Overwhelmed

      Четыре конверта, аккуратно разложенные на тёмном дубовом столе, совершенно не подходящего новому интерьеру, но так полюбившегося Скэриэлу за прочность, гипнотизировались им уже как несколько минут. Четыре простых куска бумаги не то пугали его, не то вводили в некий транс, из которого ему было тяжело выбраться.       Усталость чувствовалась тяжким одеялом, укрывшим его и пригвоздившим к стулу без возможности пошевелиться. В кабинете он был один, и ненадолго позволил себе эту маленькую слабость — нерешительность, свойственную ему только в вопросах, касающихся не последних для него людей, которую он старательно не позволял себе никому показывать.       За эти недели, что был вынужден вариться в сомнениях и домыслах, он успел пройти, как ему казалось, все стадии отрицания и принятия, и сейчас чувствовал лишь мнимую апатию. Но эта пустота всё равно снова непременно перетечёт во что-то более гремучее, стоит ему только потянуться к конвертам.       Первый запечатанный файл был открыт быстро, движение получилось резче, чем он расчитывал, так что часть листа с результатами анализа порвалась. Удовольствие, полученное от этого маленького порыва, стоило потраченного времени на этот кусок бесполезной бумаги.       Жаль только результат оказался положительным, не давая и шанса опровергнуть тот бред, свалившийся на него снежным комом, и забыть о нём, как о страшном сне.       Уолдин действительно обладал достоверной информацией. На листе значился максимальный процент родства, подтверждая, что Уильям Хитклиф — его биологический отец.       Досада от того, что не выудил больше информации, когда была возможность, осела внутри Лоу новым упрёком. Но делая себе поблажку, признал, что выходец пажеского корпуса не так уж и прост.       Кривая ухмылка прорезалась на точёном лице, за ней последовал вздох, похожий на усмешку.       Вокруг стало слишком тихо — ни завывающего каких-то пару минут назад ветра за окном, ни шагов за дверью, ни доносящихся знакомых громких голосов сквозь тонкие бетонные стены.       Глаза запекло от внезапно нахлынувшего чувства, которое, он думал, уже давно похоронил вместе со своим несчастным детством.       Это не могло не причинять боли, сколько бы Скэриэл не убеждал себя, что это ничего для него не должно значить, не теперь.       Но он был ребёнком, вынужденным с рождения расти без любви, выпрашивать хотя бы толику той части, что мог получить, и довольствоваться объедками с чужого стола, в то время, как дети, делившие с ним одного родителя купались во всём том, чего он был лишён.       Мир не справедлив, он уяснил это с самого детства ещё с первыми побоями других детей и жестокими наказаниями взрослых, и думал, что принял правила игры.       Чистокровные всегда побеждают. У них есть привилегии и возможности, благодаря которым они даже не задумываются, какого таким как он. И чтобы победить их в их же игре, нужно отбросить то, что сложно даже таким высокомерным отродьям как они — чувства.       Скэриэл был уверен, что хорошо с этим справляется. Абстрагироваться от боли, а после и от тепла казалось не такой не посильной задачей, когда главное — не умереть на улице. Но с каждым новым человеком, которого впускал, играть по правилам становилось всё сложнее.       Фигурой всплывшей у него перед глазами, на удивление, оказался не мистер Хитклиф.       — Да-а, парень, теперь-то мы точно знаем откуда в тебе это всё. — Скэриэл слышал голос Эдварда, словно тот не умер только недавно, оставив кровоточащую рану, которая кровила каждый раз только при одном его упоминании, а стоял за его спиной, наклонившись, чтобы рассмотреть бумажки, так, что Скэриэл мог чувствовать тепло мужчины.       Если бы Эдвард был жив, он точно приобнял бы его за плечо в подбадривающем жесте и легко сжал, как он обычно делал, — всегда, чтобы успокоить, но никогда, чтобы навредить. Вспоминая ощущение его присутствия, Скэриэл издал тихий надрывный звук между вздохом и всхлипом.       Эдвард ушёл и оставил после себя ту пустоту, что обычно оставляет родитель, рано покинувший своего ребёнка, который не успел ещё толком осознать реальную значимость того в своей жизни, а когда спустя время осознал — было уже поздно, время давно ушло.       Оба Лоу — младший и старший, разделяли одну фамилию и дело. Со временем граница между деловыми отношениями размылась, и сейчас Скэриэл оказался там, где оказался — в одиночестве своего кабинета в воспоминаниях об уже ушедшем человеке, который был больше, чем просто фигуркой на его поле боя, но умер быстрее, чем любая другая.       Один непризнанный родитель умер, а другой объявился, не признавая даже его существования. Не ирония ли?       Скэриэл затрясся в безвучном смехе. Пересечение переменных здорово его забавило. Ещё его забавила никчёмная жизнь, которую он вынужден был проживать из-за двух безответственных взрослых людей.       Зуд в ладонях, желающих что-то сжать и сломать, не давал покоя. Взяв керамическую пепельницу со стола, оставшуюся ещё со времён мистера Эн, Скэриэл беспощадно запустил ею в стену. Звук разлетевшейся на куски керамики удовлетворённо отозвался в нём, но этого всё равно было мало, чтобы выплеснуть всё накопившееся напряжение, но было достаточно, чтобы заменить этот порыв на сигарету.       Ощущение сухой бумаги в пальцах и запах табака слегка успокоили его расшатавшиеся нервы, а первая затяжка расслабила напряжённое тело.       Мысли метались в голове как свора собак загнанных в клетки, без возможности найти выход.       В обычные дни его разум был подобен браузеру, постоянно работающему, с кучей открытых вкладок. В менее удачные дни, когда он был слишком зациклен на чём-то, это было колесо обозрения, которое он видел только через экран телефона и которое катало по кругу одни и те же мысли в беспощадном заевшем цикле, снова и снова.       Люмьер Уолдин так добродушно подбросил ему ещё пчёл в его и так гудящий улей.       Громкая фамилия, что уже долгое время была в его жизни, сначала просто мелькая на периферии сознания то тут, то там, и только потом становясь уже полноценной неотъемлемой частью, была брошена ему в лицо так просто, будто бы её вес ничего и не стоил.       Рассмеяться в лицо этому самоуверенному человеку за то, как он небрежно разбрасывается такими опасными словами, было первым порывом. Но спустя всего пару секунд, через которые эти слова не были осмеяны или взяты обратно, Скэриэл почувствовал их реальный вес.       И это откровение должно было быть до одури смешным или хотя бы ошеломляющим, но всё, что почувствовал тогда Скэриэл — это непонимание. Как такое совпадение могло произойти с ним? Из всех чистокровных семей именно Хитклифы, которых он выбрал сам. Больше похоже на неудачную шутку, чем на ещё одну злую иронию судьбы.       Потерянность сменилась негодованием, та — неудержимой злостью, а всё что он чувствует теперь, когда все причитающиеся возможности утекли сквозь пальцы ещё в младенчестве — это глухую печаль. Почему так жестоко?       Зацикливание не было его характерной чертой, но время от времени одолевало его удушающим захватом. В одиночестве своего кабинета, когда даже глупые вечно тикающие настенные часы, не могли его отвлечь, в голове бился лишь один вопрос: почему? почему? почему?       Машинально открывая следующий конверт, как если бы он отстраненно расправлялся с обычной бумажной валокитой, Скэриэл быстро проверил результат, желая уже сжечь их все.       Что ж, он никогда не мечтал о старшем брате, а особенно о таком как Гедеон Хитклиф, но, видимо, придётся выжимать пользу и из этого.       Конверт со стикером единорога, который он налепил просто по случаю, Скэриэл открывал с большей аккуратностью и неожиданным для самого себя теплом в груди. Может у него теперь и был старший брат, о котором мечтают многие чистокровные октавианцы, но иметь такую очаровательную младшую сестру как Биби, было единственным, что действительно искренне заставило уголки его губ разъехаться в лёгкой улыбке и скрасило эту открывшуюся уродливую историю.       Этот конверт он отложил на противоположную сторону от остальных. Даже если он не сможет его сохранить, запихнуть в самый дальний угол, чтобы иногда доставать и вспоминать… этим жестом он всё равно осознанно или нет выделил ей отдельное место, не важно — в его сердце или на столе.       Последний конверт чувствовался как его ахиллесова пята. От того открывать его особенно не хотелось. Одна только мысль о содержимом приводила его не то к новому приступу тошноты, не то к отчаянию.       Переживёт ли даже его осквернённое сердце такую истину?       Скэриэл хранил все воспоминания с Готье у самого сердца, греясь о них в самые тяжелые моменты.       Мальчик, на которого он сначала смотрел с простым влечением, стал для него первой влюблённостью, с мыслью о которой ему пришлось ещё долго мириться. Собственнические, порой не самые невинные чувства, которые он испытывал к Готье, были очень далеки от братских и до того, как они разделили первый поцелуй, а после…       Желчь, подступившая к горлу, была горькой и обжигающей, прямо как его бурлящие чувства. От одной только мысли, что он приставал к своему младшему брату и не единожды засунул свой язык в его горло... о том, что представлял наедине с собой до этого и после... стало тошно. Новая волна отвращения к себе накатила с новой силой. Он ещё никогда не чувствовал себя так плохо от чувств к другому человеку.       Хуже было только то, что даже попытки разглядеть в Готье брата, ничем хорошим не оборачивались. Он всё равно видел только красивого мальчика с нежным смущённым румянцем и робкой улыбкой, которые когда-то смогли проникнуть глубоко в его тлеющее сердце и там и остаться.       Неужели он был настолько испорчен?       Со сжимающим грудную клетку тяжёлым чувством Скэриэл открыл последний файл.       Ему пришлось протиреть глаза и жадно всмотреться в текст, чтобы убедиться в действительности увиденного.       Минимальный процент родства. Готье Хитклиф вовсе не был Хитклифом. Так говорили результаты, а их не обманешь — он тщательно выбирал, где их получить.       Облегчение охватившее его было мимолётным. Этот сюрприз (а он терпеть не мог такие сюрпризы) заставил пчёл ещё сильнее жужжать. Готье — не Хитклиф. Кто он тогда?       Люмьер Уолдин точно должен знать.       Чистокровный обладает обширной информацией. Может быть тот знает даже больше, чем он.       Скэриэл вспомнил Джерома, нервничающего больше обычного после слежки, когда тот рассказал о внезапной встрече с чистокровным, и о подозрении, которое поселилось в нём уже тогда.       Знакомое чувство предательства осело ядовитой массой там же, где и ревность, которую он испытывал ко всему, что считал своим. А Джером определённо принадлежал ему, и не имел права утаивать от него что-либо.       Он правда слишком мягкотел, слишком разбаловал его. Позже Скэриэл обязательно напомнит кому тот принадлежит, а пока он будет довольствоваться тем, что превратит куски бумаги, мучающие его неизвестностью несколько недель, в пепел.       Подпалив тонкие белоснежные листы прямо на столе, он заворожённо наблюдал. Маленькие клочки бумаги тлели, проедая единственную лакированную защиту деревянного стола, оставляя чёрные уродливые следы.       Скэриэл представлял, как заставит так гореть Октавию. Только её огонь смог бы выжечь всю грязь, что он в себе собрал только по признаку рождения.