Разреши мне.

      Том накрывает его всем телом, как тень, внезапно обрушившаяся на добычу. Его ладони, холодные и влажные от предвкушения, смыкаются вокруг хрупкой шеи Гарри с такой силой, что суставы пальцев тут же белеют от напряжения. Кожа под ними мгновенно краснеет, а затем приобретает синюшный оттенок, проступающий сквозь бледный, почти прозрачный эпидермис. Гарри вздрагивает, его веки судорожно смыкаются, а губы приоткрываются в беззвучном крике, когда воздух перекрывается. Его тело выгибается в дугу, позвоночник напрягается до хруста, а пальцы судорожно впиваются в простыни, сминая их в жадных попытках ухватиться за что-то, что могло бы вернуть ему контроль. Но контроля нет — есть только Том, его дыхание, горячее и тяжелое, обжигающее щеку, и его голос, низкий, как гром перед бурей.       — Ты так прекрасен, когда задыхаешься, — шепчет он, и в этом шепоте столько сладострастия, что Гарри содрогается. Том ослабляет хватку ровно настолько, чтобы в легкие ворвался жгучий глоток воздуха, и Гарри кашляет, его горло сжимается спазмом, а язык, розовый и влажный, вываливается изо рта, будто он и правда пытается вдохнуть побольше, наверстать упущенное. Но Том не дает — его пальцы снова сжимаются, и Гарри стонет, длинно, прерывисто, потому что даже без воздуха он не может не реагировать на это.       Его бедра непроизвольно поднимаются, задница выпячивается в немом предложении, и Том тут же отвечает на него — резким шлепком ладони по обнаженной плоти. Звук хлопка раздается громко, почти неприлично, и Гарри взвизгивает, его кожа мгновенно вспыхивает алым пятном, а мышцы ягодиц судорожно сжимаются. Том усмехается, его зубы обнажаются в оскале, и он впивается ими в шею Гарри, прямо над ключицей, там, где кожа особенно тонкая и нежная. Боль пронзает, острая и сладкая, и Гарри вскрикивает, его ногти впиваются в спину Тома, оставляя красные полосы, но он не останавливается — он кусает снова, сильнее, до тех пор, пока на коже не остается темно-багровый след, который завтра превратится в синяк.       — Том… мой лорд, пожалуйста… — Гарри выдыхает, и его голос дрожит, как тростинка на ветру. Он извивается, его тело выгибается в потугах найти хоть какое-то облегчение, но Том держит его слишком крепко, слишком жестко, и все, что остается Гарри — это закатывать глаза от переизбытка ощущений. Его член, твердый и влажный от возбуждения, подрагивает на животе, а капли предэякулята стекают по напряженному стволу, оставляя блестящие дорожки.       Том проводит пальцем по его животу, медленно, слишком медленно, собирая капли влаги, а затем подносит палец к губам Гарри.       — Пожалуйста, что? — он дразнит, и его глаза горят алым огнем, как у демона, нашептывающего грешнику самые грязные мысли.       Гарри сжимает веки, его губы дрожат, но он не может не ответить, не может не молить, потому что он уже давно потерял всякий стыд перед этим человеком.       — Войдите в меня… душите, что угодно, молю… — он шепчет, и его голос звучит так отчаянно, так разбито, что Том замирает на мгновение, наслаждаясь этим. А потом смеется.       Смех Тома — это нечто холодное, скользкое, как змея, обвивающая шею. Он наклоняется ближе, его губы почти касаются уха Гарри, когда он произносит следующее:       — Гарри, душа моя… неужели ты забыл, что тебе нельзя кончать? — пауза, и Том вдруг сжимает его волосы в кулаке, резко оттягивая голову назад. — Нельзя просить. Нельзя трогать себя. Ты ведь помнишь, что будет, если ослушаешься?       Гарри всхлипывает, его кожа покрывается мурашками, а сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот разорвет грудную клетку.       — Да, да, мой лорд, простите… — он бормочет, но Том уже двигается, уже переворачивает его на спину с такой легкостью, будто Гарри ничего не весит.       Том резким движением переворачивает Гарри на живот, его сильные пальцы впиваются в нежные бедра, оставляя на бледной коже красные отметины. Он раздвигает их грубо, без предупреждения, обнажая розовое, слегка подрагивающее отверстие, уже влажное от предыдущих ласк. Гарри стонет, уткнувшись лицом в подушку, его пальцы судорожно сжимают ткань простыней, когда он чувствует горячее дыхание Тома там, где это наиболее уязвимо.       — Ты так дрожишь, душа моя… — Том произносит с насмешливой нежностью, прежде чем его язык, длинный и умелый, резко вонзается внутрь.       Гарри вскрикивает, его тело вздрагивает, как от удара током. Он инстинктивно пытается отодвинуться, но Том тут же хватает его за бедра, прижимая к кровати с такой силой, что кости ноют от давления.       — Я же сказал — не двигаться, — его голос звучит как лезвие, скользящее по коже.       Язык Тома работает методично, то глубоко проникая внутрь, то кружась вокруг напряженного кольца, заставляя Гарри скулить и задыхаться. Каждый его вдох прерывист, каждый выдох превращается в стон, а между ног уже образуется лужица предэякулята, капающая на простыни.       — Том… п-пожалуйста… я не могу… — Гарри хрипит, его голос срывается на высокой ноте, когда Том специально замедляет движения, доводя до исступления.       — Не можешь что? — Том отрывается на секунду, чтобы провести пальцем по влажной, растянутой плоти, наслаждаясь тем, как она пульсирует в ответ.       — Не могу терпеть… — Гарри почти рыдает, его тело горит, каждый нерв натянут, как струна.       Том усмехается и без предупреждения вводит два пальца, растягивая его резко, но не до боли — ровно настолько, чтобы Гарри закричал и прогнулся, выгибая спину.       — Но ты должен, — он шепчет, склоняясь к его уху, пока его пальцы продолжают методично двигаться, нащупывая ту самую точку внутри.       Когда он находит ее, Гарри буквально взвизгивает, его тело дергается, как в припадке, а из глаз брызжут слезы.       — Вот она… — Том ухмыляется, намеренно нажимая сильнее, и Гарри начинает биться под ним, его бедра судорожно подрагивают, а член пульсирует, уже на грани. Том так говорит, будто это происходит впервые, но они оба знают, что Риддл досконально изучил тело Гарри.       — Нет-нет-нет, ты не кончишь, пока я не разрешу, — Том тут же убирает пальцы, оставляя Гарри пустым, дрожащим и почти рыдающим от неудовлетворенности.       Он переворачивает его на спину, грубо раздвигая ноги, и Гарри видит, как Том наконец освобождает свой член — длинный, толстый, уже покрытый блестящей влагой.       — Смотри, что ты со мной делаешь, — он проводит головкой по его внутренней стороне бедра, оставляя липкую дорожку.       Гарри облизывает губы, его глаза темнеют от желания, но он знает — прикасаться нельзя.       Том берет свой член в руку, направляет к его отверстию и, не отрывая взгляда, входит одним резким толчком.       Гарри кричит, его ногти впиваются в плечи Тома, оставляя кровавые царапины.       — Ты мой, — Том рычит, начиная двигаться, каждый толчок заставляет Гарри вздрагивать. — Мой, чтобы слушаться. Мой, чтобы терпеть. Мой, чтобы кончать только тогда, когда я разрешу.       Он ускоряется, его бедра бьют о ягодицы Гарри с влажными хлопками, а пальцы снова смыкаются на его шее.       Гарри задыхается, его зрачки расширяются, мир сужается до этого — до Тома внутри, до нехватки воздуха, до жгучего удовольствия, которое вот-вот разорвет его на части.       — Ты хочешь кончить? — Том дразнит, чувствуя, как Гарри сжимается вокруг него.       — Да… мой лорд, пожалуйста…       — Нет.       И он выходит полностью, оставляя Гарри пустым, дрожащим, на грани.       Так продолжается снова и снова — довести до края, остановить, заставить просить, отказать. Гарри уже плачет, его тело покрыто потом, следами укусов, синяками.       И только когда Том решает, что достаточно — он позволяет.       — Кончай.       Гарри выгибается с громким стоном, спина напрягается дугой, и он кончает себе на живот, дрожа в экстазе.       Том наблюдает за ним с одержимостью коллекционера, потом наклоняется, облизывает капли с его живота и шепчет:       — Какой же ты грязный, душа моя. Ты вообще заслужил это?       Но Гарри уже не может ответить — он лежит, без сил, счастливый и разбитый, полностью принадлежащий ему.