Осознание

      Осознание окончания революции и спадения оков сурового режима Империи приходит медленно. Очень медленно. Люди еще неуверенно улыбаются друг другу и заводят беседы, совсем тихо и слабо звучат первые слова свободы, появляются нетвердые шаги в сторону самостоятельного выбора. Человек невероятно адаптивное существо, что служит плюсом. Но с привычками все куда труднее. Все привыкли к ограничениям, запретам, крови на руках, малости. Тяжело. Просто тяжело перекрывать шепот подсознания, что нужно запастись едой и водой, что есть выбор в одежде, что можно не бояться собственной тени.       В Сиянии те же трудности. Повстанцы, которые вели революцию долгие годы не могут расслабиться, не могут поверить. Все еще ходят напряженные и потерянные в этом огромном мире. Сейчас им не нужно сражаться, не нужно разработать планы, не нужно тренировать отряды ради будущего. Война уже ушла, сменилась на бумажную волокиту и напряженные дебаты на политической арене, сменились условия из открытых полей с пулеметом в руках на закрытие душные кабинеты и множество файлов с документами, сменился стиль из тихого и смертельного на громкий и уверенный. Они пытаются привыкнуть к этому. Но получается плохо. Только Райе, которая до этого существовала в П.Е.Р.С.И.К. удалось быстро осознать произошедшее.       Поэтому первые шаги в сторону принятия неосознанно делает Кейт.       Она покупает множество мелких вещей, в которых раньше себе отказывала. Ненужное барахло тянуло бы тяжким грузом на дно. В ее кабинете есть милая лампа, красивая подставка для телефона, яркая гирлянда со звёздами на стене и горшок с фикусом. Глупо, наверное, но ей нравится. Не голая стерильность обезличенного кабинета, а уют. И вещи. После восстания появилось такое понятие как стиль и разнообразие. Ей нравится как в шкафу на вешалках висит не десять униформ алгоритма, а различные цветные предметы гардероба. Белые, синие, желтые, розовые, коричневые, зеленые из тонкой, плотной, кружевной, полупрозрачной ткани.       И в какой-то момент приходит осознание, что вещей теперь много. И она может их надеть. Не смотреть, не рвать на лоскуты жгутов и повязок, не затыкать ей раны или пачкать в земле и порохе. И что она может ее сменить в любой момент. Просто пойти и переодеться. Вот настолько ее много. Даже не важно испачкалась она или нет, есть ли на ней следы порезов, дыр или пулевых. Это во время восстания им приходилось носить один комплект формы долгое время, потому что попросту не было возможности ее сменить. Но сейчас выбор есть. И возможность ему следовать.       Вторым осознает Калеб вместе с Раданом. Случайно совершенно и так просто.       Председатель тогда заходит в мастерскую Винса, куда сбежал на отдых Радан. Отпирает дверь, чтобы сразу же наткнуться на сгорбленную фигуру того над очередной железкой. Рабочий комбинезон измазан в пятнах масла, руки в мазуте, а волосы убраны под знакомую бандану с черепами. Радан всегда ее надевал, чтобы скрыть грязную голову. Даже просто помыться можно было не всегда, поэтому про полноценную помывку головы и говорить было нечего. На такую картину внутри вспыхивает раздражение. Верхушка власти, а ходит в бандане.       Поэтому Калеб быстро подходит ближе и сдергивает головной убор. Радан не молчит в ответ: – Эй! – дёргается тот, рефлекторно пытался прикрыть голову рукой. Да вот только больше грязи оставляет. Теперь помимо отросших рыжих корней и частично смывшимся синим к этому хаосу прибавляются жирные пятна мазута. Будто их тут и не хватало. – Голову помой, бестолочь. – Калеб раздраженно закатывает глаза, а после откидывает банду на дальний стол в углу мастерской. Чтобы не искушать кое-кого возможностью просто повязать ту обратно. – Но! – Радан сразу же пытается отстоять свое мнение. – Никаких но, Радан. У тебя теперь есть эта возможность, – устало вздыхает секретарь. Запала ругаться совершенно нет. И внезапно замирает. А ведь и в правду есть. Теперь нет нужды терпеть сутками зуд грязной кожи и чувствовать мерзкий привкус во рту. Они же могут просто пойти в ванную. Просидеть час, два, три, всю ночь. И не нужно будет бояться за отряд, не нужно быть всегда на готове, не нужно сторожить базу. Ничего не нужно. Они в безопасности, все закончилось. Это осознание бьёт внезапно и наотмашь. Судя по ответному удивлённому взгляду Радана тоже посетила такая же мысль. – Я пошел, – уже уходя он слышит в спину лишь одно тихое слово. – Спасибо...       С Кавински ситуация сложилась примерно такая же немногим позже.       Меценат тогда сидел над очередным учебным пособием, когда в кабинет зашёл Лололошка. Тот обвел скучающим взглядом помещение, а после уселся на стул для гостей, заняв планшетом и документами пустую половину стола. Это обычное явление в Штабе. Дейв периодически работает в кабинете каждого из руководителей Сияния. Тому спокойнее в присутствии близких, поэтому никто не возражает. Обычно тот молча сидит и корпит над своими документами с отчетами остаток рабочего дня, если нет совещаний или тренировок с утятами.       Но сейчас что-то идет не по плану: – Винс, – внезапно зовет Лололошка. – М? – меценат не отрывается от своей работы. Ему нужно успеть закончить эту главу сегодня кровь из носа, иначе они просрут все сроки сдачи. А этого им не надо. – Сколько дней этим бинтам? – комиссар кивает на чужую ладонь. Где-то с неделю назад Винс схватил рукой нож, которым хотели того убить, поэтому наличие самих бинтов не удивительно. Скорее волнует их состояние. Какие-то буро-серые, расползшиеся на нитки и перекрученные. – Где-то семь-восемь, – Винс все ещё не отвлекается от пособий. – А что? – Серьезно? – Лололошка недобро смотрит на друга. – ...блять, – со всем этим хаосом удачного восстания из памяти как-то выпал факт необходимости смены повязок. Он уже привык к тому, что бинтов вечно не хватает, поэтому приходится подолгу ходить в одних и тех же. – Дай сюда руку, – Дейв тянет на себя чужую конечность. Аккуратно распутывает уже ослабевшую перевязку, отмечает небольшое воспаление, а после тянется в один из внутренних карманов, чтобы достать сухой антисептик и бинты. – У нас уже есть все в достатке, поэтому не нужно пренебрегать своим здоровьем, – после обработки раны приступает к бинтованию. – Хах, а ведь и в правду. Все есть, – Винс усмехается на это, а после замирает. А ведь действительно. Все есть. Бинты, антисептики, аптечки понатыканы в каждом кабинете. Все... есть. Просто лежит и дожидается своего часа. Больше не надо вырывать это из рук Империи, не нужно строить планы по перехвату вагонов с провизией и снабжением. Ничего надо. Иди и бери. Сколько хочешь, сколько надо. – Дошло наконец? – беззлобно спрашивает Лололошка, заканчивая делать повязку. – Да... Теперь, пожалуй, да. Спасибо, Дейви.       А вот у Дейви были небольшие проблемы с осознанием. Он, скорее, просто принял, но все ещё не осознал. Держал в памяти факт того, что теперь ресурсы в доступе и ненужно больше рвать жилы ради безопасности. Да вот только использовал ради других. Напоминал окружающим, что те могут спокойно есть, спать, одеваться, ходить в душ, обрабатывать раны, не терпеть дискомфорт. Сам только не слушал себя же.       Райя насильно отправляла того спать, есть и в душ, Калеб вытаскивал с полигонов, Радан с Винсем и Шерон вытаскивали на прогулку, а Ванесса с Леонелем вылавливали по всему Омен-сити, когда Лололошка уходил в угар помощи ближнему своему. Ведь тот все еще носил с собой походную аптечку и набор выживальщика, оружие и еду, не спал по несколько суток и пропускал приемы пищи или ел самый минимум, работал на грани истощения. Режим уже пал, но остался жить в комиссаре. Ограничения, запреты и опасность. Из этого состоял Дейв. Сам себя ограничивал, сам себе запрещал и постоянно искал опасность. Снова и снова попадал в замкнутый цикл привычек из времён до восстания.       Но его семья будет рядом до тех пор, пока Лололошка не осознает, что теперь все хорошо.