Violence

Входная дверь открывается, кидая свет из подъезда и лишь шмыгающий нос издаёт какие-то звуки в пустой, одинокой квартире. Затем быстрые, срывающиеся на бег шаги и валяющаяся на полу длинная куртка, подол которой пропитан кровью. Она мечтает смыть с себя это. Смыть с себя этот кошмар ужасного вечера, что никогда не выветрится из её головы и она готова хранить эту тайну, ведь это стыдно. Ведь не так всё должно было случиться. Ком в горле стоит столбником, когда девочка заходит в ванну, включая свет, а в зеркале её встречает совсем другой человек, кого не было час назад. Заплаканная, растрепанная, кажется, похудевшая на ещё 5 килограмм за последний час, чьи пальцы трясутся в воздухе, с багровыми пятнами по всей коже, что больно вбивались незнакомцем несколько минут назад, оставляя зубы на, нетронутой до этого никем, коже. Волосы, сметавшиеся со следами осенней грязи на траве, что уже не рыжие, а кроваво-коричневые с примесью листьев на проборе. И душ необходим. Но сил нет никаких, ни моральных, ни физических. И голос что сорван от крика, от крика, на который не пришёл никто, хотя она слишком хорошо смогла разглядеть свет на первом этаже соседней многоэтажки. Дрожащими ногами, та, всё таки наступает в ванну, раздеваясь на ходу. Когда руки тянутся к резинке трусов, и так страшно их трогать, что колени рефлекторно сжимаются, а пелена вновь застилает глаза. Ткань пропитана кровью, а низ живота и все половые органы нервно дёргаются, заставляя чуть ли не скатываться по стенке. Она не глядя сортирует все в мусор, желая поскорее это сжечь в не столь отдалённых местах. Напоследок подойдя к зеркалу и всматриваясь в отражение потемневших зелёных глаз, откуда тушь стекла ручьями, распластавшись по щекам. И всё равно грязно. Жутко грязно, противно, стыдно, мерзко. Она, словно маленькая девочка берет в руки любимую мягкую игрушку и валится на кровать. Хотелось плакать, когда слёз не было и зелёные глаза безжизненно смотрели на ночную столицу через окна, с высоты недавно отстроенного здания. И внутри лёгкие закладывает. Внутри жизни нет - иссякла. Душу бы разломать на части, чтобы не чувствовала больше ничего. Никогда не было настолько больно, как сейчас. Больно и... Обидно, что-ли, как то? Что она, что никто не помог, что так похабно взяли её в первые в жизни, без разрешения, лишь зажимая рот огромной мужской лапой. Глаз не сомкнуть. Как только веки начинают прикрываться - перед глазами все красное, вечно поглощающее. Разводы, что остались, отпечатались не только на вышитой ткане, но и в организме, что девичья невинность так хранила. Не сможет. Не сможет завтра выйти на каток. Тянуть ноги в шпагат, что, кажется, снова невинное место порвется, что падать на бедра, в которые этим вечером впечатывались чужие ногти, не сможет, что сдерживать слёзы от любой боли - не сможет. И она лишь одеяло переворачивает, роясь в своей голове, потому что невозможно понять, что двигает такими животными. Инстинкт? А вы вспомните собаку Павлова, и перестанете оправдывать нечеловеческое поведение этим. У людей нет инстинктов? А люди ли это или ганнибалы, что не в силах сдержать желания, набрасываясь на каждую в округе. И рыжеволосая не выдерживает, когда мысли атакуют, заставляя медленно сходить с ума. Та зажимает одеяло меж зубов, крича сквозь крепко сжатую эмаль и бьёт руками о матрас. Нет, нет, нет... это же, все же люди, верно? Наверное, это их провоцируют. И голова превращается в один сплошной компот, что в мозгу смешивается, когда ступни подрагивать начинают. А справится ли?... Нет, Господи, конечно нет. Но у неё никого нет. Родственникам - не нужна. Друзей - нет. И лишь один голубоглазый парень, что каждый день плетется за ней по катку, и теперь, вспоминая про него, про его ненавязчивый, смущенный взгляд, что безумно хочется ей понравиться, глаза намокают. Нет, ему нельзя рассказывать. Он же... Он... Мужчина. Он ведь отвернется, скажет, что виновата она и это только в лучшем случае, ведь силы у него в несколько раз больше, при желании может и пару ласковых кинуть, а затем последует пощечина. Она не знает почему у неё сложились такие мысли насчёт Ильи. Илья. Его же, кажется, так зовут? Да, всё правильно. А она - Саша. Ведь Илья всегда таким щенячим взглядом смотрит, готовый прийти на помощь по первому же зову, но Саша ни черта не уверена в его реакции, потому лишь голову вертит в разные стороны, закрывая и без того вспотевшую кожу замерзшими ладонями. Ведь только недавно почувствовала себя в Москве - как дома. Потому что раньше истерики, панические атаки каждый день убивали, заставляя чувствовать себя в опасности и... только свыклась. Как снежный ком на голову. И опять стыд, окутывающий Сашу, окутывающий выкинутое нижнее белье, окутывающий куртку, что осталась лежать ничком на полу посреди прихожей и лишь запах существующего, но не живого, человека там остался. И погружаясь в раздумья, она глазами детали дома напротив перебирая. Илья... он же.. не назовёт её шлюхой, правда? Он, казалось, единственный человек кто сможет её понять на этом чёртовом катке, от чего колени неприятно сводит. Обесиленная, опухшая, уставшая - Саша засыпает под утро, когда фонари возле окон уже выключились. Когда сквозь сомкнутые веки вновь земля, кровь и ходячий туда-сюда внутри неё половой орган. И слезы-слезы-слезы. Саша больше женщиной себя не считает. Человек себя не считает после этого. Существо, что на грани смерти - вот её окончательное состояние. И всё это кажется не неправдой и каким то страшным, незбыточным кошмаром, готовым поменять весь её мир с головы до ног. Немыслимое ощущение ненужности, дряхлости и... игрушки, одолевает. Она не в силах спать, из за чего во сне крупно дрожит, сеточка из пота, что стекает по носу, на лбу зарождается и волосы резко в разные края постели разбрасываются. Просыпается спустя два часа, вскакивая, словно опять в том самом кошмаре побывала. Восемь утра. Пора врываться в рутину. Безэмоционально рыжеволосая поднимает своё тело с кровати, ступая на холодный кафель, продолжая смывать все ночные последствия. Заваривая себе кофе, что в руках около получаса не выпивая держит, когда глаза на одной точке сосредоточились. Чашка так и осталась на барной стойке, когда на трясущихся ногах девочка дошла до выхода, перешагивая всю ту же куртку, что осталась валяться на полу вчера ночью. Она явно не в силах её сейчас убрать. Ни в каких. Внутри у Саши - буря. Буря, что мир в чёрно-белый цвет красит и внутри все болезненно стонет, повествуя о том, что она больше никогда в жизни, кажется, не сможет вступить в близость с мужчиной. Ей бы с ними сначала общаться нормально, после такого. Каблуки цокают по брусчатке, когда поворачивая говолу направо, рыжеволосая из-за прикрытых век наблюдает всю ту же зелёную траву возле какой-то непонятной постройки, где перевернулась вся её жизнь вчера. - О, Сашка, привет! Я на каток иду! - Лучезарный мальчик в припрыжку её догоняет, пристраиваясь рядом и краям глаза все же замечая её состояние. Искусанные в кровь губы, гигантские синяки под глазами, дрожь по всему телу - кажется, это именно то, чего он не видел раньше. - Ты чего? - Покосившись спрашивает Илья, рассматривая девушку с ног до головы. - Всё в порядке. - Саша слезы глотает, не давая им вырваться наружу и чувствая что ком в горле уже на подходе. Илья - не дурак. Он видит, что эту девочку - раньше не видел. Замечал лишь ту, что квады без остановки крутила, не позволяя слезам впитаться в тренировочную кофту и делала-делала-делала. С Сашей Трусовой, что еле ноги по асфальту волочит - знакомство только предстоит. И оба не предполагают, к чему приведёт это знакомство.

***

Последние трое суток - Илья смотрит на неё, словно сложив уши как верный питомец. Он незаметно ходит за ней всюду. Последний их разговор закончился лишь попытками Ильи что либо добится, ведь по настоящему пугают сине-фиолетовые следы, выглядывающие из под тренировочный кофты. И он догадывается что произошло, хотя безумно хочет, чтобы это была не правда. Саша падает с лутца, с сальхова, с тулупа. По пол часа валяется в раздевалке, потому что все тело болит до безумия и остаётся лишь лицо руками прикрывать, никого к себе не подпуская. Илья таскает ей бутерброды, любимый чай с лимоном, новые журналы и мармелад, надеясь, что скоро она даст волю эмоциям, ведь он видит что она на грани. Но не плачет - это видно по глазам, что не опухшие утром. Он готов стать её подушкой, её тёплым покрывалом, в которое она проплачется всю ночь, а утром никуда не пойдёт, ибо он собирается устроить ей лучший день в жизни. Она заслужила. Так тянется месяц. В желании Ильи помочь, ведь просился именно на этот каток из-за неё. Уж очень она была хороша на льду и цели её были слишком сродны с ним. Саша - боится в темноте теперь ходить, поэтому уходит с тренировок намного раньше, на ходу грызет свои губы и стирает ладони своими ногтями в кровь. Саша загнала ту ненавистную куртку в угол квартиры, потому что нет сил её касаться. Саша продолжает кончиками пальцев трогать отвратительные, никак не сходившие в её ключиц не то синяки, не то засосы. И Саша не находит в себе сил жить как жила. Угнетенная самой собой, она даже не замечает Илью, что вокруг неё летает двадцать четыре на семь, пытаясь хотя бы лёгкую улыбку из неё вытянуть - но тщетно. Саша запирает дверь на все замки, не включает свет и окна не открывает теперь никогда. Ей страшно в своей квартире, не говоря уж об улице. Но Илья наконец обнимает её. Ранним ноябрьским утром прижимает к себе. И Саша покрывается мурашками с ног до головы, когда ей то ли плохо, то ли хорошо. И она чувствует тепло, что не испытывала уже месяц. Она складывает руки в карманы его куртки, трётся носом о плечо напротив и позволяет всю свою боль, хоть на минуту, перенести на другого человека, чтобы вздохнуть впервые. Саша ноет, выдавливает непонятные звуки из себя и Малинина это ничуточку не смущает. Он лишь длинные прядки одну за другой за ухо передвигает, надеясь, что объятия ей хоть как то поможет. Они отстраняются без слов. Он вытаскивает из своего рюкзака контейнер, где кажется, сложено всё что она обожает. Она не улыбается. Она просто выдыхает, настолько, что передние прядки колышутся, и она впервые понимает, о чем его забота. Забота Ильи не в словах и не в подарок. Она в помощи и во внимании. В том, что ей было необходимо. Поэтому, попадая к ней домой, он незаметно забирает эту чертову куртку с собой, планируя выкинуть по дороге домой. Поэтому, он заботливо и аккуратно, боясь напугать настолько, что у самого Ильи руки дрожат - мажет ей ключицы, живот и бедра, желая смыть ужасные следы той ночи с нетронутой некогда девочки и безумно ей благодарен, что она не прячется, а доверяет. Поэтому он не расспрашивает её, пока она сама не начинает говорить: Шедшая домой, около десяти вечера девушка в приподнятом настроении, никогда бы не подумала, что через минуту её повалят на грязную траву, начиная стягивать все вещи, бросая где попало: блузку, дерзко стягивая бюзгальтер и почти что разрывая джинсы. Никогда бы не подумала, что через три минуты, в её влагалище будет чей то половой орган, и непонятные зубы будут врываться в её грудь, пока она будет кричать о помощи, а ей будут зажимать рот. Когда ещё через десять минут, она будет лежать голая на сгнившей траве, а через двенадцать минут пытаться привести себя в порядок, находясь в луже крови. - И весь этот кошмар будет с ней, как она думала, всегда. Но Илья носится с ней - как с хрупкой принцессой. И у него на коленях ей не страшно сидеть, пока он кормит её с ложечки, а она тихо хлюпает носом. Ей не страшно заворачиваться в плед на своей кровати, пока он сидит возле неё, держа в руках стакан теплого молока. Ей не страшно держать окна открытыми и включать свет. Ей не страшно, пока у неё есть возможность сжать его ладонь перед сном. Ей просто не страшно жить.