Когда Атлантида молчит

«Я познакомился с ним. И не виню тебя. Х.Р.» В памяти затерялась Атлантида — город, что погрузился в морские глубины, оставив лишь тени и обрывки. Сколько раз была услышана данная история, как по разному она трактовалась из всевозможных уст. Так и между ними медленно растекалась тень, которую нельзя было потрогать, но которая холодила сердце. Что-то было потеряно, но не навсегда, возможно, хоть еще один зов или хоть еще одно словно могли вернуть то, что ушло с теми волнами. Сложно ведь так просто перестать бороться, когда всю жизнь только это и делаешь. Эта тень не лежала на поверхности — она проникала глубже, туда, где мысли плотно переплетались с сомнениями. И именно там Хэнк снова увидел тот вечер — когда Франциско впервые заговорил о Джоне. Тогда слова казались просто теорией. Теперь они были словно тень, которая ложится между ними. “Он тот, кому я доверяю больше, чем себе”, — говорил Франциско, и в его голосе звучала уверенность, которую Хэнк не мог разделить. Было ощущение, будто для Франциско он представляется своеобразным богом, которому он принес очередное подношение, самое свое драгоценное и важное, — Хэнка Риардена. А что, если этот “бог” забирает у него то, что принадлежит самому Хэнку? Что, если ему хочется, чтобы между ним и Франциско не стоял он? Раньше, казалось, что проблема была в том, что Дагни была любовницей и возлюбленной их обоих, но теперь по всей видимости открылась новая. “А я для тебя кто? Просто мост к нему?”, — Хэнк хмуро смотрит в собственный бокал с вином (Франциско всегда подбирал прекрасные вина и был мастером этого дела, но сегодняшним вечером вино ощущалось как обжигающий яд). Он ожидал, что Франциско посмотрит на него вопрошающе, и даже почувствовал в его взгляде тревогу. Как тяжело, когда твоя личная победа вдруг задает такие колкие вопросы. Риарден не мог понять такую безоговорочную преданность Голту со стороны Франциско. Для него Джон был скорее равным партнёром — человеком, с которым можно обсудить дела, продумать планы, надежным союзником. Но никак не тем, кто заслуживает поклонения или безоговорочной отдачи. Для него Голт — не светило, на которое нужно возносить все свои надежды, не вершина, перед которой надо склоняться и приносить себя в жертву с радостью и без тени сомнений. Франциско сидел совсем рядом, держа в руках бокал вина, его взгляд был мягким, но в нем читалась явная тревога. Тихий треск дров в камине наполнял комнату теплом, но между ними словно повисло что-то невысказанное, тяжелое. Хэнк внезапно нарушил повисшее молчание, голос его был чуть хриплым, как будто он сдерживал бурю эмоций. “Ты ведь говорил, что я был важен”, — Франциско осторожно опустил бокал, его руки слегка дрожали. Он повернулся к Хэнку, и его глаза наполнились нежностью. Медленно, словно боясь навредить, он коснулся ладони Хэнка и легким, нежным движением провёл по его руке. Его руки всегда были теплые и обжигающие, как солнце в Буэнос-Айресе, а у Хэнка — холодные и белые, как его собственный металл. “Был. Ты и остаёшься, Хэнк”, — Риарден вздохнул, сердце билось громко, и в голосе прозвучала боль. Кто же мог подумать… “Тогда скажи мне: почему ты смотришь на него так, будто я никогда и не существовал?” Он вспоминает редкие визиты к Голту, когда он наблюдал, как себя ведет Франциско рядом со своим идолом. Они говорили тихо, почти шёпотом, словно обсуждали священные тайны. Хэнк заметил, как Франциско невольно смягчался рядом с Джоном, как будто в его присутствии все остальные грани стирались — строгий, властный, гордый — и появлялось что-то почти трогательное, почти покорное. Тогда в груди Хэнка непроизвольно всколыхнулась ревность — но это была не просто ревность, а смесь непонимания и страха потерять того, кого считал своим. Франциско сидел рядом, его глаза мерцали от камина, но внутри пылала другая, более тревожная искра. Он осторожно коснулся плеча Хэнка и тихо сказал: “Хэнк, ты — моя опора. Никто другой не займет твоё место. Джон... он — другое, понимаешь? Он вдохновляет меня, ведет туда, где я сам не осмелился бы пойти. Без него бы я, возможно, не решился бы сделать так много”, — он сделал паузу, взял руку Хэнка в свои, крепко, словно пытаясь передать что-то большее словами. “Ты — мой выбор, моя реальность. И даже если я смотрю на Голта с восхищением, никто не сможет заменить ту близость, что есть между нами” Франциско прижал ладонь Хэнка к губам и нежно поцеловал её, как обещание — быть рядом, несмотря ни на что. Ему всегда легко приписывали роль соблазнителя — того, кто играет чужими чувствами с беспечной уверенностью в собственном шарме. Он выглядел именно так: красивый, уверенный, с насмешкой на губах и искрой в глазах. Но Риарден знал лучше, что под этой маской скрывалась одна из самых преданных душ, какие он только знал — человек, способный отдать всё ради тех, кого любит. Риарден допивает остатки вина на дне бокала одним глотком, отставляет его — и тут же тянется к Франциско. Его губы находят губы Д’анконии, потом его сильную шею, его открытые ключицы, выглядывающие из под расстегнутого воротника белоснежной рубашки, его волосы, желание охватывает его, не как порыв, а как нечто, чему давно пришло время — почти необходимость. Он снова хочет завладеть им полностью, даже если уже знает (они оба это знают): Франциско и так принадлежит ему, как он принадлежит Франциско. Особенно, когда последний отвечает с таким жаром, будто сам пылает изнутри, и он заключает Хэнка в крепкие объятия. Обнимает его, как в последний раз, так крепко, что кажется — больше не отпустит. Их поцелуй становится жадным, глубоким, долгим — таким, что в груди почти не остается воздуха. В комнате было тихо, только потрескивал камин, отражаясь отблесками на бокалах и полированных деталях мебели. Хэнк посмотрел в огонь, и мысленно снова окунулся в свое сознание, пока Франциско был прижат рядом. Он вспоминал (не внезапно, не с болью, а с какой-то ясностью), как всё начиналось. Ведь после медленного падения всего, что он так долго и упорно строил, это ведь не Голт пришёл за ним. Франциско. Только он. Он стоял на пороге его завода, как призрак из светлого будущего, когда всё уже рушилось, и остался — жил рядом на заводе почти месяц, не отступал, не настаивал, просто был, смиренно работал. Он держался столько времени поблизости, наблюдая за тем, через что проходит Риарден, с чем сражается, и, возможно, внутреннее поддерживал его, не имея ещё возможности подойти и сказать ему ничего вслух. “Это он привел меня сюда”, — подумал Хэнк, — ”Без него я бы не дошел.” Может, Голт и был символом, но Франциско был тем, кто спас его. И это значило сейчас больше всего на свете для Хэнка. Возможно, если бы не влияние Джона, то сейчас они бы не сидели в крепких объятиях друг друга в огромном полупустом доме Франциско. Он повернулся к нему, посмотрел долго, будто заново. “Спасибо”, — сказал он только, на что Франциско отвечает ему легкой понимающей и доверительной улыбкой. “Ты думаешь, что я шёл за Голтом, и это, несомненно, правда. Но только по итогу я пришел именно к тебе. Моя конечная цель — получить твое прощение, твое доверие и твою любовь, и я, наконец-то, достиг ее.” И вот теперь, сидя рядом, в тишине, Хэнк уже не чувствовал холод той тени. Атлантида, которая когда-то погрузилась в бездну забвения, больше не казалась безвозвратно потерянной. В памяти оставались не только обрывки и тени — но и тихий свет, который пробивался сквозь волны. Возможно, их связь — словно затонувший город, который, несмотря на глубины, всё ещё живёт под водой, дышит, ждёт момента, чтобы всплыть на поверхность. Не всё потеряно. И в этом была сила — не в идеалах и богах, а в том, что двое нашли друг друга среди этой глубокой и непредсказуемой стихии. Тень рассеивалась, оставляя место для тепла, для доверия, для жизни, которую никто не мог унести с собой — ни вода, ни время, ни даже возвышенный образ Джона Голта.