И всё ещё — ты

Они шли медленно, по набережной, где ветер был тише обычного. Вечер ещё не наступил, но солнце уже клонилось к горизонту, растягивая тени и оставляя на воде отсветы, будто кто-то рисовал свет по воде кончиками пальцев. Джаред держал руки в карманах, Дженсен — чашку с остатками кофе, давно остывшего. Они не говорили, потому что не нужно было. В этой прогулке было нечто привычное, как будто всё повторялось: шаг, вздох, взгляд в сторону. Но под поверхностью что-то сдвигалось. Чуть-чуть. Почти незаметно. Почти. Дженсен вдруг остановился, как будто задумался о чём-то слишком внутреннем, чтобы идти дальше. Джаред посмотрел на него, не говоря ни слова. И только тогда Дженсен сказал. Просто. Без интонации, но с той глубиной, которая не требует паузы перед словами. — Знаешь, иногда я думаю… если бы мы правда начали всё заново. Не как «исправим», а как «построим». Как ты думаешь, мы бы справились? Ветер коснулся его щеки. Джаред стоял чуть в стороне, тень от лица ложилась косо, и в глазах не было удивления. Только что-то тихое. Возможно, слишком тихое. Он не ответил сразу. А Дженсен, заметив это молчание, тут же отвёл взгляд, будто хотел забрать вопрос назад. Протянул ладонь, как бы проверяя воздух. — Прости, — проговорил он, почти вполголоса. — Не знаю, зачем я… Просто. Иногда ловлю себя на этом. — На чём? — Что думаю, как бы это выглядело. Мы. В другом городе. В доме. Не в одиночку. Что бы ты делал. Что бы я делал. Кто бы к нам приходил в гости. Я не строю иллюзий, правда. Просто это… приходит. Словно тень, которая не уходит. Джаред всё ещё молчал. И тишина эта была не жестокой. Она была наполненной. В ней было не «нет». Но и не «да». Что-то между. Что-то живое. Что-то пугающее. Дженсен почувствовал, как внутри холодеет, как будто, коснувшись слова «будущее», он раскрыл то, что сам не готов был нести. И тут же захотел спрятаться. — Забудь, — сказал он. — Это неважно. Но Джаред посмотрел на него. Долго. Без нажима. С тем выражением, в котором было слишком много лет одиночества и слишком мало слов, чтобы их оправдать. — Разве? Он не сказал «давай». Не сказал «я смогу». Он просто шёл рядом, чуть ближе, чем прежде. И в этом почти — в этом «я здесь, но ещё не знаю, как быть» — было страшнее, чем «нет». И важнее, чем «да». Они продолжили идти. Молча. Не соприкасаясь. Но в каждом шаге теперь звучало то, что уже не отменить: один из них коснулся будущего. А другой — не исчез. И это было не начало. Но что-то, что уже не называлось концом.