Касаясь тени: Возвращенная из бездны

      Примечание от автора:       В этой главе я решила попробовать другой ритм. Раньше текст был рваным. Теперь он стал медленнее, глубже, как ожидание перед важным решением.       Приятного чтения!)       Крыша магического техникума, холодная и безлюдная в этот предрассветный час, казалась островом, затерянным между небом и землёй. Слабый, настойчивый ветер гнал по небу серые, разорванные облака, и они плыли над головой Сатору, словно призраки, не находящие покоя.       Он стоял у самого края, его пальцы бессознательно впились в холодный камень парапета, и ногти болезненно скрежетали по шероховатой поверхности. В плечах застывала тянущая боль от напряжения, но он даже не замечал её. Взгляд был устремлен не на город, погружённый в утренний туман, а куда-то внутрь себя — туда, где тончайшими нитями отзывалась её энергия.       Амая.       Он чувствовал её, ощущал каждое изменение, каждый отзвук её силы, проникающий сквозь толщу земли и камня.       Ритуал уже начался. Это был далёкий, приглушённый гул, нарастающий в самых основаниях мира. Её энергия, обычно такая собранная и чёткая, теперь текла волнообразно, подобно дыханию спящего великана — мощному, размеренному, но таящему в себе скрытую, готовую освободиться остроту. Она уже вошла в сознание Мегуми, шагнула в самую гущу чужой боли. В лабиринт, выстроенный вокруг сломанной души.       А он, Сатору Годжо, Сильнейший, остался здесь — беспомощный свидетель.       «Она уже внутри…»       Мысль отозвалась эхом в его сознании, горьким и беспомощным. Он сжал кулаки так, что кости болезненно хрустнули, и на секунду показалось, что кожа вот-вот лопнет. Кровь в ладонях застыла горячим пульсом.       Это ожидание, эта вынужденная бездеятельность — хуже любого боя. Даже самого отчаянного, даже против Сукуны. Хуже, чем сама возможность смерти. Потому что сейчас он был бесполезен. Вся его сила, вся его мощь, его титул Щита — всё это оказалось ненужным, когда она избрала путь не защиты, а добровольного погружения во тьму. Она пошла туда, куда он не мог последовать. Там, где он не мог её прикрыть.       «Почему это так тяжело?..» — пронеслось в его голове, и в этом вопросе не было привычной иронии, только горечь открытия.       Он всегда жил с уверенностью, с девизом, высеченным в самом его естестве: «Если не я — то кто?» Он был тем, кто брал на себя всю тяжесть, всю ответственность, кто стоял на пути любой угрозы.       А теперь… теперь он впервые в жизни отчаянно надеялся, что в этот решающий момент всё зависит не от него. Что исход решит не его сила, а её воля, её хрупкая, но несгибаемая связь с тем, кого они пытаются спасти.       Словно силы оставили его, он опустился на холодный камень парапета. Холод пробрался сквозь ткань и впился в поясницу, но он не шелохнулся. Даже дискомфорт был лучше, чем пустота ожидания. Поставил рядом нетронутую бутылку с водой. Он не мог заставить себя сделать даже глоток — каждое движение казалось предательством, отвлечением от того единственного, что имело значение.       Он сидел так уже почти час, совершенно неподвижный. Ноги затекли, мышцы сводило судорогой, но он не позволял себе даже изменить позу. Казалось, малейшее движение может оборвать тонкую нить, связывающую его с ней. Весь превратился в слух, в осязание, в тончайший инструмент, ловящий эхо её путешествия в мире ином.       Каждую минуту, каждую секунду он вслушивался в резонанс её силы, выискивая в нём знакомые обертоны, следя за её путём. И с каждым мгновением страх сжимал его сердце всё туже — страх почувствовать, как эта нить натянется и внезапно оборвётся, исчезнет в безмолвии, из которого нет возврата.       «Если она не вернётся…»       Мысль, жестокая и неизбежная, подступала к самому краю сознания, но он отказался её додумывать. Вместе с ней в горле встал ком, мешавший дышать. Горячий воздух обжигал лёгкие, а сердце билось так сильно, что отдавалось в висках.       Он не мог, не имел права даже в мыслях допустить такой исход.       Вместо этого перед ним встал её образ — каким он видел её в последний раз перед уходом. Её взгляд. В нём не было и тени страха, ни капли сомнения. Только чистая, кристальная решимость, непоколебимое намерение, перед которым меркла любая опасность.       И этот взгляд неожиданно воскресил в памяти другую встречу, другую Амаю. Ту, что он увидел три года назад.       Кабинет директора Яги был залит мягким послеобеденным светом, а сам директор говорил с той спокойной убеждённостью, которая не терпела возражений: «Она последняя из клана Куроно, Сатору. Ей нужен наставник, который поймёт… её особенность». Он тогда усмехнулся, уверенный, что нет такой силы, которую он не мог бы понять или обуздать.       И вот он вошёл в тренировочный зал и увидел её.       Она стояла в центре зала. Ей было восемнадцать. В солнечных лучах танцевали тени — живее, чем она сама. Её взгляд был обращён внутрь, в мир, недоступный другим. Мёртвые шептались у неё за спиной, а узкие плечи сгибались под невидимым грузом.       Он, всегда такой красноречивый, не нашёл слов. Просто смотрел, как эта девочка, почти ребёнок, несёт на себе бремя, которое сломало бы многих взрослых колдунов. И впервые тогда он почувствовал не интерес к необычной технике, а нечто другое — щемящее чувство, похожее на боль.       «Ты сильнее, чем я когда-либо был… Амая.»       И тогда произошло нечто, чего с ним никогда не случалось. Сатору Годжо, рождённый с невероятной силой, избранник, для которого магия была как дыхание, тот, кто всегда полагался только на себя и свои неограниченные возможности, опустил голову.       Он не произносил слов, не обращался к каким-либо богам, в которых никогда не верил. Не было в нём и веры в привычном понимании. Лишь тихая, отчаянная, всепоглощающая мольба — из глубины, о которой он и не подозревал.       Мольба о том, чтобы она вернулась.       Просто — чтобы вернулась.