Гортензии

И теперь, когда вся твоя боль позади

Я беру в ладонь горстку черной земли

Две гортензии для твоих глаз

Которые больше не видят меня

На маленьком кладбище, укрытом зелеными деревьями, собрались немногие. Джером был ближе всех. Его лицо было бледным, глаза опухшими, но он уже не плакал. Вырыдал все, что только мог. Джером хотел бы забыть этот день навсегда. Он всегда боялся этого, но одновременно — не верил в то, что Скэриэл может умереть. Да, он был таким же живым человеком, но Лоу… он скорее убил бы все живое, чем упустил бы свой шанс на жизнь. Отчаянно утверждая, что не боится смерти, что готов к ней, Скэриэл лишь успокаивал себя. Когда гроб опустился в землю, Джером не мог оторвать взгляда от деревянной крышки. Воспоминания о смехе, о совместных вечерах, о прочитанных произведениях, вызывавших у Скэриэла нежную улыбку, накатывали на него волнами. Он помнил, как Лоу всегда был рядом — смеялся над шутками и делился своими секретами. Но теперь все это осталось только в памяти. Джером держит в руках горсть темной земли и вспоминает черные глаза Скэриэла. Искрящиеся, когда он рассказывал о любимых картинах, ужасно пустые, когда умно Эдвард, заплаканные, когда узнал о семье. Кинуть землю — значит подтвердить его смерть. Джером не хочет, не хочет, не хочет. Ветер холодный, но Батлер не двигается. Ему кажется, сделай он хотя бы шаг, рухнет рядом со свежей могилой. Джер трясущийся рукой кидает горстку и опускается на колени аккурат у свежей земли, не выдерживает: слезы текут по щекам, заставляя жмурить глаза. Он чувствовал себя беспомощным. Ветер шевелил листья деревьев, словно пытался успокоить его, но ничего не помогало. Все вдруг стало чужим, холодным. — Прости меня, Скэр, — еле выдавленные слова сквозь всхлипывания, — я не смог тебя спасти. Я должен был сделать больше... я… Джером не договаривает. Тихо скулит, заткнув руками рот. Чертов Скэриэл. Он всегда был тем, кто скрывал свои чувства за ширмой улыбки. Он был ловким, остроумным, но внутри него разрастался черный комок отчаяния. Его мир сжимался, как тиски, и он не позволял никому увидеть его настоящую боль. Джером был другим. Он, напротив, был более открытым и чувствительным. Он чувствовал, когда Лоу уходил в себя, и пытался помочь. Но каждый раз, когда он протягивал руку, Скэриэл из раза в раз лишь отмахивался: — Все в порядке, Джери, — говорил он будучи маленьким, даже когда слезы катились по щекам. — Я справлюсь сам. Он знал, что его Лоу тонет. Пропадает в собственном отчаянии, но все его попытки спасти Скэра лишь заставляли того глубже погружаться в свои тернии. Лоу действительно тянулся за ними с Эдвардом, пытаясь удержаться на поверхности, но вскоре начал терять силы. Это было просто не для него. Джерому было плохой каждый раз, когда Эдвард ласково звал младшего «Герой». Когда-то Скэриэл сказал, что герой — это тот, кто умирает горько и больно, но навсегда останься в памяти у людей. Каждый раз, когда он слышал смех Скэриэла из гостиной, он чувствовал надежду, а каждый раз, когда тот замыкался в себе, его сердце сжималось до нечеловеческих размеров. И что теперь? Сознание тихо-тихо шепчет: «Ну что? Помог? Спас? Избавил от боли и страданий?» И это больно. Больно не ощущать его присутствия. Больно не слышать смеха в доме, пускай, он и не слышал искренности в нем со дня смерти Лоу старшего. Эдвард. Это единственное, что немного успокаивает. Он обещал встретиться там со Скэриэлом. Хоть где-то, может, тому станет легче. Должно. Хоть когда-то ему не должно быть больно. Больно хоронить такого молодого Скэриэла. Скэриэл всегда делал себя всесильным, но только он сам знал, что не бессмертен. Видел в смерти отпущение. Отдых. Желанное спокойствие и справедливость. Джерому больно терять любимого Скэриэла. Он дрожащей рукой кладет на плиту гортензии — коричневые. Такие же, какого цвета были глаза у Лоу. Такие сухие и безжизненные. Закрывает глаза и наконец улыбается через силу. Скэриэлу больше не больно.