят колеса и не отправиться на добровольно-принудительное заключение еще на недельку.  иногда он просыпался по ночам, понимая, что больше не заснет — то ли из-за таблеток, то ли из-за того, что спал почти весь день, потому что чтение усыпляло. хорошо, что в больницах никогда до конца не пропадал свет. кажется, когда-то здесь давали ручки, а не только цветные карандаши. серый усмехнулся, когда увидел в книге подчеркнутое кем-то с очень дрожащими руками — «бухгалтер заметил, что сумасшедшие друг с другом почти не разговаривают. им некогда разговаривать. они думают. они думают все время. у них множество мыслей, надо что-то вспомнить, вспомнить самое главное, от чего зависит счастье. а мысли разваливаются, и самое главное, вильнув хвостиком, исчезает. и снова надо все обдумать, понять, наконец, что же случилось, почему стало все плохо, когда раньше все было хорошо.» кажется, до этого было что-то про то, что в психушках тепло и хотя бы кормят, но никто не говорил, что кормят хуёво — что таблетками, что на завтрак.  серый перевернул страницу. кажется, в первой палате было несколько человек, которых привезли сюда больше полугода назад, и серый боялся их больше, чем парня, которого привезли ночью и привязывали к кровати — сбежалось смотреть все отделение. в них было что-то странное и пустое, безжизненные глаза и мягкая походка, смирение с этим этапом жизни и нежелание выбираться обратно.  они всего лишь повторно сошли с ума.  человека вообще легко убедить, что он сумасшедший, если поместить его в нужные условия.  — не спишь? — сонно протянул саня с соседней кровати.  — пытаюсь заснуть. — усмехнулся серый, кивнув на книгу.  — таблетки заебали. — он зевнул, подперев голову рукой. — ниче, пережить выходные и, может, выпишут, а то больно дохуя мы тут чалимся. хочу домой и пива.  серый устало кивнул и притянул колени к груди, опуская на них подбородок. ему даже не хотелось домой — ему хотелось, чтобы перестало быть холодно. тонкие пыльные одеяла не согревали, серый по утрам стабильно просыпался от боли в горле и пытался накрыться как-нибудь так, чтобы начать чувствовать пальцы на ногах. за вторым одеялом на пост он никогда не успевал — сидел в палате, пытаясь абстрагироваться от этого монотонного бытия.  дома, во-первых, было нормальное одеяло, а во-вторых — он.  хорошо, серый хотел домой.  — мне кажется, тебя после выходных выпишут. — саня сел на кровати, убирая с лица волосы.  серый пожал плечами — может быть. а может и нет, но в таких местах лучше вообще ничего не загадывать, чтобы лишний раз не разочаровываться. марго вроде бы обещала — но ее могли не послушать. серый мог выглядеть в глазах врачей очередным шизом — они тоже не могли залезть ему в голову и узнать как он себя чувствует, но они, в отличие от олега, и не пытались.  серый, наверное, даже был этому рад.  — а про меня хуй знает. — протянул саня. — меня же особо некому забирать.  серый почти сказал «я тебя заберу» — но почему-то сдержался. 

***

они шли по берегу. когда-то давно у серого мерзли ноги, когда он ходил вот так, но он все равно разувался и шел по остывающему осеннему песку. серому нужно было чувствовать землю, знать, что он не просто морская фигура — что он может двигаться вдаль и ощущать это. теперь всегда теплый песок мягко пружинил под ступнями, и иногда волны накатывали совсем близко.  он тоже снял кеды, и теперь белые конверсы маячили у него в руках, мотая шнурками из стороны в сторону — совсем как тряпичные, безвольные куклы. в детстве серый хотел, чтобы у него были такие.  когда он вырос, он понял, что конверсы нихуя не удобные, когда уже успел поносить вансы и джорданы.  — неужели так легко было от меня отказаться? серый опустил голову, разглядывая песок. за ними семенила тощая чайка, то обгоняя их, то отставая, то отлетая обратно к воде, заметив в волнах что-то, похожее на рыбу, но все они знали, что это лишь цикличная пена. чайку здесь совсем никто не кормил.  — я не отказывался. я просто забыл. — но потом ты вспомнил. — обиженно протянул он.  — я испугался. — а я разозлился.  серый улыбнулся, прочертив ногой полосу на песке. кажется, я иногда это чувствовал. наверное, ты иногда меня чувствовал — тоже. мы просто не могли это соединить. иногда я чувствовал в необходимости уехать что-то уязвленно-испуганное, которое хотело, чтобы я — услышал, чтобы я вернулся туда, откуда все началось, чтобы я вспомнил кто я такой — но я больше не хотел ничего знать.  я не подумал, что должен показать, кто такой теперь ты.  — я понимаю. — серый поднял с песка маленький камешек. — ты умеешь пускать камни по воде? — научи. — он кинул конверсы на песок и протянул раскрытую ладонь.  серый вложил в его руку камень и взял за запястье, показывая, как правильно. он примерился, двинул запястьем несколько раз на пробу и кинул — камень запрыгал по вдруг застывшему морю.  раз два  три четыре пять все это время нам всего лишь нужно было вернуться обратно.

***

— вы никому не звонили? — фиолетовый блокнотик утра понедельника снова маячил перед глазами, и от него было тошно, но приятней, чем бесконечные сутки, в которых нечем заняться.  — а надо было? — серый почти заинтересованно посмотрел на нее — а я как это должен был сделать? на звонок я не записывался, читкод на посту я уже потратил. если вы там что-то сами с собой решили, было бы неплохо сообщить и мне тоже.  — заберу вас после обхода и все объясню.  серый усмехнулся, косясь на саню, который заинтересованно пялился на него. кажется, марго смогла наебать пнд. и, судя по этой скорости принятия решений, о которых не сообщается пациентам, — напиздела что-то такое, из-за чего забрать его нужно прямо сейчас и очень срочно.  выписка оказалась очень страшным словом — таким, которое ты готов представлять, но не готов чувствовать. от него замедленный поток мыслей вдруг разгонялся — что я должен сделать? даже не так — что я сделаю в первую очередь? тут хуёво кормят, тут холодно, но тут все понятно и стабильно, тебе не нужно ничего выбирать, кроме книг, но и их ограниченное количество, а значит это всего лишь иллюзия выбора.  можно будет надеть наушники? заказать еду? что мы будем делать? меня не было месяц — что такого я пропустил? ты расскажешь мне новости или я сам их увижу, когда включу телефон, а там будет десять тысяч непрочитанных сообщений?  при минимальном разбросе действий я знаю, чего я хочу — читать, чтобы скипнуть время, спать и выйти отсюда.  бля, я ведь не знаю чего я хочу.  я ведь теперь плохо понимаю кто я такой за пределами отделения.  — маргарита сказала, что сегодня она может быть не в городе, так что просит позвонить вашим друзьям, чтобы вас забрали. — она улыбнулась, протягивая телефон, и серый все понял. телефон был разбит с правого края — как будто полетал по стенам этого отделения. он уже начал забывать эти гениальные мувы марго.  она хотела, чтобы серый позвонил — ему. чтобы вспомнил, что ему есть куда возвращаться.  серый набирал цифры, пытаясь игнорировать эту странную дрожь в области солнечного сплетения, не думая, что она в области сердца. в звонках нет ничего страшного. я их никогда не боялся.  страшное только в мысли, что нужно кому-то звонить.  особенно тебе.  — слушаю. — и у серого сбилось дыхание. блять, я себя переоценил, я только и могу, что томно (тревожно) дышать в трубку, а мне пиздец как нужно услышать твой голос, и для этого я — должен что-то сказать? блять, что? извини за..? я еблан? я по тебе скучаю? — привет. — еб твою мать.  — про мать лишнее было. — в несуществующем городе несуществующий он несуществующие-насмешливо фыркнул, и если бы серый был таким же несуществующим, они бы уже перекидывались шутками про матерей, но серый, если и был, то в совершенно другом пространстве, и им нужно было как-то встретиться. — заберешь меня из дурки? — заберу. — он улыбался, и серому хотелось улыбаться тоже. — че как ты там?  — а как я могу быть в дурдоме? — серый улыбнулся — бля, я даже не думал, что так по тебе скучал. и, чуть помолчав, добавил, надеясь, что его лечащий врач подумает что угодно, кроме правды, потому что ему вдруг стало слишком важно сказать это сейчас, а не ждать пока они окажутся дома — ждать этого было так долго, когда уже узнал дату выписки.  — прости меня.  — слушай, я слишком пересрался, чтобы на тебя злиться. но прощаю. — наигранно весело протянул олег, и серый понял, что говорить они будут очень, очень долго. ты молчишь только потому, что я сейчас в дурке, и ты боишься, что мне станет хуже, но мне будет хуже, если ты сделаешь вид, что ничего не произошло.  — тогда увидимся? — конечно. — он рассмеялся, и серый неожиданно для себя выдохнул.  саня вопросительно посмотрел на него, когда он — улыбающийся — вернулся в палату, но серый только покачал головой. в месте, где все привыкли говорить только о сумасшествии, такое было не объяснить. 

***

серый попытался окинуть себя взглядом, насколько это было возможно при отсутствии зеркала — было странно видеть себя в своих джинсах, своей толстовке и своем пальто, в вещах, которые перед поступлением выбирал даже не он, а та часть его, которая хотела уехать. серый распустил волосы и натянул на запястье подобие резинки, сделанной из веревочки от медицинской маски — единственное, что у них было. это нужно было сохранить как — хаха — артефакт.  — надеюсь, больше никогда не увидимся. — медсестра улыбнулась — бля, серый ни разу не видел, чтобы она улыбалась. весь месяц она в свои смены бродила по коридору озлобленной тучей, к которой было страшно приближаться, потому что она тут же начинала орать, и выдавала таблетки с таким скорбным лицом — серый думал, она мечтает, чтобы всю эту очередь разом убило.  серый кивнул, думая, что так и не попрощался с саней — тот с самого утра неуловимо от него отдалялся, серому казалось, что он слышал его смех в кружке игроков в уно, но каждый раз его не было, и серый в итоге сдался. это все произошло слишком быстро — марго даже перестаралась в попытках вытащить его.  у серого было направление в дневной стационар, одна синяя таблетка на вечер, которую он решил не пить и завтра — бля, уже завтра я смогу сам доехать до здания, в котором со мной говорят и дают колеса, завтра я смогу сказать, что у меня коротит от них мыщцы и попросить поменять — нормально поговорить с врачом, и больше, не считая импровизированной резинки на запястье, у него ничего от психушки и не было.  слава богу.  единственное, что серый уяснил пять лет назад — это забывается очень быстро. несколько дней ты рассказываешь все истории, о которых услышал, несколько дней мир кажется слишком огромным, а потом эта огромность поглощает тебя — и ты уже не помнишь, что когда-то был заперт в нескольких комнатах без дверей.  ты все забываешь, когда единственная дверь открывается.  он сидел в коридоре, играя — точно играя — в дурака, поднял голову и улыбнулся — серый уже забыл, как он улыбается.  — привет. — тихо протянул серый, чувствуя, как его рука под пальто прижимает ближе, и он незаметно для всех касается губами виска, но серый знает, что это было специально, и — серый вдруг почувствовал себя дома.  — не могли на минуту позже выпустить, я косарь в дураке проебал. — олег насмешливо улыбнулся, а серый подумал — бля, как же я по тебе скучал. мы видимся всего несколько минут, а я уже не понимаю как мог забыть, что и ты, и марго существуете — и не помнить об этом целый месяц.  они вышли на улицу. серый остановился, глядя на небо — иногда, когда по вечерам открывали на проветривание окна, серый подходил к подоконнику, втягивал воздух и думал — так вот как пахнет город, в котором меня уже нет. машинами, наступлением весны и свободой.  так вот как пахнет город, в котором я появился.  тобой.  — ты как? — олег еле заметно скользнул пальцами по ладони серого, и тот улыбнулся.  — охуеваю. — и улыбнулся еще шире. — дай сигарету. я там дополнительно ебнулся без курения.  серый затянулся, думая, как это странно — курить. он точно знал, что медсестры курят в душевой, он иногда это отсекал, когда заходил помыть голову и чувствовал запах, от которого начинало сводить легкие.  выдохнул, повернулся к олегу — я обязательно тебя нарисую и вложу куда-нибудь, чтобы это было рядом. чтобы, если что, в больнице я мог про тебя помнить — без этого я ведь даже не смогу нарисовать тебя снова.  ты у меня получился совсем непохожим.  рисунок мне не хотелось поцеловать, а тебя — хочется.  память — всего лишь социальный конструкт. ведь мы сейчас курим на территории какого-то пнд, и я уже забываю, что я здесь лежал.  вокруг никого не было, так что серый взял его за руку и кивнул вперед — пошли? я хуй знает куда, веди, олег рассмеялся — да это пиздец, мы тут с марго потерялись, когда в первый раз к тебе приехали. тогда еще дождь только прошел, и она сказала, что больше никогда сюда не поедет, по этому говну идти себе дороже. серый улыбнулся, они делали шаг вдаль, они приближались к городу, который серый разучился узнавать, потому что у него был свой город — и он оттуда уехал. на самом деле он тоже всегда хотел уехать. хотя бы отсюда.  хорошо, если насовсем.  — давай съездим на море? — слова отскочили от точки между лопаток, и серый испуганно обернулся. на пороге отделения стоял саня — в растянутых на коленях спортивках и серой майке, держа в пальцах сигарету. он затянулся, не прекращая улыбаться.  синие волосы сани медленно становились рыжими. серый засунул руку в карман пальто — и нащупал там потрепанную карточку уно.