Это не гуманно.

За годы своей жизни Свонси видел множество подъемов и падений — своих, своих близких, знакомых и коллег. Это неотъемлемая часть человеческой жизни: взлететь высоко и быть подбитым каким-нибудь мальчишкой, который стреляет из рогатки забавы ради. Чего только стоит он сам? Были и успехи, которые приятно пьянили его голову, но были и поражения, которые больно жали к земле, заставляя почувствовать гравитацию в полной мере. Каждый иногда жалеет себя любимого. Стыдно признаться — Свонси тоже. Ласки в детстве не хватало, приятели тупорылые, работа каторжная. За что ему это всё? Не гуманно так жизни издеваться над простым человеком. И будто этого мало, долгий алкоголизм ему в награду. Борьба за трезвость — это борьба без правил, где бутылка будет использовать все приемы, чтобы заманить тебя на дно. Пузырьки воздуха, которые выходят из пива, будут дергать каждую нить сомнения, которая в тебе есть. О да... они будут. Гордые виски всегда будут тебе напоминать, насколько ты беден, чтобы не иметь возможности их пить. А вино будет душить тебя виной перед прошлым, которое ты никогда не в силах изменить. Потраченные годы впустую, потерянные дороги домой, закрытые старые связи. Придется начать с нуля. В конечном итоге его будет ждать приз за всё, что он пережил. И ласка будет, и дом будет. А еще двое спиногрызов, которые возьмут и лучшее, и худшее от него и его луча света в жизнь. Но всё равно эти пираньи будут его самыми важными людьми в жизни. Даже если будут мешать спать по ночам, плакать по ерунде и просить бесполезный хлам. А еще тащить в дом кучу живности. В том числе пса-обжору, без которого не пройдет ни один прием пищи. Их личный пылесос и ревизор качества еды. Ну и по мелочи, конечно. Хомяки, рыбки, кролики... вонючий кот, который из принципа срал именно ему в тапки. В общем, всё, как у всех. Можно сказать, Свонси снова летает. Тяжело, как жирный воробей у забегаловки, но... летит. А кому-то такой успех положен от рождения. И ничего таким не страшно. Таким вот был его начальник. Младше на два десятка, без зависимостей, без черных полос за спиной, сошедший с журналов нижнего белья от дорогих брендов. Умный и в меру справедливый Капитан Гранд Кёрли. Ну, что сказать? Он хороший капитан. Бывали и хуже, бывали и лучше, но Свонси по большому счету всё равно, с кем работать. Просто с Кёрли это занимает минимально дискомфорта. Активный, спортивный, шустрый мужчина в расцвете сил. Улыбка — широкая, белозубая, а глаза горят энтузиазмом. Не видел человек горя, это сразу понятно. Но может оно и к лучшему. Свонси не тот, кто хочет, чтобы кому-то было плохо. Не надо, пускай оно так и будет. Конечно, с временем работы Кёрли устает, и наверное, уже и выгорает вовсе. Глаза тусклые, улыбка натянута. Но это всё еще его капитан. Удачливый золотой ребенок, который просто поздно столкнулся с жизнью. Жизнь — та еще шутница. И в чем её справедливость? Разве это гуманно — что кто-то страдает от рождения, а кто-то и бед не знает вовсе? Но ему не понять этого замысла. Как и то, что он видит сейчас. На больничной кровати, под кучей трубок и с кучей аппаратов, лежит тело. Не человек, нет. Это нельзя назвать человеком. Просто язык не повернется. Это тень от человека, которого он когда-то знал. Капитан Гранд Кёрли выживает в ужасной аварии и теряет всё, что имел. Свонси вообще не считает это справедливым, гуманным или хорошим событием. Это полный кошмар, который не имеет никаких оправданий. Это... это даже сложно назвать не гуманным, это просто самое ужасное, что он видел за целую жизнь. Глядя на Кёрли — слово «проблемы» просто теряет свой вес. Он медленно продвигается внутрь палаты, волоча ноги как мешки с зерном, будто идет на похороны своей бабушки, которую надо поцеловать на прощание. Мужчина смотрит на полностью забинтованное тело, которое одели в тунику и укрыли одеялом. Он даже не может представить, холодно ли Кёрли сейчас. Чувствует ли он вообще хоть что-то. Ноги его... обрываются у ступней, это видно по одеялу, а руки... кистей тоже нет. Свонси мутит даже с тем, что тут всё чистенькое и стерильное. На капитана больно смотреть. И даже так, он смотрит на лицо...то, что от него осталось. Он может видеть его белоснежные зубы, неприкрытые губами, между которыми трубка, уходящая в рот. Сверху — маска, которая немного запотевает. Носа… тоже нет, две дырки, как у черепа. Врачи его хорошо так «отшлифовали», но это всё ещё выглядит как надругательство над трупом. Свонси не знает, что в таких случаях говорить. Ему просто по-человечески тяжело на это смотреть. Это отвратительно, это не гуманно — так просто нельзя мучать людей. Смерть кажется милосердием. Аня — больная на голову женщина, раз пощадила Кёрли. Это… просто так нельзя. Закрыв лицо ладонью, мужчина делает глубокий и тяжёлый вдох, пока пальцы трут глаза, стирая слёзы. Это безумие. То, что Кёрли выжил, то, что он сейчас тут. Просто… это не нормально. Все эти трубки, аппараты, кучи процедур и операций. Свонси бы не смог. Даже ради семьи — не смог бы. Тело на кровати открывает уцелевший глаз. Мутный, он скользит по потолку взглядом, снова закрывается и снова открывается. И это жутко. Это невероятно жутко — видеть этот глаз, который, как портал в прошлое, показывает, что это вовсе не тело — это всё ещё Кёрли. Свонси пятится назад, когда тело капитана на кушетке кашляет и шевелится. Пытается вытолкнуть инородный предмет из горла. Оно живое. Аппараты пищат, показывая, что Кёрли пробует бодрствовать, и, наверное, он пугается, потому что не понимает, где он. Может, он вообще не понимает, что жив. И Свонси почти теряет сознание от отвращения и страха перед ним. Этим сумасшедшим человеком, который… зачем-то продолжал жить. Ради кого? Ради чего? Как? Врачи очень деликатно и быстро выпроваживают его из палаты, окружая койку капитана, как падальщики. Кажется, они достают из него трубку, и техник может слышать самый пугающий звук в мире. Он влажный, хлюпающий и с перебоями. Первое, что делает Кёрли при пробуждении — хрипит и плачет. Он кашляет и задыхается, и это чем-то похоже на то, как плачут младенцы, когда выходят из утробы. Только тут это можно сравнить с выходом с того света. Против любой логики, против любого здравого смысла, Кёрли продолжает жить. Свонси уверен, что жизнь попросту не знает, что такое гуманность.