can I make you lose your mind?

Ой-ёй. Плохи дела. Зейн всегда считал себя эталоном самоконтроля. Концепт воздержания и предусмотрительности распространялся в его жизни на всё – от использования Эвола до работы хирургом. Но даже он пристрастился к тому, как ты ощущалась под ним. Всё началось невинно. Зейн забыл взять с собой перекус. Вероятно, это из-за недосыпа: за неделю его вызывали на экстренные операции не две или три, а четыре ночи подряд. Поэтому ты привезла обед к нему на работу, как подобает любящей девушке, и совершенно естественно решила узнать, можешь ли помочь ему как-нибудь расслабиться и снять стресс, который очевидно затуманивал ему голову. Однако такого ты не ожидала. — Зейн, нас услышат, — шипишь ты дрожащим голосом, но не делаешь ничего, чтобы остановить его. Зейн лишь мычит, лаская тебя пальцами с медицинской точностью. Другой рукой он стягивает с тебя расстегнутые джинсы и снова вводит в тебя пальцы, подогнув их и коснувшись чувствительной точки, заставив тебя вздрогнуть на столе, а затем мучительно медленно вытаскивает их. — Тогда надо было закрыть дверь на замок, — он говорит так, будто это самая очевидная вещь на свете, и склоняется над тобой, обдавая ухо горячим дыханием. Он кладет свободную руку тебе на живот и прижимает к месту, продолжая нарочито медленно двигать в тебе пальцами. — Знаешь же, как мне не нравится, когда меня отвлекают. Ты закидываешь голову назад, упираешься в стол, и глухо кричишь в собственную ладонь: — Зейн! — Ты сама предложила помочь мне снять стресс, не так ли? — Его голос спокоен, собран, как будто это не он вошел в тебя по самые костяшки. — Так что будь умницей и терпи. Ты прерывисто дышишь и с дрожью сжимаешься вокруг его пальцев, уже чувствуя подступающую разрядку – он прекрасно знает твое тело; а еще вы не виделись целую неделю. Зейн же внимательным, почти изучающим взглядом наблюдает за тем, как ты млеешь под ним, и с трудом сдерживает вожделение, подобно затаившемуся хищнику. — М-м, не могу, я сейчас… — Можешь, — плавно подхватывает он, вводя пальцы глубже и поглаживая кругами твой клитор. Его лицо остается невозмутимым, но голос становится ниже, и он едва заметно улыбается, глядя на тебя. — Давай, ради меня. Тебя охватывает крупная дрожь и ты, ослабев от неумолимого наслаждения, хватаешься за край стола, чувствуя подступающий оргазм. — Зейн, — громко стонешь ты, толкаясь бедрами. Он цокает, позволяя тебе насладиться моментом, но затем срывает с себя галстук, ловким движением шрамированных рук сворачивает дорогую шелковую ткань и сует ее тебе в рот. — Просил же, не шуми. Твой ответ звучит мычанием через его самодельный кляп и Зейн чувствует, как член предательски дергается из-за того, как затраханно и глухо звучит твой голос. Ты – самое настоящее олицетворение разврата: тонкая нить слюны размазала твою помаду, взгляд затуманен негой, а строгая рубашка задрана ровно настолько, чтобы ему было удобно обхватить и смять твою грудь, скрытую за кружевным бра. Ему хочется разрушать тебя дальше. Зейн с трудом расстегивает собственные штаны, приподнимает свою рубашку и впивается в нее зубами, чтобы не испачкать ее истекающим смазкой членом, и отчаянно толкается себе в кулак, продолжая ласкать тебя свободной рукой. Вдруг из-за двери его кабинета доносятся чьи-то голоса. Услышав их, ты вздрагиваешь под ним, но Зейн не останавливается. Наоборот, распаляется, прижав скользкие пальцы теснее к твоему клитору и вызывав у тебя очередной прерывистый всхлип, приглушенный его галстуком. — Не смей, — шепчет он тихим, угрожающим голосом и сильнее обхватывает свой член, проводя по нему быстрее, нетерпеливее, небрежнее, чем ты когда-либо видела. От такой картины ты сжимаешься вокруг пустоты и чувствуешь, как накатившая на тебя волна возбуждения пачкает смазкой стол и разбросанные на нем документы. Голоса становятся громче и Зейн напрягается всем телом. Не от страха. Не от сомнений. От чего-то, что, как он считает, может навсегда сломать его. — Нужно остановиться, — бормочет он, но не отводит от тебя рук, продолжая гладить твой излишне чувствительный клитор, доводя тебя до нового пика, заставляя тонуть в этом удовольствии. Стиснув зубы и нахмурившись, он сбивается с темпа, которым трогал себя. С каждой секундой его сдержанность сходит на нет. — Мне правда нужно остановиться. Ты хнычешь, подрагивая и едва слышно взывая к нему. — Но тебе это нравится, правда? — спрашивает он низким, хриплым, рычащим голосом. — Нравится сводить меня с ума, нравится, что нас могут застукать в таком положении. Зейн никогда не говорит таким тоном, но боже, пусть не прекращает. Одного его голоса достаточно, чтобы снова подвести тебя к пику. Ты издаешь сдавленный, бесстыдный стон, подстраивая бедра под его прикосновения несмотря на болезненную чувствительность. Дверная ручка задергалась. Зейн реагирует молниеносно: вскидывает ладонь и замораживает ручку. Ледяные осколки окутывают рамку двери и плиточный пол, а сам он окончательно теряет контроль. Он даже не удостаивает дверь взглядом. Вынув галстук у тебя изо рта, Зейн тут же заменяет его своими губами, заглушая твои вздохи, когда вновь входит в тебя пальцами и устанавливает беспощадный, бешеный ритм. Он отпустил свой член только чтобы притянуть тебя ближе и закинуть твои ноги себе на талию, приставив головку к твоему лону и простонав в поцелуй. — Зейн, твой Эвол… — Обо мне не беспокойся, — глухо отрезает он и целует тебя снова, а затем опускает глаза и смотрит туда, где вы сливаетесь в единое целое. — Ты сделала более, чем достаточно. Всегда мне помогала. И он входит сантиметр за сантиметром, растягивает тебя своим толстым стволом, пока ты пульсируешь и отходишь от предыдущего оргазма. Зейн резко выдыхает, войдя целиком, прижимается к тебе лбом и замирает. Он поигрывает пальцами на твоей талии, заземляя себя, изо всех сил стараясь сохранить остатки рассудка. — Дыши, — бормочет он мягким, тихим, таким знакомым тебе тоном, и настойчивость перетекает в трепет. Он целует тебя в щеку, потом еще раз в подбородок в попытках облегчить твой дискомфорт. — Ты прекрасна. Зарыв пальцы ему в волосы и слабо потянув, ты подаешься вперед и подначиваешь его двигаться быстрее, жестче. Зейн протяжно стонет, теряя над собой контроль, обнимает тебя крепче и мажет носом по твоему. — Ты меня доконаешь, — шепчет он, невесомо целуя тебя в губы; от такой нежности у тебя ноет сердце. За дверью до сих пор слышны приглушенные голоса – суровое напоминание о риске, о том, в какой вы опасной близости от любопытных глаз. Но это заводит тебя лишь сильнее и ты зарываешься в изгиб его шеи, шепча: — Тогда позвольте позаботиться о вас, доктор.