Мясо

Отделка с немецкой сдержанностью и почти монашеским вкусом. Тяжелые, темно-зеленые портьеры висели строго, словно часовые, не пропуская в помещение ни капли наружного света. Стены – светло-серого оттенка пепла – были лишены украшений. Лишь карта висела. На полках стояли в ряд книги, перевязанные лентами. Фарфоровый чайник, хрупкий и безукоризненно белый. От него пахло бергамотом. В углу — едва живой, теплый огонь в печи. — Вы, monsieur Карл, умеете делать из ужина… почти военное. Излишне. — заметил он, поддразнивая, но с уважением. — Дисциплина. — сухо ответил Карл, разливая чай в фарфоровые чашки. — В порядке сохраняем человечность. Жан сел, неспешно, с кошачьей грацией. Карл поставил чашку перед французом и сел напротив, выпрямившись, как штык. — Что вы думаете о северо-западной линии обороны? — поспешил он перейти в формальность, холодно, будто этот вопрос волновал его больше, чем любой философский диспут. Жан вздохнул. Губы тронула легкая, почти детская улыбка. Оборона — это Карл о своей обороне сказал, от Жана? — Ах, monsieur, вы, как всегда, беспощадны. — Он отпил чай. — Превосходно. Чуть горчит. Как и вы. Карл посмотрел на него, пристально, долго, и Жан на миг почувствовал себя словно под стеклом. Но не отвернулся. — Гебхард, — сказал наконец пруссак, — считает, что вы человек с чрезмерно мягкой рукой. Я же… я полагаю, у вас просто свое представление о долге. — У каждого свой тип оружия, Карл, — тихо произнес Жан. — Кто-то — сабля, кто-то — слово. — А кто-то — чай, — добавил Карл с почти незаметной искрой. Жан рассмеялся. За окном метель стучала в стекло, словно кто-то просился внутрь. — Благодарю, что пригласили, monsieur Карл. И на столе, накрытом без излишеств, все было устроено с безукоризненным вкусом. На тонкой скатерти из льна стояли блюда. Тарелка с галантином из дичи. Тонкие ломтики утки по-руански, покрытые глазурью из вина и красной смородины. — Вы не только стратег, но и эстет, monsieur Карл, — заметил Жан, поднося вилку ко рту. — Этот галантин…. Неужели это дело ваших рук? — Мои руки привыкли к сабле, не к лопатке повара, — отозвался Карл, вытирая губы краем салфетки. — Но у нас осталась одна повариха. Бывшая камеристка, говорит. Карл ел медленно, почти церемониально. Жан же позволял себе наслаждаться — не нагло, но вполне открыто. Хорошие манеры — это и есть сопротивление. Печь треснула. *** Комната та же, но ночь глубже. Несмотря на то, что они много разговаривали этим вечером, Жан не чувствовал сонливости. Печь глухо дышит, как чрево спящего зверя. Звуки боя далеко. Гулкие, приглушенные. Над ними — потолок, будто деревянный свод гроба. Но здесь все еще тепло, уютно. Карл сидит, спина прямая, отстраненный взгляд. Как всегда, но в нем что-то изменилось. Нечто в лице, в линии скул. Тишина густеет, как старое вино. На столе бутылка вина. В бокалах — цвет рубиновый, густой, как кровь, сцеженная из сердца. Перед Карлом — тарелка с мясом. Оно не изысканно вырезано, не подано на серебре. Это просто мясо. Возможно — кабан. Возможно — не кабан. Карл не режет его. Он отрывает зубами, пальцами. Рвет, как голодный зверь. Волчье движение — медленное, тяжелое, мощное. На губах — вино. Жан замер. Мир растворился в этом жесте. Он чувствует, как дыхание становится прерывистым. Без пощады. Без приличий. Карл ест не пищу — ест плоть. Будто это не ужин. Вино в бокале. Будто кровь. Жан смотрит — и видит не стол, а полотно. Дикое. Как у Теодора Жерико: «Плот Медузы» вспыхивает в памяти — тела, отчаяние, голод. Карл в этом свете — библейский хищник. Или античный. Или вовсе нечеловеческий. Жан медленно подносит руку в перчатке к лицу. Закрывает часть лица, словно от дыма, огня, но на самом деле — чтобы не смотреть. И не сказать что-нибудь.. неуместное. Не показать, как глупо, до боли глупо трепещет сердце. И все равно смотрит. Сквозь пальцы. Как на искусство. Как на чью-то гибель. Карл приостанавливает трапезу, молча поднимает глаза. Они встречаются взглядом. Жан отводит взгляд. Машинально, словно от удара током. Тишина давит. Огонь хрустит. Карл так и не подает голос. Только снова вонзает клыки в мясо. И в этот момент Жан не уверен. Может, это не мясо. Может, это он. Может, он уже давно лежит на этом столе. А вино в бокале — его собственная кровь. Тишина между ними затянулась, как та самая пауза в симфонии. Музыка еле слышится. Вино тускло блестит в бокалах. На губах Карла — следы вина. Будто шрам, алый и почти живой. Жан смотрит. Ну не может не смотреть. В этом багровом пятне есть нечто.. но пошлое, нет, слишком высокое для этого. Что-то из смертных снов. Кровь. И вдруг — мысль, как вспышка лезвия: если бы Карл был одним из тех.. Чудовищ. Жан моргает. Но мысль не уходит. Напротив, растет, как жар от печи. Если бы Карл был даже бледнее, чем сейчас. А Руки - почти синие. И смотрел бы так же, холодно, но уже с голодом. И шагнул ближе. И склонился. И вонзился… прямо в шею. Жан чувствует это — почти физически. Но это не ужас. Это что-то… гораздо опаснее. Но он не боится. В этот момент Карл снова поднимает взгляд. И губы его чуть поджаты — чувствует, что с французом что-то не так. — Вам нехорошо, monsieur Луиз? — ровно, будто иронии здесь не может быть. Жан долго молчит. Сердце бьется — и с каждым ударом отзывается в горле. Он медленно ставит бокал, взгляд не отрывая. — Простите. Просто… Вы. Вот так.. — Он выдыхает. — Вы выглядите так, будто с картины. Будто вы могли бы вонзиться в горло — и я бы не возразил. Пауза. — Вы не зомби, Карл. Но если бы были — я, наверное… — Жан усмехается, но глаза у него не смеются. Карл смотрит на него. Долго. В тишине. Тишина после этих слов — не простая. Она напряженная. Ожидающая. Карл не шевелится. Не моргает. Совсем. Даже взгляд не меняется. Смотрит. Только чуть опускает руку с мясом, медленно. И когда он, наконец, заговорит, голос у него тихий. — Что вы сказали, monsieur? Жан глотает. Он уже не так самодоволен. Уже — на краю чего-то, чего, возможно, не стоило трогать. — Это… шутка, конечно. Простите. Я… я просто сказал, вы выглядите… Карл продолжает смотреть. Глаза — не злобные. Но холодные. — Вы сравнили меня с чудовищем, — громче перебивает он, медленно, с акцентом, который сейчас звучит особенно отчетливо. — И — сказали, что позволили бы мне убить вас. Жан улыбается — быстро, нервно. — Поэтически, Карл. Это… фигура речи. Возможно, глупая. Пауза. — Вы уверены, что это была поэзия? — тихо спрашивает Карл, и впервые в голосе — что-то едва слышное. Не раздражение. Подозрение. Жан молчит. Карл откидывается в кресле. Берет бокал. Пьет. — Вам стоит спать, monsieur Луиз. — Карл Говорит, будто не сказано ничего. — И пить — меньше. Он ставит бокал. Мясо на тарелке. Вино на губах. А Жан остается сидеть, словно прибитый к стулу.