С соседской крыши аист упал, дети над ним издевались

Туман застелает все поле Воздух на сквозь промок Я молча корчусь от боли По телу льется ток Смеются соседские дети Думают я приколист (ха-ха-ха-ха) Как и тогда сейчас никто не заметил Что тебе больно уже целую жизнь В приюте серые стены словно поглощали все радости. Скэриэл в который раз чувствовал себя как за решеткой — в тюрьме, где вместо заключенных были лишь собственные страхи и одиночество. А еще дети. Такие же брошенные и несчастные, как и он. Все они злые, обиженные на мир, непонятые и покинутые. Синий забор вокруг приюта обвивался зеленым узором из травы, но для Скэра это было лишь напоминанием о том, что за пределами его маленького мира жизнь продолжалась. Скэриэлу было три и он все еще верил в чудо. Когда-то. Из года в год надеялся, что в следующим будет лучше. Что дальше — больше. Лучше и счастливее. На каждый условный день рождения желал одного — выбраться отсюда. Из всего этого. Скэриэл, наверное, только повзрослев осознал, что все его детство — это пиздец. В моменте, конечно, казалось, что все как-то не очень то и хорошо. Он всегда понимал, что они — брошенные. Но выбирал абстрагироваться от этого мечтами. В этих мечтах Лоу даже не осознавал, что «детские стишки» не были по своей сути таковыми. И что его просьбы — чужды так же, как и безгрешность ангелу. В детстве Скэриэл часто молился — так это называл он. На деле же просто шептал про себя отчаянные просьбы. Маленький, еще не раненный жестокостью Скэр, который только и ждёт следующего дня с надеждой на то, что завтра — значит лучше, по ночам тихо-тихо в подушку шепчет Богу просьбы, а в конце проговаривает стишок, еще даже не зная, что именно это за странный стишок. Он услышал его в одну из ночей в приюте. Его едва различимые со сквозняком: «хочу жить с семьей, в большом доме» «хочу каждый день есть шоколад» «хочу много-много интересных книжек» «пожалуйста, пусть Джером больше не плачет по ночам» «я не хочу ссориться с Ноэлем, он неплохой мальчик, пускай мы подружимся» — все они растворяются в ночной тишине. И вот, повзрослев, когда ему пришлось первый раз использовать материю, чтобы защититься, когда пришлось бежать из приюта ради шанса на лучшую жизнь, он начинает сомневаться в существовании каких-то там высших сил. Ведь разве может тогда Бог позволять так страдать своим созданиям? Может ли посылать такие испытания своим творениям? Разве это справедливо? А когда ему пришлось убить в первый раз, когда он раз за разом сходил с ума, теряя рассудок, начиная ненавидеть себя все больше и больше, все больше теряя близких и самого себя, Скэриэл вдруг понимает, что нет никакого Бога. Что никто кроме, возможно, дежурных не слышал его детский лепет. Бога нет. Это все чушь. Лоу всю чертову жизнь чувствовал себя как будто в ловушке: с одной стороны — желание быть понятым и принятым, с другой — страх открыться. И в этом противоречии он выбрал путь разрушения. Когда произошла ситуация с Ноэлем, его будто бы начало медленно душить в тот момент. И до сих пор не закончили. Следующим ударом под дых стала смерть Эдварда. Тогда он не плакал. Ещё не плакал. Его охватил кратковременный ступор. Сидя на краю кровати, он лишь мог сломленно прятать голову в ладонях. Мысли метались, и от этого голова отзывалась тупой болью. Скэриэл больше ни о чём не размышлял и ни в чём не сомневался, теперь уже никому не доверял. Не злился и не истерил — впал в безразличное безумие. Наверное, другие сейчас сочли бы его точно больным. Какое беспомощное определение... Больной душой. Что хуже: страдать телом или душой? Скэриэл бы в любой реальности, какую бы пытку ему не предложили, выбрал бы первое. В тишине своей комнаты он сидел, окружённый хаосом, который сам же и создал. Стены были обвешаны вырванными страницами, на которых когда-то были записаны мечты, надежды и планы. Теперь эти листы, как мрачные напоминания о прошлом, только усиливали чувство вины. Каждый раз, когда он смотрел на них, в его сердце разгоралась новая волна отчаяния. Но даже в этом хаосе есть надежда. Возможно, однажды Скэр осознает, что разрушение — это не выход. Что за каждой трещиной в его душе скрывается возможность исцеления. И тогда, вместо того чтобы разрывать связи, он сможет начать их восстанавливать. Вместо того чтобы разжигать огонь гнева, он научится зажигать искру надежды. В одиночестве можно найти не только отчаяние, но и путь к пониманию себя и окружающего мира. Но пока все не так. Пока он неподвластен самому себе. Никому. Скэр всегда хотел быть целым. Но всегда распадался на осколки. Он скучал по Эдварду, тосковал по их нормальным с Готье отношениям. Хотя, определение «нормальный» вообще не подходило хоть под что-то, связанное со Скэриэлом. Ему отчего-то казалось, что Готье — это план. Четко сформулированный, отработанный. Просто давший сбой. Верил, что справится с этим ураганом внутри себя. Наивный мальчонка, который переполнен эмоциями. Всё слишком интенсивно. Он был в полном замешательстве, когда все эти безответные чувства подступили к горлу, вырвались наружу и обвились вокруг шеи, как стальная лиана. Эта лиана тоже слишком. Слишком тяжела. Слишком холодна. Слишком крепка. Этот металлический ошейник — олицетворение его страха. Скэриэл в который раз убеждается: это все похоже на заточение, а он — принц, запертый в своей башне. Только драконов не один, а целая стая, и с каждым из них у него свои счёты. Лоу всегда ненавидел эти тупые сказки со счастливым концом. Не понимал, почему принцессе не нравится в башне: там, по крайней мере, безопасно же. Тогда в приюте он был еще так мал, что не понимал, каково это — быть свободным. Видимо, и не поймет. Скэриэл с детства гнался за нормальной жизнью. Но повзрослевший Лоу понимает, что не догнал. И не догонит. Что не будет «дальше - больше». Лучше и счастливее. И вот Скэриэлу снова шесть и это «прекрасное далеко» теперь еще дальше. Недосягаемо. Он снова вспоминает, что в этом мире — ничего своего у него нет. В этом мире ему никогда не оставалось ничего, кроме надежды на лучшее. Но надежда тоже умирает. Рано или поздно.