И если сингулярность она такая

Подъемный кран у моего крана переживет любую войну. Запретные земли затеряны среди серых пейзажей. Вокруг нет чего-то яркого, живого. Скэриэл знал это с детства. Видел собственными глазами. Сначала его мир тоже был окрашен в оттенки серого, а каждый день напоминал предыдущий, как бесконечная череда однообразных картин. Из окон приюта Лоу пустыми детскими глазами смотрел на обветшалые дома, брошенные стройки, таких же брошенных детей. Эти, казалось, совершенно ветхие строения не пережили бы и легкого ветерка. Но они стояли. Эти здания держались все то время, пока Скэр находился в стенах приюта. Держались и после этого. Убегая без оглядки, он взглядом просчитывал количество этих гиблых домиков. Это вообще в детстве было какой-то традицией, связывающей с реальностью. В мечтах Лоу таких страшных и без эмоциональных пейзажей не было. А на деле, вот, рукой подать. Виднеются из окна и как будто бы говорят, мол, это — наш мир, очнись. Точно также, как и эти заброшки, Скэр тоже научился выживать. Он теперь тоже выстоит против чего угодно. Он теперь справится. Его научили этому не старшие наставники, не нянечки в приюте, не родители. Лоу этому научили серые дома, переживавшие абсолютно все. Потерялся во время сончаса воспитатели меня не искали. На одной из таких покинутых улиц была небольшая площадка. Со временем жизни в приюте Скэриэл понял, что всем, вообщем таки, плевать кто и где. Не бьют — на том спасибо. Он часто сидел на старой качели чуть отдаль той площадки, раскачиваясь в ритме своих тёмных мыслей, и смотрел на улицу. Все чертово детство он чувствовал себя чужим в этом мире, как призрак, который не может коснуться ничего по-настоящему. Он тянется, но в последний момент все будто бы растворяется. Вместо заботы и любви маленькому, еще не понимающему, почему же все так Скэру доставалось лишь молчание и отстранённость. Он вырос в обстановке, где не было тепла, где каждый вечер заканчивался одиночеством и тишиной. Он искал утешение в немногочисленных книжках, но даже они не могли заполнить пустоту в сердце. Воспитатели редко обращали на него внимание. Иногда они бросали косые взгляды, шептались о том, как странно ведёт себя мальчик. Лоу чувствовал их осуждение, как будто оно было физическим ударом. Не понимал, почему люди так жестоки, почему они смеются и радуются, когда он страдает. Почему дети, такие же дети, делали все, лишь бы ему стало хуже. В душе Скэриэла медленно, с самого чертового детства, росло чувство ненависти — ненависти к тем, кто был счастлив, ненависти к тем, кто не знал боли. К тем, у кого есть хоть что-то. Грязной иглой под кожу загони мне чернила, набей "моё кредо - насилие, манипуляция и пиздёж" К Ноэлю у него не было никаких претензий. Зато были у него к нему. Отчего-то, травить Лоу было его любимой игрой. Правду говорят, дети — самые жестокие обидчики. А дети, выросшие в незнании любви и хоть каких-то теплых чувств, жестоки особенно. Они обижены на мир. На буквально все, что существует. А когда Скэриэл совсем неожиданно осознал, что материя у него развита совсем не на уровень полукровки, начался еще один ад. Совсем ничего не знающий об этом, совершенно ничего не умеющий и не подготовленный маленький Лоу просто не знал что делать. Один на один с этой великой силой внутри него. Ноэль не был виноват. Скэр совсем не хотел чего-то такого. Все получилось спонтанно. Совсем ненароком. Он совсем не хотел причинять боль и тем более калечить его. Просто в моменте почувствовал, как внутри него закипает ярость. На него смотрели косо. Считали его маленьким монстром, исчадием ада. Но это были те же самые люди, которые никогда не протянули руку помощи. Они не были виноваты в том, что он остался один, но были виноваты в том, что его жизнь превратилась в ад. Слова становились острыми, как лезвие ножа. Он не хотел никого впускать в свою жизнь — ни друзей, ни врагов. Ему казалось, что если он станет жестоким, если закроет своё сердце на замок, то никто не сможет причинить ему боль. И прежде чем ты это у знаешь я хочу казаться тебе весёлым. Повзрослев, он научился прятать ее — ненависть ко всему живому — за маской доброты и любви. В душе он был человечнее любого другого. В душе оставался маленьким Скэриэлом, который просто нашел один единственный способ приспособиться — естественный отбор. Выживает сильнейший. Он это уяснил. Вся его жестокость была лишь защитной реакцией на мир, который обидел его. В центральном районе каждый раз, когда он смотрел на других детей, игравших вместе, он чувствовал себя ещё более одиноким. Он ненавидел их за то, что они могли быть счастливыми. Он ненавидел людей за их безразличие к его страданиям. Готье безразличен не был. Ни к нему, ни сердцу Скэра. Лоу был мастером манипуляций. Он умел так облекать свои слова в сладкие обещания, что даже сам верил в них. Его жизнь была игрой, где он всегда находил нужные ходы, чтобы добиться желаемого. Готье же был его самой большой находкой — он был светом в его тёмном мире, но он не мог позволить себе это признать. В его сознании он стал лишь частью плана, необходимым элементом для достижения успеха. Но диссонанс чувств Скэриэл рушил его же планы. Личные проблемы, о которых Лоу не мог никому рассказать, заставляли его все чаще пропадать и все больше создавать секретов. Хитклиф чувствовал, что между ними возникла пропасть, но не мог понять, почему. Он продолжал говорить о будущем, надеясь, что его энтузиазм сможет пробудить в Лоу что-то прежнее. Но Скэриэл давно потерял способность чувствовать. Он был слишком занят игрой в свою жизнь, слишком увлечён собственными планами. Но теперь Скэр снова пустотой внутри. Он знал: он потерял не просто средство для достижения своей цели — он потерял возможность быть счастливым с человеком. Их пути разошлись под закатным небом, окрашенным в цвета печали и сожаления. Каждый из них остался со своими иллюзиями. Убеждения Скэриэла о том, что мир - это лишь игра для тех, кто умеет лгать самому себе, рушились по кирпичику. Ты никогда не повернешься ко мне и твоя сигарета не закончится. Скэриэл рос среди других детей, но чувствовал себя как будто на дне океана — одиноким и забытым. Каждый вечер, когда солнце заходило за горизонт, он мечтал о том, как было бы здорово иметь семью: старшего брата, который бы защищал его, и младшую сестру, с которой можно было бы играть до упаду. Но в глубине души Лоу всегда знал: его мечты — это лишь иллюзия, недостижимая реальность. Лоу старался никогда не думать без толку. Он не знал, кто его родители, и никогда не задавался вопросом о том, почему оказался здесь. Когда-то, спустя много времени, он услышал от Эдварда: - Знаешь, иногда семья — это не только те, кто по крови. Это те, кто любит тебя и заботится о тебе. Скэр промолчал, но эти слова задели его за живое. Он задумался о том, что действительно значит быть частью семьи. В тот вечер он долго не мог заснуть, вспоминая детские мечты о брате и сестре. А потом появились Хитклифы. Бессовестно любившая его Габриэла, холодный, отстраненный ото всех Гедеон. С Габи он мог позволить побыть себе ребенком: играл с ней в игрушки, позволял все, что ей хотелось, — это была отдушина. Закрывал гештальты своего унылого недодетства. Гедеона он, если так можно выразиться, опасался. Но при этом смотрел с тихим восхищением. А потом оказалось, что тот самый далекий Гедеон — старший брат. Тот самый брат, о котором Скэриэл до слез мечтал в детстве. Маленькая Габи — это его принцесса. Лоу с отвращением вспоминает, как разрыдался, позже пытаясь скрыть под маской веселья опухшие глаза, когда все узнал. У него могла быть семья. Вернее, она была. Но не его. Гадкая мысль о том, что Готье украл его семью. Если бы не он… Но это не было правдой. Скэриэл — полукровка. Его бы все равно не приняли. Это все — не его и никогда бы не было. Гедеон смотрит на него, как на препятствие, как на самую большую проблему, как на угрозу по умолчанию. А Скэр тихо задыхается. Видит кудрявый профиль наставника в академии, когда тот что-то объясняет. Видит его низкий хвост на тренировках, теперь Лоу собирает волосы точно также. Тянется к нему внутренне, по такому умолчанию, по какому Гедеон считает его угрозой. Не слышит, не слушает и не понимает. А главное — не принимает. После очередной поздней тренировки они стоят за пределами академии и Гедеон достает из пачки сигарету. Он курит редко, но, как говорится, метко. Видимо, есть повод. Видимо, накипело. Хитклиф молчит. Они уже вдоволь наорались друг на друга во время отработки ударов. Отворачивается, прикуривая, чтобы дым не летел в Скэра. Хотя знает, что тот тоже курит. А Лоу фокусируется на старшем. Сверлит профиль взглядом и в горле встает ком. Его семья — так далеко, но так близко. Такая желанная и прекрасная, но не его. Его семья не примет его. На страх одному остаться, я к тебе навсегда прикован Нет конца коридору: каждый из нас как конвой для второго Я твой бестолковый сон на полутораместной кровати Джером был константой, такой же, как и Эдвард. Их союз связывал Скэриэла с жизнью. Джером — это плотная связь с реальностью. Нерушимыми цепями связывающая с тем серым миром, который Лоу так старательно избегал. Когда они познакомились, Скэр был всегда на виду: громкий, смехотворный, он притягивал к себе внимание, словно магнит. Джером же был тихим и незаметным, словно тень, следовавшая за Скэриэлом. Но именно в этом и заключалась их странная дружба. Скэр не просто был веселым мальчиком — он скрывал за своей улыбкой детские травмы и детскую боль. В его глазах прятался страх, который он не хотел показывать никому. Он боялся остаться один, и поэтому старался быть всегда в центре внимания. Каждый раз, когда кто-то отворачивался от него или смеялся над ним, сердце Лоу сжималось от боли. Он часто думал в детстве о том, что если его не будут замечать, он просто исчезнет. Батлер же, в свою очередь, зависел от Скэриэла во всех смыслах. Он восхищался им в какой-то мере и готов был следовать за ним куда угодно. Но с каждым днем это восхищение превращалось в в зависимость. Он чувствовал себя нужным только рядом со Скэром, и когда тот смеялся, Джером тоже смеялся, даже если внутри него бушевала буря сомнений и неуверенности. Однажды, сидя на старых качелях, куда Скэр убегал еще будучи в приюте, Лоу вдруг тихо сказал: — Знаешь, Джером, я иногда думаю, что если бы не ты, я бы вообще никому не был нужен. Если не ты и Эдвард. Джером тогда почувствовал, как его сердце сжалось. Он знал, что Скэриэл прятал свои страхи за маской веселья, но сказать об этом вслух было трудно. Вместо этого он просто кивнул и попытался улыбнуться. В один из вечеров, когда Скэр утащил Джерома за собой, сбегая в очередной раз от ужаса приюта, тогда еще маленький Батлер вдруг остановился и сказал: — Скэриэл, а что будет, если мы потеряем друг друга? Лоу посмотрел на него и ответил с легкой усмешкой: — Не переживай, я никогда не уйду. Но в его голосе звучала нотка тревоги. У Джера еще тогда что-то щелкнуло. Он и не заметил, как их дружба больше не приносила той радости — она стала бременем. Постоянные тайны Скэра, его варварские планы, абсолютно бессмысленные жертвы, но главное — это угрожало ему самому. Джером четче самого Лоу понимал, что будет, если тот на эмоциях все-таки избавится от неугодного в моменте Джерома. Это убьет его. Если со смертью Эдварда Скэриэл научился ориентироваться в темноте, развив ночное зрение и чувство осязания, то без Джерома он не увидит даже темноты. Но Батлер терял его: Лоу не позволял помочь, не давал шанса всучить ему чертову руку помощи. Падал все глубже и глубже. Сильнее ломался с каждым днем. Каким-то вечером, когда небо окрасилось в багровые тона заката, Скэр вышел на улицу. Он остановился у старого дерева, под которым когда-то курил с Эдвардом, Джером тогда смотрел на них из окна. Старшему Лоу очень не нравилось, если он курил в доме, мол, воняет и все такое. Воспоминания о нем, о его смехе и добрых словах пронзали сердце болью. Он ведь сам все разрушил. Рушит и сейчас. В душе боится за Джерома. Он закрыл глаза и сжал кулаки — в этот момент, когда он позволял себе быть чуть слабее, чем обычно, Скриэлу казалось, что вся несправедливость мира отыгралась на нём одном. Бесконечное путешествие через счастье и боль Начинается и обрывается бессмысленно и в любой точке Джерома не было. Скэр понятия не имел, где его носит уже несколько дней. Они снова поссорились, Лоу снова разбрасывался словами. Кто же знал, что тишина дома может быть намного хуже вечно старающегося вправить ему мозги вдруг осмелевшего Джерома. Скэриэлу хотелось сбежать от самого себя. На улице холодно, а он и так дико замерз. Вышел на балкон, прикурив сигарету. Скэр знал: если не освободится от этой ненависти и одиночества, то станет тем самым монстром, которого так боялся. Если не уже. Но как можно простить тех, кто сделал его таким? Как можно любить мир, который отверг его? С этими мыслями он вернулся домой — в тишину и холод своего серого мира. И всё же в глубине души оставалась искорка надежды: надежда на то, что однажды кто-то увидит его настоящего — мальчика с разбитым сердцем и мечтами о лучшей жизни. Но пока он оставался одиноким и жестоким — продуктом мира, который не знал сострадания.