Песня последней встречи

— Я приглашаю тебя на бал. — выпаливает Курокава. А после стыдливо отводит глаза, заливаясь розовым румянцем. Тонкие пальцы механическим движением тянутся к предплечью, оттягивая кожу руки. Волнуется. — Ну так что, ты согласен? — не отнимая взгляда от земли, допытывается он. — Во сколько? — Завтра. В восемь вечера. Так ты придёшь? — Приду. — кивает Какуче, и не замечает, как Курокава стремительно покидает их место встречи. Зато в глаза бросается свернутое в квадрат письмо, волшебным образом оказавшееся в его руке. — До свидания, Ваше Высочество! — кричит вдогонку Хитто, зная, что принц его не услышит. И все равно кричит, бережливо сжимая в кулаке вверенный ему клочок бумаги. Остаток вечера и весь следущий день Какуче как на иголках в предвкушении предстоящего торжества. Плетется из угла в угол своей комнаты, словно пёс в загоне. Ему множество раз доводилось присутствовать на балах в качестве «третьего лица». Смотреть на сказочное действо со стороны, не принимая в нем участия. Ни разу. Но ему так нравилось наблюдать в щель меж парадных дверей за тем, как дамы в элегантных приталенных платьях вальсируют с кавалерами во фраках. Как заводят они всё новые знакомства, ведут светские беседы, сопровождаемые всеобъемлющей роскошью и изяществом; касания рук, влюбленный шёпот, тайные клятвы, закрепляемые сладким поцелуем. Все это вызывало в нем неподдельный восторг и восхищение. Грезя о предстоящем балу, Какуче сел на кровати, и извлёк из выдвинутого ящичка прикроватного столика то самое крохотное письмецо, оставленное ему Изаной накануне. Развернул, пробежавшись одноглазым взглядом по аккуратно выведенным каллиграфическим почерком строкам: «Возлагаю большие надежды на твое присутствие. Хочется верить, что ты благоразумен, и до сих пор не передумал. В ожидании скорой встречи на балу. Ваше преданное Высочество, Изана Курокава» Как и следовало ожидать, письмо изложено точно в духе его принца. Какуче улыбнулся. Взглянул ещё раз на бумагу. На него смотрели ровные ажурные буквы, в которых чувствовалась лёгкая рука Изаны. Какуче вдруг представил, как в один из поздних вечеров этой недели, принц сидел за своим письменным столом, в тайне ото всех старательно выводя каждую буковку этого письма. В темноте свеча проливала свет на его усердное, сосредоточенное лицо. Брови сошлись к переносице, на бронзовом лбу выступила пара капелек пота, то ли от духоты, скопившейся в комнате тяжёлым облаком, то ли от страха быть замеченным. В коридоре раздаются шаги, останавливающиеся чётко за дверью его комнаты. Душа Изаны уходит в пятки, рука с пером повисает в воздухе. Он отчётливо слышит стук собственного сердца в ушах, как у испуганного кролика. Юноша робко оглядывается на дверь, боясь пошевельнуться. За стеной с минуту слышатся перешептывания, а после, все стихает. Принц облегчённо выдыхает, доносит, наконец, руку до чернильницы, обмакивая в ней перо. Спешно обрывает последнюю строку, складывает лист вчетверо, пряча тот в подаренную ему родителями ещё в далёком детстве, облупившуюся с течением времени шкатулку под замок, ключ же весит себе на шею, и гасит свечу, впуская в опочивальню нетерпеливую ночь. Какуче мысленно воплощает картинку в жизнь, лёжа на кровати. И все же не понимает, если все действительно было так, как он себе представил, стоило ли Изане бояться быть замеченным? Что плохого в том, чтобы писать письмо, пусть даже и в столь поздний час? И писать не абы кому, а доверенному лицу! Своему другу! Хотя, это больше похоже не на письмо, а, скорее, записку. Но ведь она даже не любовная! Стало быть, чего здесь можно опасаться? Это ему не понятно. Так, ещё долго размышляя над этим, он и не вспомнил потом, как провалился в сон. ... Тем временем, пока Хитто беспечно спал и видел десятый сон, душевное равновесие Изаны грозились рухнуть. Стоя посередине своей комнаты, он следит за кружащими вокруг него служанками, примеряющими к его телу блузы самых диковинных раскрасок и фасонов, одна вычурнее другой. Кровь в жилах начинает закипать, руки сжимаются в кулаки. — Довольно. — от раздражения сводит зубы. — Пошли прочь. Хлопнув рядом испуганных глаз, служанки в мгновение ока покидают покои принца одна за другой. Устало вздохнув, Курокава оседает на банкетку, пряча лицо в потных ладонях. Взгляд навязчиво цепляется за стоящий в дальнем углу комнаты бюст какого-то прославленного греческого полководца. Юноша, заинтересованный предметом, поднимается, и подходит к изваянию, облокачиваясь на край гипсовой подставки. Рука осторожно дотрагивается до белого, чуть шершавого лика, очерчивая контуры глаз, скул, носа. Доходит до губ, замирая. Дыхание Изаны замирает вместе с ней. Он осторожно разворачивает скульптуру к себе, вглядывается в пустые глаза, спускаясь взглядом к губам. Вновь и вновь. Они так напоминают его губы. Манят дотронуться их. Разум туманится. Перед глазами дымкой возникает образ Какучо, пъянит и дурманит, спутывая мысли в тесный клубок. Тело бросает в жар. Курокава обхватывает, как ему кажется, лицо близкого друга, впиваясь пальцами в твердую кожу, ногтями оставляя на той маленькие полумесяцы. Тянется сухими губами к другим, желая хотя бы на мгновение их докоснуться, почувствовать, каково это, — целовать любимого человека. Не успев осуществить задуманное, одёргивает себя, сбрасывая нашедшее наваждение. Резкая колющая боль в сердце заставляет его схватиться за грудь, давясь гнусавой усмешкой. Ему нельзя его любить. Ведь мальчишка сам даже не подозревает, что Курокава Изана влюблен в него буквально с первой недели пребывания того в фамильном замке. Он даже не подозревает о том, что Курокава Изана каждую свою свободную минуту искал случайных встреч с ним, и находил, и каждая из них становилась совершенно неслучайной для него самого. Он даже не подозревает, что та самая веточка сирени, подаренная им принцу полгода назад во время конной прогулки до сих пор бережно хранится у него под подушкой в тканевом футлярчике, с которым он засыпает и просыпается каждый день. Он даже не подозревает о том, что Курокава Изана в каждом ищет его одного. Он даже не подозревает о том, что если бы Курокаве был предоставлен выбор; все, что он имеет, или Какуче Хитто, он, несомненно, выбрал бы второй. Он даже не подозревает о том, что Курокава Изана… любит. Его. Больше, чем кого-либо. До беспамятства, до потери пульса, до дрожи в коленках, до смерти и до самой гробовой доски. Потому что нет для него никого роднее и «дороже» этого дворового мальчишки со шрамом. Потому что он не видит никого кроме него, и видеть не хочет. Потому что он любит… Нелепо, безответно и обречённо. Бесконечный поток мыслей прерывает ритмичный стук в дверь, в котором принц узнает характерный почерк мачехи и бросает короткое: — Войдите. Дверь отворяется, в комнату с важным видом вплывает Карэн Курокава. — Тебе не мешало бы поторопиться, Изана. Не стоит заставлять гостей томиться в ожидании. — Ничего, подождут. Хорошо, что Вы решили заглянуть ко мне, я уже вот как несколько дней ищу встречи с Вами, а Вы все время куда-то убегаете. — наконец, оставив полководца в покое, юноша вполоборота разворачивается к женщине, сверкая хищным блеском сиреневых глаз. — П-правда? — Карэн пытается унять из ниоткуда взявшуюся дрожь в руках; медленно отступив к стене, нашаривает незанятой подолами ладонью дверную резьбу. — Постойте, матушка, куда же Вы так заторопились? — окликает ее Изана, и делает шаг навстречу. — Боитесь не поспеть к началу? Не бойтесь, успеете, не опоздаете. — заверяет, подходя почти вплотную. — Ведь бал не начнется без меня. Гости могут Вас подождать, в отличие от меня. Так куда же Вы опять стремитесь сбежать? Мы с Вами не закончили… Тело королевы сковывает праведный испуг — впервые она ощущает подобное при встрече с юным принцем. Кожей чувствует, как играют желваки на его скулах, ощущает холод и неподъёмную тяжесть проходящего сквозь взгляда. Поджав тонкие губы в полосу, женщина начинает мысленно молиться всем известным ей богам — лишь бы те отвели от нее этого дьявола. С толикой заинтересованности Изана какое-то время вглядывается в бледное лицо напротив, пытаясь понять, чем её так озадачили его слова. И, поняв, отходит в сторону с усмешкой на устах. — Поведайте мне, Карэн. Вы посылали двоих из своих людей следить за мной? — спрашивает ласково, не сводя с мачехи въедливого взора, от которого не укрывается того, как та нервно сглатывает ком в горле, зажимая рот рукой. — Молчите? — вздыхает. — Конечно, ведь, всегда страшно быть уличенным в своем проступке. Но, угрызений совести по прежнему не испытываете. — последние слова приходятся в адрес Карэн брезгливым плевком, размазывающим всю её напускную самоуверенность, с которой она направлялась в его комнату, надеясь застать своим визитом врасплох. — Зачем тогда ты об этом спрашиваешь, если без того все знаешь? — шипит Карэн, смотря волком. — Для чего? Нравится испытывать чужое терпение?! — Поверьте, нет. Я всего лишь хотел проверить, будете ли Вы со мной хоть раз честны, матушка. Что ж, увы. — равнодушно пожимает плечами юноша, направляясь к двери. Проходя мимо названной матери, он останавливается, говоря твердо вполголоса: — Сегодня на балу у нас ожидается особый гость. И я не принимаю возражений на этот счёт. — и, не дав ей шанса переварить им сказанное, выскальзывает в коридор.