И всё ещё — ты

Он проснулся рано. Свет ещё не пробился сквозь шторы, и воздух в комнате был холоден, как первый вдох после тревожного сна. Джаред лежал, глядя в потолок, и не шевелился. Не потому что ленился. Потому что в груди — всё ещё глухо, тянуще — болело. Это была не физическая боль. Не рана, которую можно было бы зашить. Это была память. И она жила в нём, как кость под кожей — всегда рядом, всегда внутри. Он встал, не включая света. Прошёл на кухню, налил себе воды. Сел за стол. Бумага уже лежала перед ним. Он смотрел на неё, как на оружие, которое сам выковал. Чистый лист. Почерк, который он стирал, переписывал, зачеркивал. Но сегодня не было правки. Только письмо. Только голос, который он больше не мог держать внутри. Он писал без остановки. Без возвращений. Словно всё, что было заморожено, начало таять. Каждая строка рвалась, будто он выдирал её из себя. Он не знал, что будет потом. Но знал: если не скажет этого сейчас — потом уже не будет смысла говорить. Я не знал, как начать. Сколько раз я садился за это письмо — столько раз рвал, выбрасывал, уходил. Потому что ничего из написанного не звучало по-настоящему. Не было в этих словах того, что я чувствую к тебе. Потому что ты — не просто человек, которому я хочу объясниться. Ты — тот, в кого я влюбился. Я помню, как ты вошёл в кафе в первый раз. Слишком прямой, с голосом, в котором уже тогда была тень того, что я узнаю только позже. Я сразу понял, кто ты. Но я не понял, почему задержал взгляд. Почему стал ждать. Я не понял, что от этого уже не отвернёшься. Потом всё завертелось. Мы пили кофе. Мы молчали. Ты говорил фразы, будто случайно. А я ловил их, как дыхание. Мне было страшно, Дженсен. Потому что я давно запретил себе хотеть. Чувствовать. Думать, что могу быть не только кем-то, кого боятся. Но ты не смотрел на меня как на угрозу. Ты смотрел, будто я всё ещё живой. Я держал это в себе, пока мог. Спрятал. Убеждал себя, что ничего не значит. Что ты просто очередное увлечение. Потом я понял: нет. Ты — единственный. И вот тогда начался ад. Я хотел оттолкнуть тебя. Даже убить. Чтобы сломать свою тягу. Но каждый раз, когда ты просто сидел напротив — всё рушилось. Ты был единственным, кого я не мог использовать. Единственным, кого хотелось защитить. От себя. От мира. От того, кем я стал. Когда меня арестовали, я видел твоё лицо. Я помню, как ты не смог вымолвить ни слова, а потом закричал. И я помню, как внутри что-то оборвалось. Я ждал, что ты скажешь, что всё это — ошибка. Но когда услышал не поверил. Что ты не знал. Что это не ты. И мне было легче подумать: значит, всё правда. Я ушёл, потому что не мог больше стоять перед тобой. Я выбрал злость. Выбрал холод. Это легче, чем жить, зная, что ты отдал своё сердце тому, кто выстрелил первым. В тюрьме я не чувствовал ничего. Меня били. Меня ломали. Я сам ломал других. Я стал тем, кем ты не захотел бы меня видеть. Но даже тогда, в самой грязи, в самых гнилых камерах, я всё ещё помнил, как ты держал чашку. Всё ещё помнил твой голос. Ты был единственным, кто не давал мне сойти с ума. И самым страшным в этом было то, что я знал — ты бы всё ещё мог остановить меня. После выхода я не знал, зачем жить. Я мог убить. Мог исчезнуть. Мог сделать так, чтобы ни одно воспоминание не осталось. Но я решил мстить. Ради тебя. Из-за нас. Из-за того, что кто-то посмел разрушить то хрупкое, что было у нас. Потому что я до сих пор живу тобой. Я не прошу прощения. Я не верю, что его заслужил. Но я хочу, чтобы ты знал: Я тебя любил. Люблю. И, наверное, уже не смогу иначе. Я потерял всё, но если хоть что-то осталось — это ты. Если ты не захочешь ничего больше — я приму. Но если хоть часть тебя всё ещё помнит нас — я готов заново заслужить каждый твой взгляд. Я помню свои слова, но они были ложью. И всё, что было тогда, — всё ещё во мне. И если ты когда-нибудь позволишь мне подойти… я сделаю это шаг за шагом. Медленно. Тихо. Пока ты не скажешь: “Останься.” — Дж. Он не перечитывал. Просто вложил письмо в конверт, заклеил и отнёс на почту. Не дал времени передумать. Не вернулся назад. Ушёл сразу. Не знал, что ждёт. И даже не был уверен, дойдёт ли.

***

Дженсен был на крыльце, когда увидел курьера. Маленький мотоцикл, быстрое движение, бумажный пакет. Письмо. Без обратного адреса. Он взял его, пальцы дрогнули. Вернулся внутрь. Закрылся. Не стал читать сразу. Только сел. Уткнулся взглядом в край конверта. И замер.  Он не ждал. Но знал. Знал, чей это почерк. И знал, что если не откроет сейчас — больше не сможет. Он открыл.  Он читал. Медленно. Тяжело. Не потому что не понимал — потому что чувствовал. Каждая строчка отзывалась в груди — то пеплом, то светом. Он не плакал. Он даже не дышал. Просто сидел, пока последние слова не легли в сердце, как покой. Он отложил письмо. Прикрыл глаза. И впервые за долгое время почувствовал, что всё ещё… не закончилось.