Судорога

"Чтобы где-то пришло, нужно, чтобы где-то ушло". Тело сводит отвратительной болью, продолжительной, колющей, подобной сотням штыков и множеству раскалённых игл, в один момент загнанных глубоко под кожу. А следом безнадёжная и ноющая, отзывающаяся тяжестью в каждой мышце, слабость. Жертва. Лололошка виноват во всём, что случилось, виноват в каждой ушедшей под песок щепке, виноват в скаливших свои острые, подобно бритве зубы, львах, что сдирали плоть с трещавших под массивными лапами костей неповинного ни в чём Зарифа, которого никто иной, как он заставил плыть, наплевав на опасность. Он, и только он во всём виноват, и прекрасно это знает. Даже когда Зариф вновь смог дышать, жить, грудь, будто сдавленную камнями, не покидало невыносимое чувство этой всепоглощающей вины. Даже когда Зариф заверил его в том, что не стоит себя корить, что всё в порядке, что не злится... Ло едва находил в себе силы спокойно посмотреть в эти глаза. Да, он спас его. Спас, даже не думая. Спас, наплевав на последствия. Спас, ценою всего, что доселе у него было. Спас, и был проклят. О, и добрую половину удара приняла... Левая рука. Её чуть не оторвали львы. Долгое время заживала, долгое время была нефункционирующим куском мяса. Но даже после заживления... Ох. Под побледневшей кожей кривыми чёрными полосами вились слабо пульсирующие... Узоры, напоминавшие больше некие жилы. Они завивались нераспутываемым клубом ниток на локте, ползли по всей руке, очерчивая каждую вену, капилляр, вплоть до прохладных кончиков пальцев. От локтя струились и до плеча, опоясывая, почти сдавливая левую половину тела. Хотя юноша со временем свыкся, ощущение, будто что-то под кожей всё время немилосердно тянет, пульсирует, давит... Было, пожалуй, последним, что он хотел бы испытывать. Но, о... Если бы всё кончалось лишь на этом. Судороги. Судороги, опоясывавшие руку снова и снова, и всегда непредсказуемо. И всегда больно.

***

Ладонь мирно лежит на чуть потёртой поверхности стола. Пальцы лениво едва заметно обводят неровные линии на древесине, пока где-то в паре метрах, активно жестикулируя, что-то рассказывает Синдбад. Сбивается, ибо свои пять копеек вставляет кто-то другой. Недовольно мычит, хмурясь, бросает расторопное «не сбивайте, не сбивайте», продолжает… Но всё это в один момент обрывается. Обрывается, когда сквозь гомон оживлённого разговора слышится зычный скрежет, а пальцы пронизывает мерзостная резь. Костяшки белеют, и все мышцы напрягаются настолько сильно, насколько это было возможно. А на дереве отчётливо видны четыре свежие светлые острые полосы, что рваными тропами протянулись к сжавшемуся поневоле кулаку. Кулаку, который Лололошка расправить не способен. В конвульсии твердеет и обмякает предплечье, скручивает плечо, и сквозь стиснутые зубы сочится глухое болезненное шипение, а правая рука в одно мгновение хватает поражённое запястье, сжимая его почти до боли, силясь унять дрожь, задушить её глубоко под кожей, и больше не давать ей и шанса просочиться наружу. Окетра, после долгого молчания, неловко прокашляется, спросит, на чём остановились. И все столь же неловко переглянутся, почешут затылки, ибо всё вылетело из головы. Вылетело, но вскоре вернулось, и постепенно тишь начинают прорезать множество голосов, что, как и пару минут назад, перекликались, спорили. Но где-то между звонами слогов, пререканиями, соглашениями, рассуждениями, в тело врезались настороженные, почти встревоженные взоры, что оседали где-то глубоко в грудной клетке чем-то… Странно тяжёлым. Лололошка потерял счёт времени. Потерялся и сам, пропустив момент, когда разговоры, ставшие напоминать белый шум, стихли. Растерянный взгляд поднимется с поцарапанного стола, и перед ним предстанет лишь опустевшая комната. Сдерик вернулся на кухню, что-то глухо насвистывая и бубня себе под нос, будто пытаясь снять напряжение. Синдбад, бросив на порог просторного дома леди «пока» закрыл дверь и за ней же скрылся, только шаги его по мраморным ступеням порога недолго слышны на улице. Хануф, Халима ушли, наверное, вместе с госпожой. Ло не успел даже мельком увидеть или услышать, куда. Но мог слышать, как где-то отдалённо шуршит по прохладному полу метла, коей Абди усердно смахивал пылинки с твёрдого гранита. И вскоре с пустого помещения удаляется и сам юноша, вялыми шагами дойдя до двери в небольшую комнату, что со скрипом чуть приотворяется. И с хлопком закрывается вновь.

***

Судорога настигает и ночью. Когда левая рука лихорадочно впивается в мягкий матрас, грубо сминая под пальцами тонкую простынь, от подушечек до основания шеи посылая приливными волнами резко выбивающие из головы всякий сон спазмы. Обмякшее тело подрывается с постели, и, позабыв всякое терпение, сведённая судорогой конечность со всей силы бьётся о холодный песчаник, больше не с желанием, чтобы это прекратилось, а с отчаянием, словно больше ничего другого уже не оставалось. И с глухим стуком голова падает обратно на помятую подушку, уткнувшись в неё лицом, а глаза, что за пару секунд словно высохли, жмурятся до ярких пятен. Занывшая от немилосердного удара рука свисает с края небольшой кровати, покрасневшими костяшками едва касаясь пола. Ноющая боль глушит предсмертную судорогу, но, жаль, не навсегда. Лололошка уже не сомневается, знает наперёд, что это пробуждение, увы, не последнее. В уставший мозг робким невесомым туманом вновь тянется сон. Расслабляет схмуренные брови, осторожно прикрывает и так полузакрытые веки с мелко дрожащими длинными ресницами, но вскоре, подобно испуганному зверьку, сбегает, едва слышится по ту сторону запертой двери робкий беспокойный стук. — Простите… Могу я?.. — тихий чуть дрогнувший голос почти неслышен сквозь сгустившееся ночное безмолвие. Сухие чуть потрескавшиеся губы поджались, и вместо несказанных слов лишь небольшой, почти боязливый шаг назад. — Абди?.. — хрипло, после чуть прокашлявшись, переспрашивает Ло, и заметно ободряется, парой шагов быстро настигнув двери, что с глухим скрипом покорно приотворилась, стоило только потянуть за ручку. Высокий юноша, стоявший чуть поодаль, после открытия двери тихо выдохнул и, пригнувшись, переступил порог небольшой комнаты, следом прикрыв после себя дверь. Но всё это время взор тёмно-карих глаз неуклонно вглядывался в чужое светлое лицо, за время пребывания под палящим солнцем Мисра чуть-чуть загоревшее. — Я... Я слышал какой-то странный шум... — тонкие пальцы нервно сжимают светлую ткань лёгкого рукава рубашки, беспокойно потирая худое предплечье. Доселе почти неморгающий взгляд на пару мгновений уплывает куда-то вниз, буравя песчаник, но вскоре поднимается вновь, но тревоги в нём стало будто только больше, — Вы в порядке? — Я... Да... Да, конечно... — слабо качнув головой и одним вялым движением ладони утирая глаза, словно пытаясь прогнать ненужную сейчас сонливость, чуть растерянно пробубнил парень, боковым зрением глянув на ушибленную руку, — Это всё пустяки, правда... Абди ловит этот мимолётный взгляд. Ловит миг, когда синь радужек на мгновение тускнеет, затухает под густыми длинными ресницами, мрачнеет, проскальзывая к покалеченной руке. Ловит, и убеждается, что был прав. Пальцы отпускают смятый рукав, и мозолистая рука осторожно тянется к чужой, отчего Лололошка окончательно приходит в себя, рефлекторно отпрянув чуть назад. Но юноша не обращает на то внимания, неспешно, будто боясь любым лишним движением причинить боль, берёт холодную ладонь в свою, куда более тёплую, и осторожно её приподнимает. И под невесомой хваткой по острым костяшкам бежит реакционная слабая судорога, от коей пришедший лишь слегка нахмурился, больше... С сожалением. — Как часто это случается? — поднимая взор с почерневших фаланг, едва слышно интересуется Абди, и чуть опускает ватную в аккуратной хватке ладонь, слабо согнув руку в локте и присевши рядом, на кровать. — Этого может не случаться неделями, — печально усмехается Ло, вяло приподнимая уголки губ в слабой улыбке. Правда та быстро сходит на нет, то ли от бессилия, то ли от того, что ситуация вовсе не предполагала и намёка на смех, то ли... От всего вместе, — А может по несколько раз за день, причём иногда очень сильно... — взгляд вонзается в скомканное одеяло, острым уголком свисавшее с постели и едва касавшееся пола. Губы досадливо поджимаются, и сводятся к переносице тёмные брови. Но чрез мгновение поднимаются снова, даже почти воодушевлённо, и потускневшие очи заинтересованно взметнулись к чужому лицу, — А ты... Знаешь, как с этим бороться? — Я... Никогда не видел такого раньше, но... Если вам станет легче, я попробую помочь, — смуглые грубые пальцы покрепче сжимают прохладную ладонь, и робко тянут, побуждая придвинуться чуть поближе, а после, словно сконфузившись, замирают. Покусанные губы на мгновение поджимаются, и Абди отворачивает голову в другую сторону, будто пристыженный чем-то, и едва заметно супит брови. Внимательные, пусть и несколько затуманенные лазурные очи мироходца в этот момент, даже сквозь толщу ночной темноты, ловят тонкий слой румянца, что укрыл кончики ушей и загорелые щёки. Но сим зрелищем долго наслаждаться ему не дают, вскоре обращая всё внимание на... Прикосновения. Свободная ладонь абда осторожно проскальзывает по всей руке, ощупывая холодную в сравнение с остальным телом кожу, невесомо касаясь мышц, что под кончиками пальцев сводит краткими спазмами. А после, не медля больше ни секунды, сухие тонкие губы едва ощутимо, мягко припадают к розоватым ушибленным костяшкам, лишь едва до них дотрагиваясь. Лололошка в то же мгновение ярко вспыхивает, и чувствует, как у него начинает идти кругом голова. Но в этой голове, в опустевшей на миг черепной коробке, нет никакого желания отпрянуть. — Абди... — единственное, что на тихом выдохе едва слышным шёпотом срывается с приоткрытых губ. Абди отзывается. Поднимает до невозможности, почти до слёз нежный и робкий взор, тускло блестящий тёмным агатом сквозь ниспавшие на побагровевшее лицо растрепавшиеся каштановые пряди, острыми кончиками легко щекочущие кожу. Поднимает, останавливается, немо ожидая ответа. Но Лололошка, безнадёжно потерянный, лишь рвано вздыхает, и не смеет двинуться с места. Абди продолжает. Кропотливыми воздушными поцелуями поднимается выше, припадает к каждой венке на тыльной стороне покорно лежащей ладони, и задерживается на ней чуть дольше, выводя невидимые тропинки. Но после решает подняться ещё выше, следуя по чёрным полосам, обтянувшим всё предплечье, и робеет только больше, опасаясь любого лишнего движения. Тянет небольшие дорожки по каждой неровной линии, что под тонкой кожею губ едва уловимо пульсируют. Но вскоре Лололошка ощущает, как приходит... Покой. Покой, что всё это время крылся в мягких, словно кончик пера, прикосновениях таких невзрачных, но дарящих такое тёплое чувство, губ. Губ, что эфирными лёгкими поцелуями неторопливо поднимались к плечу, расслабляя каждую мышцу, вынимая из них иглы болезненной судороги, и делая это так легко... Тогда Ло понимает, что бессилен. Правая рука осторожно тянется к чужому лицу, неощутимо зарывается в густые растрёпанные волосы, и проскальзывает к тёплой щеке, легко приподнимая голову так желающего помочь юноши, заставляя пересечься взглядами снова. И для Абди это почти невыполномая задача, ибо он сейчас совсем, совсем не может спокойно смотреть на блестящую, такую чистую и искреннюю лазурь глаз напротив. Лазурь, которую раньше он никогда не видел. Лазурь, в которой безнадёжно утоп. — Вам–... Простите... То есть... Тебе... Лучше?.. — быстро поправив самого себя, с трудом найдя в себе силы сказать хоть что-то, тихо вопросил он, рассеяным взглядом бегая по чужому светлому лицу в поисках ответа. — Намного... — почти неслышно отвечает мироходец, и это слово тут же растворяется в ночной тиши, едва коснувшись ушей. Но чрез миг никакие слова боле не становятся нужны. Юноша тянет отдающее пунцовым лицо ближе, и после, прикрыв отяжелевшие веки, накрывает успокоившие, самые нежные губы, своими. Тёмные карие глаза тут же разверзлись, и тонкие пальцы рефлекторно обхватили чужое запястье, но отпрянуть обомлевший абд так и не посмел, так быстро и так безнадёжно опьянённый чужими мягкими губами. Они невесомо отстранились, но прильнули вновь, робко касаясь чужих тонких губ, столь же нежно, как те касались холодной бледной кожи мгновением назад. Парень несмело, не желая оступиться, льнёт к сухой потрескавшейся коже, целуя каждую трещинку, кою почувствует. Осторожно сминает, пробует эти чудесные губы, порою касается их кончиком языка, смачивая слюной, но, сконфузившись, осекается, следом лишь легко чмокая. — ...Останься сегодня со мной, — отпрянув, тихо просит Лололошка, накрывая тёплыми ладонями чужие вспыхнувшие щёки и неуклонно глядя в не знавшие, за что ухватиться, глаза напротив, что так близко, — Пожалуйста...