Маленькая женщина

      Неважно кем ты себя считаешь, ведь в темноте не видно твоих глаз. Разве что немного, но лишь для того, чтобы всё твоё истинное стало явным, отразилось, точно на лунном свету. Здесь заканчиваются любые ограничения, но что тебе эти ограничения, если сам не знаешь чего бы хотел сделать?       В конечном итоге понимаешь, что здесь нет ни общества, ни имён, которыми мы себя называли. Всё это данность, формальность, мы лишь персонажи, аватары своих желаний. Обнажиться перед темнотой, позволить себе по-настоящему быть собой — признак слабости? Нет, это значит стать сильным даже в самых своих слабостях.

***

      — Тебе наверное скучно со мной… — с глухой досадой проронила сиамская кошечка.       — Хочешь, чтобы я тебя переубедил? — несколько устало спросил я, нескончаемо глядя ей в глаза. — Ты знаешь, что я не стану этим заниматься, — впрочем, та и не смотрела.       — Я знаю… — коротко и смиренно ответила та, отдавая предпочтение моей груди, по которой водила мягкой лапкой. — Просто не хочу потянуть тебя за собой… — она не врала.       Это не проблема в духе обратить на себя внимание, чтобы хоть немного самоутвердиться за счёт других глаз. Всё-таки она была достаточно взрослой для таких детских выходок, но была ещё и слишком юной, чтобы взять на себя столько ответственности и не испугаться.       Но кто мог?       —… Давай расстанемся, — сухо заключил я.       Та некоторое время помолчала, будто бы уже давно ожидала подобного предложения, а затем безропотно подвинулась ближе, затесавшись головой под шею.       — Я не хочу, — печально проронила она и устроилась удобнее со мной, словно только возле меня находила убежище от домашней прохлады. — Хотя, ты мне даже не парень, чтобы расставаться с тобой…       — Хм… — едва слышимо хмыкнул я. — Действительно… — после я откинулся головой на подушке, убрав под неё лапу, что теперь смотрел в потолок.       Лежали мы на диване, в гостиной, что на самом деле только повышало наши шансы быть внезапно пойманными. Ей было слишком неловко обнажаться передо мной, как кошечка это делала перед своим мужем в спальне.       И то, делала ли.       Зато здесь собрался целый зал зрителей из фотографий её семьи, которые постоянно пытаешься огибать взглядом: свадебные, повседневные — приторные, вроде счастливые улыбки, а в действительности пустые глаза, уже давно невыразительные. Особенно выделялась та, с её сыном, который всё это время мог наблюдать самые преступные сцены из жизни его матери.       И вот лежал я, тайный соучастник и по совместительству свидетель её чистой воли. Только потому была она невинной, эта её воля, что не знала со мной того, что могла бы утаить.       — Ты всегда такой откровенный… — безмятежно проронила та, просто, как факт.       — Тебя это пугает?.. — невозмутимо спросил я.       — Нет… — робко, но непринуждённо ответила она. — Просто, так ты как будто заставляешь меня быть честнее с собой…       — Разве это плохо? — всё также убеждённо спросил я.       Я не видел её, но почувствовал, как та плавно помотала головой, потираясь щекой о мою шею.       — Просто… Почему я могу быть честной только с тобой?.. — с искренним любопытством спросила та. — Такое ощущение, что если я буду всем говорить правду, то как будто что-то сломаю или испорчу…       Впрочем, и без этого я понимал кого она имела в виду.       — Со мной тебе нечего терять, — кроме, наверное, секса в гостиной. — Но что ты теряешь, если и там нет того, что можно потерять?       Кошечка неестественно притихла, казалось неподвижно застыв на целую секунду.       —… Но что Перси?.. — тоскливо проронила та. — Он не поймёт, что его новый папа на пятнадцать лет моложе меня…       — Четырнадцать, — безмятежно добавил я, едва заметно улыбнувшись, на что она досадливо усмехнулась.       — Ты меня понял… — ответила та, а затем улеглась головой на мою грудь. —… Просто, я не хочу, чтобы ему становилось от этого хуже…       Я бесшумно вздохнул.       Всё «просто-просто», всегда проще всего оправдываться самыми сложными на свете вещами. Слишком большая ноша появляется, когда осознаёшь, что всю жизнь был ответственен за свою самую запретную сторону. О, та самая, о которой молчишь больше всего, но в раскрытии которой нуждаешься ещё больше, чем думаешь.       Это потребность, такая незаменимая, такая сильная, и необходимо окончательное мужество, чтобы объявить её действительной. К некоторым довольно поздно приходит осознание этой истины, что сродни выйти из глубокого сна, но всё же, не лучше ли поздно, чем никогда?       Тем не менее, и я наверное вряд ли годился в отцы для несовершеннолетнего брюзги, чтобы уж брать столько ответственности. Я не столько был против, но видя, сколько неудобств ей доставляет наше еженедельное таинство:       — Перси нормальный гарсон, думаешь его пугают такие вещи?       — Не знаю… — коротко пожала та плечами. — Меня пугают… — робко добавила она. — У нас почти не было больших ссор, чтобы мы резко начали ругаться…       …       — Ох… — сдавленно выдохнул я, отчего та невольно напряглась, сжав лапку на моей груди в кулачок. — Я не могу говорить за тебя и разрушать твою семью, — глухо сказал я, имея в виду, что это может сделать только она.       —… Я знаю… — смиренно ответила та под моей шеей.       Тем не менее, и я понимал, что подобные слова были ей сродни приговору, но, всё же, давайте будем честны, я трахал замужнюю женщину, имевшую ребёнка за своими плечами — не говорить об этом было бы ложью вдвойне по отношению к нам.       Впрочем, так оно и получалось, что моё присутствие в её жизни казалось скорее дефектным, чем полезным. Наверное мы оба знали, что самым простым вариантом было бы расстаться, словно и не бывало, но всё же, как можно отвернуться от самых сокровенных истин, которые уже научился видеть в себе?       Я был её прибежищем доверия и честности, в котором она наконец могла позволить себе быть искренней, со мной и в не меньшей степени с собой. Многие предпочитают зарываться в хобби или мастурбировать часами в туалете, мы же находили себя в откровении, что в какой-то момент стало нашей живой действительностью.       Возможно она совсем не понимала на что изначально шла, какие риски это несло для её маленькой и оттого иллюзорной жизни: статус, семья, все привилегии среднего класса, и всё у неё было средним; и кризис возраста, и выбор партнёра, если уж выбирала между мной и её мужем.       Однако была в ней эта нескончаемая воля, заметив однажды которую её принятие становится неизбежным. Порой собственная воля бывает столь разрушительной, до того пугающей, что не оставляет после себя того, что можно назвать ненастоящим. Это путь, опасный и непредсказуемый, страшно в начале и страшно в процессе, но останавливаться посреди было сродни приговору.       Ох, если бы ещё её желание было столь велико, чтобы разбить все правила старых устоев.       —… Я не хочу принуждать тебя, — вновь вздохнул я. — Иначе чем я тогда лучше тех, кто пытается ограничить тебя?.. — больше риторически спросил я, словно в пустоту.       Лапка с её кулачком поднялась немного выше на моём вздохе, а после заметно расслабилась. Кошечка ещё недолго помолчала прежде чем что-то ответить, но возможно мы оба догадывались, что всё так и останется неизменным.       — Я знаю… — досадливо сказала та, но, так, отметившись, что не забывает.       Впрочем, и я понимал, что подобные вопросы не решаются за одну ночь, также, как и то, почему она до сих пор ничего не решила: никому не больно, никому не плохо, разве что тебе самому. Куда проще постоянно лгать, тихо ходить по земле с кошачьей украдкой, и вы соврёте, если скажете, что никогда не занимались мелочной или большой ложью, но, всё же, не тот ли лжёт, кто знает что такое истина?       — Просто… — с тихим смешком вымолвила та. — С тобой я ощущаю себя как будто намного моложе, — она до сих пор упиралась в меня своей щекой, и я почувствовал, как уголки её губ слегка приподнялись, впрочем, ненадолго. — А с Мартином как будто мне уже все шестьдесят…       Из моих ноздрей вышло немного воздуха — я глухо усмехнулся.       — Субботние бинго-посиделки?       — Если бы… — легко, но обречённо усмехнулась та. — Он не делает даже этого. Никто не хочет ничего делать… — добавила она, не скрывая тоски. — Такое ощущение, что мы не в одной команде, знаешь?.. Кажется я одна стараюсь для семьи, но, не знаю, нужно ли это кому-то…       Наверное никогда не бываешь больше наказан, чем за свои самые добрые намерения.       Говорила она так, словно уже давно смирилась с такой участью, и удивительно, что при этом в ней ещё хранилась надежда, едва уловимая, но до того искренняя, что в какой-то степени наивная.       Справедливо ли это? Вряд ли это можно было назвать справедливостью, но когда ещё мать хотела платы за свою любовь? Не потому ли та находила себя со мной, что желала вырваться из своих второстепенных ролей? Ведь только за своё материнство она была ещё хоть сколько-то ответственна.       — Самая древняя и неблагодарная участь, — сказал я, всё также вальяжно глядя в потолок.       — Наверное… — понуро ответила та и призадумалась. — Но знаешь, что самое обидное?.. Я даже не могу на них за это злиться… — нерешительно ответила та, осторожно потирая вместе пальцы, словно опасаясь сказать что-нибудь не так. — Все просто занимаются своими делами, и мне не хочется кому-то навязываться…       Вот так мужчина инстинктивно привык убирать женщину на последний план, но видимо сам позабыл о чём когда-то пелось в мужском-мужском мире.       — Он до сих пор пишет свою книгу? — спокойно, при этом слегка глумливо спросил я. — Сколько лет уже прошло? Четырнадцать?       — Не отходил от компьютера, почти как родился Перси… — ответила та, уже давно перестав этому удивляться. — Великий американский роман, который должен вернуть американцам веру в былое американское величие…       Я недолго помолчал, глядя в потолок и провёл короткий ликбез в своей голове.       …       —… Я, честно, так и не понял о чём он.       Та коротко и устало усмехнулась.       — Просто, не знаю, понимает ли он сам… — она вроде и хотела над этим подшутить, но как-то уже не оставалось сил глумиться над, и без того, печальной ежедневностью. — Мартин хочет оставить своё наследие, которое завещает следующим поколениям, но… Даже не знаю…       Правильно было бы спросить: «какое», но думаю, что и этот отец не знал какую волю навязать своим детям. Интересно, если же тебе не удалось великое, значит ли, что ты и сам не удался? И если же ты не удел, стоило ли тебе уйти на второй план истории?       — Хм… — лениво призадумался я. — Так ли уж часто дети следуют законам своих отцов?..       — Скорее наоборот… — тихонько усмехнулась та. — Хотя, лучше бы он был отцом для Перси, а не для следующего поколения… — невесело заключила она. — Я кое-как подтолкнула его к тому, чтобы они поехали на рыбалку, вместо воскресного дня писательства…       — Вот как, — коротко удивился я, точно бинго сошлось воедино. — Идеальный план, чтобы вывести всех из дома.       — Ох… — робко опешила она, осознав, как это всё выглядело со стороны. — Честно, мне правда хотелось, чтобы они проводили больше времени вместе… — застенчиво сказала та, всё ещё ощущая небольшую неловкость. — Я только потом поняла, что можно позвать тебя…       Впрочем, я и не сомневался в искренности её намерений.       Как же нас до сих пор не поймали, в частности её саму? Когда, сам того не осознавая, проводишь всю жизнь во лжи, изменять оказывается на удивление делом привычным и лёгким.       — Скоро совсем не останется отмазок, чтобы выбраться из дома, — безмятежно поддержал я.       — Это точно… — глухо усмехнулась та. — Всегда думаешь, как глупо они звучат в фильмах, пока не приходится говорить это самой… — если бы здесь ещё конечно не способствовала отстранённость её мужа. — Но так они хотя бы проведут некоторое время вместе…       — Классическая сцена отца и сына, — я поднял одну руку кверху, проведя ей по воздуху. — Рыбалка, на которой сыновьям обычно нет дела ни до рыбы, ни до отцов.       На некоторое время она затихла, задумавшись.       —… Я знаю… — коротко призналась та под моей шеей. — Им даже не нравится рыбалка. Мартин постоянно забывал разобраться с лицензией, а Перси ругался, что не хотел ехать.       — Пф, — устало улыбнулся я. — Не говори, что фотографировала их на память перед отъездом, — ибо хватало и тех невесёлых фотографий.       …       В общем, она дипломатично промолчала.       —… Понятно… — с лёгкой усмешкой сказал я.       —… Мне просто хотелось, чтобы Перси попробовал что-то ещё, — неловко отговорилась та. — Помимо видеоигр и видео в интернете по этим же играм…       Да, я знаю, что вы знаете, что это называлось летсплеями.       Как бы то ни было, наверное все понимали обречённость этой затеи. Впрочем, когда это ещё было слыхано, чтобы искусственные смыслы могли порождать настоящие? Возможно когда только ими и живёшь, то и любая неискренность покажется откровением.       — Думаешь они вернутся с хорошими воспоминаниями? — спокойно спросил я.       Кошечка кротко пожала плечами, ненадолго задумавшись.       — Без понятия… — с отрешённой печалью сказала она. —… Просто, должен же ещё кто-то стараться?.. — спросила та, словно с надеждой на положительный ответ, и стоило ли говорить?..       Она бы не соврала, если бы сама до этого не воспринимала брак, как фикцию, долг и обречение, и зачем мне было поддерживать ложь, ей же неосознанную?       —… Я знаю, что мы с Мартином уже никогда не сможем полюбить друг друга, — непринуждённо продолжила она. — Но я боюсь, что Перси слишком отдалился от меня, — тихо и оттого взволнованно добавила та. — Иногда он ведёт себя настырно и нагло, но это не значит, что я когда-нибудь смогу его разлюбить…       — Он снова сказал «фак» в твоём присутствии? — с лёгкой улыбкой спросил я.       — Если бы… — устало ухмыльнулась она. — Это наверное лучше, чем если ты возвращаешься со школы с синяками… — сказала та, явно беспокоясь за своего котёнка.       — Это просто школьный клуб, про который никому нельзя рассказывать, — безмятежно отшутился я, если бы та ещё видела в этом поводы для иронии.       — Он и правда почти не разговаривает… — тоскливо ответила та. — Просто сидит в комнате и постоянно играет, — безнадёжно добавила она, точно уже не раз предпринимала попытки поговорить.       Спросите, и ни один родитель не сомневается в своём праве собственности на ребёнка. Не потому ли она боялась, что одна её часть, ей же зарождённая, желала оторваться от материнской воли, чтобы провозгласить свою собственную?       Я, однако, решил дипломатично промолчать, иначе бы это значило выступить против всего того немногого, что у неё ещё хорошо получалось. В общем-то, быть матерью.       …       —… Наверное глупо, да?.. — досадливо спросила она с лёгкой усмешкой. — Как я могу уследить за целым классом, если не могу уследить за собственным сыном?.. Должно быть надо больше стараться…       …       —… Глупо, — коротко и сухо заключил я.       Кошечка на мгновение притихла, однако после, видимо не смирившись с услышанным, скромно пожала плечами.       — Нет же, не глупо… — тихо возразила она.       — Глупо, — ещё раз непоколебимо подтвердил я. — Ты душишь его своей любовью. Он хочет видеть тебя, но не только твою любовь.       Её, как видимо, всё же напрягали мои слова, ибо та вроде и хотела поспорить, но всё как-то не хватало злобы или желания спорить.       — Это материнское, тебе этого не понять, — скромно и вместе с тем раздосадовано ответила та.       Однако вознегодовал уже я.       — Хватит. Перестань, — твёрдо, но при этом сдержанно возразил я. — Не говори мне, что я чего-то не могу понять.       — Я не смогу так просто наплевать на него, если ты об этом… — совсем уж глухо прозвучало под шеей. — Ты и сам это знаешь…       — Знаю, но это не значит, что ты забьёшь на него, — непринуждённо продолжил я. — Когда ты пьёшь кофе, ты же не добавляешь туда десять ложек сахара.       Тут она всё-таки ненадолго притихла, видимо догадавшись, что это изначально не было обвинением с моей стороны.       — Я люблю кофе… — безмятежно поддержала она.       — Именно!.. — ответил я. — Послушай того, кто тоже был вредным пацаном.       — Сложно представить, что ты когда-то был вредным… — мирно добавила она, хотя по ней явно было заметно, что она находилась где-то глубоко в своих мыслях. — Возможно я просто плохо понимаю, как устроены парни в его возрасте…       — Он видел тебя почти каждый день на протяжении четырнадцати лет, — беззаботно продолжил я. — Ему просто хочется попробовать что-то новое.       — Хм… — односложно хмыкнула она. — Действительно… — глухо и тяжело проронила та, что её было почти не слышно.       Кошечка, видимо сама того не замечая, бездумно тёрла свои пальцы вместе, точно не до конца признавалась, что же тревожило её больше всего. Я, тем не менее, дал ей секунду, чтобы собраться с мыслями и начать говорить.       —… Просто… — отстранённо начала та. — Я… Не совсем уверена, что… — ненадолго затихла она. — Перси вообще считает меня мамой…       Мои брови слегка подпрыгнули от удивления.       — Шутишь? — не сдержавшись переспросил я. — У тебя получаются отличные панкейки, ты просто не можешь быть плохой мамой.       — Недавно я взяла магазинные, — безучастно добавила та. — Никто не заметил.       …       Интересно, стоило ли оторвать им языки, чтобы научились они быть привередливы к вкусам? Должно быть и картонка, и бумажка, всё казалось дли них съедобным, ибо те возможно ещё даже не пытались распробовать лучших лакомств.       Впрочем, их ли вина и вина ли их желудков, что они переварили всё подряд? Только этого наверное и стоит ожидать от тех, чьи вкусы и предпочтения ненароком превращали даже самые лучшие блюда в безвкусные.       В общем, за панкейки и правда было обидно.       — Просто, я вроде не требую многого, но… — скромно продолжила она. — Недавно был День матери, и… — пожала она плечами, на секунду стихнув. — Я не ждала подарков, и уж тем более вряд ли подпустила бы его одного к кухне… — легко, и оттого печально усмехнулась та. — Но он даже не поздравил меня, и как-то… — невесело и, тем не менее, смиренно заключила она.       Видимо ей не хотелось, чтобы её слова превращались в жалобу, если бы она ещё, конечно, умела жаловаться. Кошечка до сих пор была слишком застенчивой, чтобы не бояться просить, но хуже того — быть достойной требовать.       Что, любовь бескорыстна? Ох, вы дурни.       — Если он тебя не поздравил, это же ещё не значит, что ты плохая мама, — непринуждённо продолжил я.       — Я понимаю, просто… — сильно расстроилась очевидно. — Перси никогда не забывал меня поздравлять, а здесь… — и робко пожала плечами. — Даже ты меня поздравил, хотя я тебе не мама…       Ну, с какой стороны ещё посмотреть.       Я тихо вздохнул.       — Парни в его возрасте уже стесняются о таком говорить, — безмятежно сказал я. — Он знает, что любит тебя, просто не часто вспоминает об этом.       …       —… Правда?.. — коротко и с мольбой спросила она.       Я равномерно кивнул ей в ответ.       Хотя, между нами, думаю очевидно, что мелкий брюзга просто забыл об этом. Не расстраивайте её лишний раз.       — Хм… — тихо, но более умиротворённо призадумалась она. — Может ты и прав…       — Просто у него сейчас, — ненадолго приподнял я лапу кверху. — «Порыв». Ему всё хочется, его сложно остановить.       — Порыв?.. — с любопытством поинтересовалась та.       — Да, — ответил я. — У всех он когда-нибудь случается.       — Не знаю… — глухо сказала она. — У меня такого никогда не было…       …       — Оно и заметно, — добавил я после паузы.       Та тихонько усмехнулась, приподняв голову в мою сторону.       — В смысле? — слегка глумливо спросила она, а после ненадолго затихла. —… В смысле?..       Какое-то время промолчал и я.       Никто ещё наверное в полной мере не понимал чем были так невинны дети, ибо ребёнок есть чистая воля и новое начало. Одного их взгляда уже достаточно, чтобы поставить под сомнение мир их родителей, всех взрослых, закостеневших и старых умов.       — «Я — это то, чего я хочу», — так говорят дети, и кто из нас ещё не ломал все добрые и злые устои наших предков? Наверное только тот, кто так до сих пор и не успел стать ребёнком.       — Разве ты не бунтовала, когда была подростком? — спокойно продолжил я.       Кошечка на секунду задумалась, прильнув головой обратно к моей шее.       — Не знаю, — беззаботно и одновременно задумчиво ответила она. — У меня не было чего-то подобного, как у остальных ребят…       — Хм, — едва заметно ухмыльнулся я. — Тебе разве совсем не хотелось послушать хард-металл-дэз-блэк-рок вместо христианского?       — М-м-м… — коротко хмыкнула она, призадумавшись. — Если только, что моя мама хотела, чтобы я выучила итальянский… — безмятежно сказала та, легонько пожав плечами. — Но мне хотелось выучить французский, и я её не послушалась.       Да, Курт Кобейн и рядом не стоял с такими бунтами.       — Просто мани́фик, — вальяжно и монотонно ответил я.       …       — C’est magnifique… — спустя паузу поправила она, видимо не выдержав моего ленивого американского произношения, а после скромно добавила, как бы невзначай. — Ударение всегда падает на последний слог…       Я слегка улыбнулся, уже несколько устало и сонно.       — Ты даже в постели остаёшься учительницей, — глумливо сказал я. — Хочешь, чтобы я тоже пошёл в твой класс?..       Кошечка немного беззвучно посмеялась.       — Тогда не жди высокой оценки за произношение, — шутливо и в то же время радостно ответила она. — Неважно насколько хорошо ты знаешь французский, если у тебя плохое произношение. В нём многое зависит от дыхания, это очень чувственный язык… — очарованно говорила она. — Поэтому он и считается языком романтиков.       À Paris, à Paris… Маленькие мечты о большой Франции, круассанах, вине и… Впрочем, что мне, парню из Джерси, было знать о Европе? Многие американцы считали всё европейское вкусом самых лучших и высших слоёв. Ох, что мне впрочем до их вкусов… Им достаточно посмотреть на Францию и в Квебеке.       Нет, небольшая франкофилия ещё не была чем-то дурным, как и стремление к чему-то красивому и высокому, если бы они не использовали то немногое высокое для украшения своих низменных смыслов. Даже её они заставили разговаривать, красиво и возвышенно, но о грязи и черни, ибо и сами не были способны на большее.       Может потому она прежде была одинока, что никто не понимал языка, на котором та думала и говорила? Впрочем, и ей ещё не хватало той откровенности, с которой французы спокойно рассуждали о сексе. Возможно и вряд ли понимала, что мы говорили на языках лишь похожих, не идентичных.       — Не знаю, — беспечно сказал я. — Же парле не очень, — но уж очень мне не хотелось обижать её маленькие увлечения. —… Единственное, я могу сказать «я хочу тебя».       — Правда?.. — коротко спросила она с лёгким удивлением.       — Конечно, — спокойно, при этом уверенно ответил я. — Но только на ухо.       Кошечка приготовилась, заинтересовавшись моему внезапному знанию языка, и я слегка спустился ниже, на уровень её головы. Она навострила одно ушко, и тогда я прошептал, глухо и оттого откровенно:       — Я хочу тебя.       Я видел, как лунный свет очертил её смущённую и тёплую улыбку, точно та обрадовалась, как маленькая девочка, которой по секрету сказали, что она кому-то нравится. Но всё же она была достаточно взрослой, чтобы принять этот комплимент к сведению, поэтому закрыла глаза и спустилась обратно к моей груди.       — Это не на французском… — как бы между делом подметила та.       — Но тебе же нравится, — с лёгкой ухмылкой сказал я.       Она лишь довольно хмыкнула в ответ и уткнулась лбом в мою грудь.       …       — Но если серьёзно, я знаю только что такое «травахо», — непринуждённо продолжил я.       …       — Это на испанском… — безучастно добавила та спустя паузу.       — Хм, — задумчиво хмыкнул я. — Вот почему те парни на парковке были похожи на мексиканцев, — на что она слегка усмехнулась.       — Они и были мексиканцами… — ответила она. — Хотя, иногда мне кажется, что в моём классе тоже знают всего несколько слов…       — На испанском? — несколько глумливо спросил я, после чего та вновь усмехнулась.       — На французском, очевидно, — и тихо вздохнула после. — Они вроде стараются, но такое ощущение, будто им не очень интересно…       — Знаешь, я в школе тоже не особо рвался к знаниям, — безмятежно ответил я.       — Я понимаю, но… — спокойно возразила та. — Просто, они сами выбрали уроки французского, их никто не заставлял ко мне идти, — пожала она плечами, повернувшись головой, что теперь прижалась щекой. — Я знаю, что они хотят получить хорошие оценки, но… — затихла та.       —… Стараются только ради оценок? — поддержал я спустя паузу.       — Да, — находчиво сказала она и чуть более удручённо продолжила после. — Я вижу, что им бывает скучно, но мне не хочется заставлять их делать вид, что им интересно, понимаешь?..       Впрочем, их ли вина, что они ничего не хотели в своей жизни? Или же хотели не того, что требовалось? Тем не менее, как можно хотеть не того, что следует, если это не разрушение ради разрушения?       — «Ничего не желай и не будешь страдать», — так говорят те, кто наверное не хочет жить вовсе. Хотя, и желания этих многих были настолько ничтожны, что и желать наверное не стоит.       Может, мало хотела она? Нет, вовсе нет, но даже на великое желание ещё нужно иметь право желать великого.       — Интересно, как же ты обучала их французскому, — непринуждённо добавил я, что кошечка с любопытством навострила ушко в мою сторону.       — Ты о чём? — беззаботно спросила она.       — Ты говорила, что французский это язык романтики и страсти, — фамильярно сказал я. — А учишь их так, будто преподаёшь математику.       После услышанного её ушки откинулись назад.       — Ну, я… — неловко выскочило из неё, точно оробела от этой мысли. — Я скорее имела в виду, что это просто красиво, когда на нём говорят о любви… — та прижалась чуть плотнее ко мне, словно стараясь сделаться ниже и незаметнее. — Я не могу связывать свои чувства с работой, это по-детски…       — Разве не можешь? — невозмутимо спросил я. — Чему ты хочешь их научить, если боишься этой собственных чувств?       — Да, но… — нерешительно сказала она, точно боясь согласиться со мной. — Я не хочу, чтобы всё зависело от моих эмоций. Я всегда стараюсь быть объективной…       Я несколько глумливо ухмыльнулся.       — Ты правда веришь в эти формальности? — и помотал головой, слегка поморщившись. — Не будь слишком учительницей на работе, тебе это вредит.       Та тихо хмыкнула, попытавшись усмехнуться.       — Как?.. — спросила она. — Я ведь и есть учительница, я не могу перестать ей быть…       …       —… Почему ты всегда говоришь, что чего-то не можешь?.. — с невинным и оттого детским любопытством поинтересовался я. — Что тебе постоянно мешает?       Та немного подумала, положив лапку с кулачком на меня.       — Не знаю… Что, если я скажу что-нибудь не так или… — обессиленно пожала та плечами. — Не знаю, сделаю что-то не то?..       — Ты же этого хочешь, — безмятежно поддержал я. — Как здесь можно сделать что-нибудь не так?       — Я понимаю, просто это ведь школа, — сказала та, точно ещё не принимая наш разговор за спор. — Есть правила, и я оцениваю их знания, но не оцениваю их чувства…       — Может поэтому они и стараются только ради оценок? — невозмутимо спросил я.       Кошечка едва слышимо вздохнула, всё ещё не решаясь на громкое возражение.       — Я же не могу дурачиться на своих уроках… — с досадой проронила та. — Я должна их научить быть взрослыми, а не оставаться детьми…       — Ты правда думаешь, что это так работает?       — Я знаю, что нет… — тяжко ответила она.       Интересно, а что такого важного было у взрослого, чего бы не было у ребёнка? Неужели ответственности? Они ещё и говорили об ответственности…       —… Миссис Филлмор, учительница истории хорошо ведёт свои уроки. После неё дети всегда возвращаются довольные… — понуро продолжил та, однако после на мгновение затихла. — Миффиф Фивмор… — передразнила та голосом, подобным разве что Микки Маусу, отчего я не сдержался, и моя грудь затряслась от смеха. — Миссис Филлмор устроила нам реконструкцию гражданской войны, нам было так весело… — едко и оттого по-детски говорила она.       Я, впрочем, не стал сопротивляться наступившему оживлению, что в какой-то момент закрыл глаза. Кошечка же, уже после перешла на свой привычный тон.       — Ой, Миссис Армстронг, наденьте кавалерийскую шляпку, вам тоже понравится…       Чему же она такому завидовала, чего бы не было у неё самой? Тем не менее, и её взгляд ещё не был направлен вниз, как если бы она смотрела с вершины горы, чтобы измельчать в глазах собственной зависти.       — Она тебя так сильно бесит?.. — спросил я с ещё весёлой улыбкой.       — Она неплохая, но меня волнует, что у неё всё получается лучше, чем у меня… — а затем удручённо вздохнула. — После неё возникает такое ощущение, что дети приходят ко мне и расстраиваются…       — Не знаю, — беззаботно ответил я. — Когда я прихожу к тебе, я нисколько не расстраиваюсь, — это немного приободрило её, и та печально ухмыльнулась.       — Только ты наверное и рад мне… — невесело ответила она. — Хотя, сколько я ни старалась, боюсь, что всем со мной скучно… — проще говоря, ей было неинтересно находиться с остальными. Впрочем, было почему.       Эти остальные и сами не видели даже половины той красоты, что в ней таилось. Однако хуже того, что едва различала и она сама, ибо только и умела, что таить. Тем не менее, когда столь долго смотришь на свои тёмные стороны, то и они уже не становятся такими тёмными.       — Директор постоянно говорит, что у меня хорошее знание материала, но как будто не хватает подхода к ученикам… — продолжила та, задумчиво заглядевшись куда-то вдаль комнаты. — Я вроде пытаюсь пробовать что-то новое, но получается только… Хуже. Не по-настоящему, знаешь?..       Впрочем, а зачем ещё выдумывать несуществующие смыслы, если в тебе уже таились настоящие? Недооцениваешь или же боишься себя, если не даёшь довериться всем твоим самым сокровенным истинам, однако найти их не так просто — своё сокровище всегда зарыто глубже всего.       Другой вопрос, а своим ли путём идёшь, чтобы найти его? Не потому ли она заблудилась, что слишком долго смотрела в их пустые и тоскующие глаза, что вместо действительного находила лишь пустоту?       …       — Забей ты на них, — вальяжно сказал я после. — Покажи им всем, что тебе больше интересно, чем им скучно, — добавил я. — Искренние желания заразительны.       Она немного поразмыслила, вроде даже собравшись прислушаться, но что-то всё не давало ей согласиться со мной.       — Даже не знаю, — отстранённо ответила она. — Просто, если…       — Ох, ну перестань, — уже не сдержавшись устало сказал я с глумливой улыбкой. — Если снова скажешь, что чего-то не можешь, то я тебя укушу.       — Хей!.. — раздосадовано усмехнулась та. — Не надо меня кусать…       — За жопу, — безжалостно добавил я.       — Зачем за попу?.. — вновь усмехнулась она, немного потрясшись от лёгкого смеха. — Я просто хочу найти оптимальный подход к ученикам…       Я вновь тихо вздохнул, лениво проведя взглядом по потолку.       — Если хочешь, давай я приду к Филлмор и притворюсь твоим учеником, — предложил я. — Я всем расскажу, что твои уроки намного лучше, чем у неё.       Та снова шутливо усмехнулась.       — Но ты даже не знаешь французского…       — Хочешь меня научить? — с хитрой улыбкой спросил я.       Кошечка ненадолго погрузилась в себя, о чём-то задумавшись.       —… Это ты в буквальном смысле или?.. — не закончила она, на что я её лукаво поддержал.       — Или?..       —… Эротическом… — непринуждённо добавила та, после чего я довольно хмыкнул носом.       — Не знаю, — ответил я. — Скажи мне пару слов, а там как пойдёт.       — Хм… — поразмыслила она, перебирая подходящие варианты. — Что-то простое, может… Знаю!.. — находчиво воскликнула та, а затем радостно, но не без смущения спросила. — Est-ce que tu m’aimes?       Ох, не сломать бы язык об этот французский.       — Эс… Эскё… Тю.. — попробовал я, однако ненароком забыл продолжение.       — Est-ce que, — плавно повторила она на учительский манер. — Est-ce que tu m’aimes?       — Эскё. Тю. Мэм?.. — членораздельно проговорил я, если бы это ещё звучало также красиво, как у неё. Однако, несмотря на это та неподдельно обрадовалась, прижавшись плотнее ко мне, а затем застенчиво ответила.       — Oui, — впрочем, это не нуждалось в переводе. — Et je me demande encore si tu m'aimes… — глухо и несколько опечаленно продолжила та, если бы я ещё что-то в этом понял.       — Хм, — задумчиво хмыкнул я. — Это какой-то вопрос?..       Кошечка, однако, ничего не сказала, только плавно и равномерно покивала. Я, тем не менее, оказался в лёгком недоумении.       — И что бы я мог на него ответить?.. — вкрадчиво спросил я.       — Вот и мне интересно, что бы ты мог ответить… — безучастно и оттого тоскливо проронила она, что я уже совсем не знал что думать.       Я тихо, но недовольно вздохнул.       — Я не буду искать перевод в телефоне, — холодно ответил я. — Или ты скажешь, или я не узнаю, что ты хотела сказать, — тишина.       Та лишь отчужденно лежала рядом со мной и отстранённо смотрела куда-то вдаль тёмной и пустой комнаты.       Никто не любил потаённых смыслов, слова которых звучат ещё слишком тихо, чтобы быть услышанными, так что не очень то и надо.       В какой-то момент кошечка тяжело вздохнула, развеяв тишину в тёмной комнате.       — Скоро ещё проверять домашние задания…       Я, однако, до сих пор негодующий по поводу отсутствия перевода, лишь скупо хмыкнул.       — Угу.       Она же видимо расстроившись прохладе с моей стороны задумалась, взволнованно водя по мне пальцами.       — Мы не увидимся целую неделю… — невзначай сказала та, как бы стараясь привлечь моё внимание.       Я коротко и сонно кивнул.       — Да, — бесстрастно ответил я. — Не увидимся.       …       —… Столько дел… — как можно более непринуждённо добавила она. — Завтра поеду к матери, на следующий день сразу в школу…       Я промолчал.       Пытался ли я расстроить её? Зачем же мне было делать ей ещё хуже? Однако та даже не видела или уже не хотела видеть того, что находилось дальше моей тени.       — Не люблю, когда заканчиваются выходные…       — Никто не любит, — сухо заключил я. Впрочем, даже так она не признавалась, что не хотела, чтобы эта ночь заканчивалась.       Вдруг я почувствовал, как её сердце ритмично отбивалось в меня, и та ещё немного помолчала, пока в какой-то момент окончательно не сдалась.       — Я люблю тебя… — тоскливо и оттого откровенно выпалила она, что я и сам уже не сдержался.       — Ох, Джум-Джум, — вздохнул я, потянувшись, чтобы подняться, отчего та поспешила присесть. — Как же ты собираешься быть целую неделю, — загляделся я на неё, участливо, но без сердоболия.       Сиамская кошечка немного подвинулась, что наконец показалась на лунном свету, и присела на коленки, обняв одеяло. Тем не менее, разве жалкой я её хотел видеть? Однако жалость умаляет, и вряд ли она сама хотела видеть себя слабой.       Впрочем, простите мою сентиментальность, но она так и не понимала, какой красивой и сильной я знал эту женщину.       — Хей, Джуми, — тепло прошептал я, слегка проведя лапой по её щеке и направил к себе.       Её освещённые печалью голубые глаза, внимательно и со всей искренностью внутри смотрели на меня, ждали ответа. Тогда я провёл ещё лапой, немного задев её короткие светлые волосы.       — Чувствуешь эту любовь в себе? — мирно спросил я. Она слегка покивала, не сводя с меня своего взгляда. — Это всё ты… — вновь прошептал я, прижавшись лапой к её груди в области сердца. — Вся твоя любовь, что в тебе есть, — а после тепло и тихо заключил. — Это всё ты.       На её тёмной и тоскливой моське вдруг пробилась печальная улыбка.       — И я хочу, чтобы ты знала, — едва слышимо сказал я. — Что ты прекрасна со всей своей любовью в себе.       На голубых глаза вскочили маленькие крапинки слёз, блеснув на лунном свету.       — Хорошо… — глухо, но не безрадостно ответила та.       Я слегка кивнул, только закрепив единение между нами, что мы продолжили молча, но внимательно смотреть, не сводя своих взглядов.       Мы любили вот так умолкать и без всяких слов наблюдать, открыто и искренне, точно мысленно восхищаясь друг другом. Наверное это могло показаться откровенным, но и её взгляд был лишён стеснения, полон тихой, но открытой симпатии, которую у неё более не было в себе сил подавлять.       Тем не менее, и я совру, если скажу, что она мне не нравилась.       — «Добродушная, безобидная», — сказали бы вы? Значит плохо смотрели. Но разве злой она была?.. Я вас умоляю… Однако была в ней ещё сила и способность встать на тот путь, по которому она шла, по которому я вёл её вслед за собой.       Многие предпочтут о таком умолчать, как самую последнюю истину, но изменять своему партнёру в основном было занятием сладостным, весёлым, достойным разве что самых раскрепощённых умов. Говорим ли мы о том, что измена есть что-то хорошее? Думаю, многим до сих пор не хватало понимания в разнице причины и следствия.       В ней было ещё много тепла и нежности, почти незамеченные, принятые, разве что, за данность. Не потому ли, интересно, она оказалась со мной, что всё же ждала платы за свою любовь? Не потому ли находила себя со мной, что видела во мне и сына, и любовника?       Но разве о любви я говорил? Нет, не только. Но, как? Неужели за все свои старания она не заслуживала самых лучших плодов нашей любви? Однако и она ещё не умела любить по-новому, любила по-старому, как пока ещё только умеют зависеть. Разве нет? Посмотрите, и весь мир до сих пор эксплуатировал её, и до сих пор она столько отдавала себя другим, что и от неё самой почти ничего не осталось.       Я спрошу: быть ли мне палачом и её судьёй, чтобы убить то немногое, что оставалось в ней лучшего? Впрочем, я ли нёс ответственность за взрослую женщину? Была ли ответственна она? Почему же, взрослая, ещё и безответственная? Однако даже самый взрослый не был ответственен за всё то немногое, что оставалось в нём гибкого и творящего. Пока только избегать этой воли научились взрослые дети.       Многое было в ней ещё от маленького, что под силу разглядеть разве что самому зоркому ювелиру: маленькие желания, маленькое женское счастье, такое хрупкое и хрустальное, что ненароком разобьёшь.       Которое, должно быть, уже когда-то было разбито.       Представьте, насколько же бывает так одиноко, что во всём мире только вдвоём мы обрели понимание и отраду. Трудно признать, что и я ещё нуждался в ком-то маленьком, вроде неё, но разве к большому обществу я тянулся? Нет, но даже тишина вместе нам казалась более искренней, чем тысячи слов вокруг.       Однако и я уже видел, что в тюрьме её собственного одиночества ей становилось слишком тесно, чтобы оставаться внутри. Это требует времени, но и она зашла слишком далеко, чтобы возвращаться обратно. Когда-нибудь она не выдержит, будет готова разогнуть спину, чтобы в один момент встать и увидеть, какой свободной, красивой бывает жизнь за гранью той маленькой жизни, которую она себе создала.       Я буду ждать тебя, моя Невер. Я буду рядом, когда это случится.       …       Я всё с лёгкой нежностью рассматривал её, пока не взял за лапку.       — Знаешь, как проще переждать эту неделю?.. — тихо спросил я.       Та коротко, но довольно хмыкнула, помотав головой.       — Нет, — ответила она. — Как?..       — Представь, что ты главная героиня фильма, — предложил я. — Когда так делаешь, то всё становится легче.       Та явно приняла эту идею к сведению, едва заметно кивнув, однако после задумалась.       — А каким должен быть этот фильм?.. — с лёгким любопытством спросила она.       — Не знаю, — безмятежно ответил я, до сих пор любуясь ею. — Ты сама выбираешь, каким должен быть этот фильм, — вновь провёл я по ней взглядом. — Только ты…

Джуми

             Я ещё пару раз едва заметно кивнула ему.       — Хорошо… — глухо согласилась я.       В темноте его было практически не разглядеть, но я угадывала вечно спокойный, по-своему чуткий и загадочный взгляд, словно тот видел во мне нечто, что было больше меня самой, и тот смотрел, словно с моей тёмной стороны, знал скрытые желания и тайны, самой большой из которых был, в общем-то, он сам.       И вот была я. С виду может невинная и неприметная, но одно его присутствие делало меня, мой мир осязаемым, достижимым. Опасным. С ним я была соучастницей, хранительницей собственных чувств, вытянутых им с глубин на поверхность, превращённых в настоящие и потому откровенные.       И он наверное первый, кто смог это увидеть и показать мне, как это не могла увидеть я.       — Окей… Всё хорошо?.. — ещё раз чутко спросил он, на что я слегка улыбнулась.       — Да… — расслабленно ответила я. — Всё хорошо…       Тот рассматривал меня, легко и умиротворённо, пока не удостоверился, что всё в порядке и потянулся, чмокнув меня в губы.       Удивительно, что он всегда знал какие слова сказать, чтобы меня поддержать. Пусть мне хватало даже присутствия рядом, но, всё же, внимание, в любом случае приятно…       — Я схожу до кухни, — сказал тот после. — Тебе чего-нибудь взять? — спросил он, собравшись вставать с дивана.       — Нет… — я немного отодвинулась, позволив ему пройти и поправила сбоку волосы.       Тот размеренным шагом направился на кухню, словно уже давно был здешним жильцом, стал неотъемлемой частью моего быта и, в общем, действительности. Интересно, что даже тут он чувствовал себя комфортно, словно нависал над смыслами моей другой жизни, бродил по дому, как призрак, моя собственная загадка.       Вскоре его силуэт скрылся из виду, а на кухне включился свет, отбросивший тень по коридору, но и та плавно стянулась вслед за ним.       На самом деле мне нравилось представлять, будто бы мы жили под одной крышей. Наивно ли?.. Возможно, но пока он был рядом, у меня ещё получалось представить, что есть такая жизнь, которая вроде бы и не казалась столь пугающей, если сделать шаг в сторону от своей повседневности.       Удивительно, как в одной жизни могло умещаться столько разных смыслов, что в конечном итоге они накладывались друг на друга, становились словно сплетённые. Когда он был рядом, то всё необъяснимое вдруг становилось понятным, и мир начинал казаться столь прозрачным, что в нём было легче рассмотреть что-нибудь действительное и настоящее.       Это придавало сил, но должно быть мы виделись не так часто, чтобы мне хватало этого в те моменты, когда я оставалась одна. Просто, если мой привычный уклад оставлял меня настолько обессиленной, был ли ещё смысл придерживаться его дальше?.. Но, как?.. Я же не могла просто оставить всё, как есть… Больше всего наверное я переживала за Перси, он бы совсем не понял, почему его семейный дом рушился на части…       Я уже столько раз думала над этим, поверьте, и не проходило буквально ни дня, чтобы я не рассуждала об этом… В общем, вы и сами видели, какой сложный выбор передо мной стоял, решение которого со стороны наверное могло показаться простым и очевидным — каким?       Впрочем, в любом из вариантов была необходима невероятная решимость, на которую, однако, мне не хватало смелости в достаточной степени… Наверное в этом и заключалось понимание той слабости, которая всё не давала мне покоя… Но в чём?       Слабость, потому что поддалась красивому молодому парню или потому что боялась осмелиться выйти из брака, который уже давно не казался таковым?.. Или…       …

      Или?..

      Я отстранённо тупилась в одну точку, пока не приподняла свой взгляд немного выше, на наши семейные фотографии.       Однако, сколько не взвешивай все «но», мне бы пришлось столкнуться с решением неотвратимого выбора, которое, я знала, что когда-нибудь наступит. Хотя, догадываюсь, какой конец мог здесь быть…       — Слушай, ты не против, если я возьму остатки тако? — вдруг послышался молодой голос.       Я посмотрела в направлении кухни и слегка улыбнулась.       — Нет, можешь доесть… — безмятежно ответила я.       — Точно? — переспросил тот. — Никто не подумает, что ты одна не смогла бы съесть за вечер целую тарелку тако? — на самом деле ему не было дела до таких мелочей, он спрашивал только потому что это волновало меня, ибо я всегда старалась вести себя как можно менее подозрительно.       — Не бойся, там остались тортильи, я приготовлю ещё… — умиротворённо заверила я, что после моих слов микроволновка пикнула и зажужжала на кухне.       — Ты просто чудо, — ответил тот спустя паузу.       Пусть он и не видел моей скромной, но довольной улыбки, однако меня всегда приободряли подобные мелочи.       Как и все другие американские семьи, мы: Мартин, Перси и я распределяли должности поровну, один к трём в нашем случае. Однако вы наверное и сами знаете, как порой лень бывает заниматься бытовыми делами, и поэтому добрую часть чужих занятий мне пришлось брать на себя.       Представьте, я научилась понемногу быть сантехником, авторемонтником, даже плотником, всё благодаря тому, кто сейчас грел тако в микроволновке… С ним мы как будто больше походили на семью в том понимании, в котором её видела я, после чего невозможно не задаваться вопросом, а почему так не могло быть всегда?..       Не то, чтобы я жаловалась, но неужели учишься воспринимать своё положение, как обязанность и принуждение, чтобы быть менее требовательной к остальным?.. Или может потому что от других уже ничего не ждёшь?..       Нет, вряд ли это их вина, что привыкаешь считать себя ненужной, чтобы в лишний раз не расстраиваться, не обжигаться, но вскоре и этому поддаёшься, когда кто-то начинает признавать все твои усилия, которые не замечать после просто не остаётся сил. Он всегда относился к моей заботе, как к моему собственному выбору, точно и не думал принимать её за нечто совершенно другое, помогал и поддерживал, когда это было необходимо.       Однако, я совсем не помню, как захотела стать ненужной и незаметной в своей жизни.       Впрочем, кто, как не я могла выбирать за себя?.. Просто, свобода, которая мне открывалась, казалась такой неизведанной и безжалостной, что я не могла не причинить кому-нибудь боли. Ох, честно, даже не представляю, что было бы, узнай Мартин, какие события происходили за его спиной…       Никто не говорит о том, как сложно изменять, никто не превозносит измену, как что-то хорошее, тем не менее не стану и я. Это тяжело, это некрасиво, и все мы знали, как бесчестно это выглядело со стороны. Делало ли меня это менее виноватой?.. Далеко вряд ли. Я никогда не считала это поводом для гордости и совру, если скажу, что меня это не волновало.       Я прекрасно понимала даже его главную претензию ко мне, что мне было ещё боязно жить и любить так, как этого хотела я… Впрочем, и у измены было много своих маленьких особенностей, о которых я, к сожалению, успела узнать.       Никогда не понимаешь насколько публичным и открытым бывает твоё личное пространство, пока не приходится запирать на пароль все устройства и мессенджеры. Я очень тщательно скрывалась, убирая все доказательства или хотя бы намёки на то, что происходило за кулисами моей тайной жизни.       Хуже всего, что из-за этого доставалось и ему самому. Тот никогда не отправлял мне сообщения, пока я не ему писала первая. Тем не менее, и на этот случай, знаю, забавно, но в контактах он был подписан, как «Директор Школа». Причём, что в школу был строгий запрет не ходить, хотя, думаю, что ему было бы мало интересно в нашей школе…       Также его новенький пикап, на котором он приехал ко мне, стоял на парковке за пару кварталов от нашего дома, чтобы никто из соседей не запомнил ни его номеров, ни вид его машины. Заходил сюда он быстро, пока я не убедилась, что из ближайших окон не было чужих свидетелей.       Чаще всего, конечно, бывала у него я, что выглядело более благоразумным в сложившихся обстоятельствах, но всё же, как-то нечестно, что только я была его постоянным гостем, поэтому просто подумала «а почему бы и нет»?.. Тем более, пока была на это возможность.       Измена — это авантюра, пусть и неприятная, и скользкая, но всё же авантюра, со своими рисками и неприятностями, о которой точно вряд ли станешь говорить вслух. Самое худшее, что приходилось разрываться между двумя сторонами, а это не могло не требовать внутренних затрат.       В остальном, на измене попадаются обычно только самые невнимательные или те, кто подсознательно хочет, чтобы их поймали. Жить честно, в том плане, что быть честным во всём, не обманывать себя и других, это великая смелость, на которую способны, разве что, немногие. Врут только те, кому страшно, и наверное я не могла с этим не согласиться… Впрочем, вы и сами видели, какие шпионские операции приходилось проворачивать только ради того, чтобы спокойно увидеться вместе.       …       — Слушай, а какое сегодня число? — спросил он с кухни, пока ел тако, что мне потребовалась ещё секунда, чтобы отстраниться от собственных мыслей. Я поправила прядь волос у виска и засмотрелась на выход из кухни и с лёгким любопытством переспросила:       — Двадцатое, а что?..       Тот недолго постоял там, не говоря ни слова, видимо проглатывая кусок.       —… А если считать, что уже ночь? — любезно поинтересовался он.       — Тогда двадцать первое… — с лёгким смешком ответила я, но не совсем поняла, чем он там занимался. — Зачем тебе это?.. — ответно поинтересовалась я.       — Так, разглядываю календарь, — односложно сказал он. — Просто интересно.       Ну, хорошо… Не придавая этому особого значения, я села, поставив ногу на диван и уложила локоть на колено, потерев глаза возле переносицы.       — Ребята скоро начнут сдавать экзамены… — задумчиво сказала я, однако тот не расслышал.       — Что? — переспросил тот с набитым ртом, тогда я убрала пальцы от переносицы и вновь посмотрела в сторону кухни.       — Скоро начнутся экзамены, — повторила я немного громче, уткнувшись подбородком в колено. — Нужно будет поднажать, чтобы всех подготовить… — если бы ещё, конечно, всё зависело только от одной меня…       Тот ответил не сразу, только после того, как доел очередной кусок.       — Удобно, что у учителей потом тоже начинаются летние каникулы, — безмятежно поддержал он. — Когда ты заканчиваешь работать?       — Через месяц, — сказала я, безучастно потупившись ниже. — Но для этого ещё нужно пройти девять кругов французской грамматики…       — Французский настолько сложный? — отстранённо спросил тот, видимо ещё разглядывая календарь.       — Смотря, кому… — пожала я плечами. — Для англоговорящих требуется год или два, чтобы начать говорить, как носитель.       — То есть… — вкрадчиво подытожил он. — Время ещё есть?       Я слегка усмехнулась и помотала головой.       — Это иностранный, он требует постоянной практики и отдачи… — с умиротворённой улыбкой ответила я. — Главный секрет изучения языков это постоянная зубрёжка, ничего другое здесь не поможет.       — А за сколько ты его выучила?.. — поинтересовался он, что я призадумалась.       — Наверное за полгода… — вновь пожала я плечами. — Я только и делала в те дни, что учила французский…       …       — Это долго, — односложно ответил он спустя паузу. — Скажем, если я буду практиковаться на французских поцелуях, я могу рассчитывать на удовлетворительную оценку?       Я немного посмеялась, а затем мечтательно засмотрелась на освещённую изнутри кухню.       — Я подумаю… — смущённо, но беззаботно сказала я.       — Уверена, что подумаешь? — непринуждённо спросил тот. — У меня очень хорошо получается.       — Я знаю… — коротко ответила я с лёгкой улыбкой, хотя даже не сомневалась в этом… После я беззвучно вздохнула, подняв обе ноги и обняла колени, засмотревшись на занавески.       До него я и забыла думать, что оказывается можно ещё шутить и флиртовать, что на самом деле раньше казалось жутко странным и непривычным. Тот никогда не пытался мне угодить, не замечал в этом ничего примечательного, точно просто ставил перед фактом, что я могу называться и милой, и золотцем, словно для него это было вполне в норме вещей.       Стоило отдать должное, что его настойчивость и неведение в плане того, как я настороженно к этому изначально относилась, всё же заставили меня полюбить подобные маленькие приятности, точно теперь я не понимала, как смогла прожить без них столько времени…       Хороший вопрос, почему же я тогда не ушла от Мартина?.. Ох, сколько я задавалась себе тем же самым вопросом… Нет, он не был ужасным, каким его можно было представить, его скорее можно было назвать… Безобидным?.. «Безобидным» только потому что я не хотела окончательно обзывать его скучным, но разве это повод идти на такие крайние меры?.. Поверьте, нет, дело было не столько в нём, сколько во мне, и я полностью принимала эту ответственность на себя.       Не знаю, у одной ли меня бывало такое ощущение, что живёшь, просто потому что… Живёшь?.. Принимаешь за данность, что кто-то учится, женится, работает, и вроде делаешь то же самое, начинаешь думать, что понимаешь их. Думаешь, что это нормально, если ты ничего не чувствуешь, то также и ощущают себя остальные, пока действительно не понимаешь, что в своей жизни можешь почувствовать.       Так было до самой первой встречи с Перси. После этого котёнка я стала догадываться, что делала что-то не так, но разве мои чувства были неправильными?.. Нет, просто я не совсем была искренней в том, что делала, потому что не знала как можно делать что-то искренне.       Впрочем, умаляло ли это мою вину?.. Нет, ни в коем случае. Просто выбраться из этого не так просто, как могло показаться, особенно когда изначально неправильно строишь всю свою жизнь на тех вещах и смыслах, которые отнюдь тебе не близки… Стоило ли говорить, какой диссонанс у меня произошёл, когда появился такой откровенный и оттого безжалостный наглец, который просто одним своим присутствием разрушал каждый фундамент, стоявшем на лжи в любом из её проявлений.       Щелчок. Свет на кухне выключился, и я услышала, как тот равномерно зашагал в мою сторону. Я только улыбнулась, собравшись взглянуть на него, но тот уже пристроился сзади, положив свои крепкие, но нежные лапы на мои плечи, что я ненароком выпрямилась.       — Ой… — от неожиданности проронила я. — Что такое?.. — с лёгкой и скромной улыбкой спросила я, однако он лишь начал молча разминать сначала плечи, и… Ох!.. А потом стал плавно продвигаться к спине, что я уложила ноги на пол и прижала их вместе…       Да, никогда не понимаешь, как тебе это необходимо, после чего будто чувствуешь, что всё твоё тело уже давно ныло от усталости… Впрочем, мне ещё было немного непривычно получать подобные признаки внимания, поэтому я ненароком сковывалась, будто ожидая опасности, но стоило отдать должное, что не поддаться этому было ещё тяжелее…       — Ох… — сдавленно, но довольно выдохнула я, что даже закрыла глаза. — Ты же вымыл лапы?.. — хитровато спросила я после.       — М-м-м… — задумчиво промычал тот, сосредоточенно переминая мои мышцы на спине. — Нет, — ответил он, что мои глаза самовольно раскрылись.       — Х-хей!.. — удивлённо посмеялась я. — Они же жирные…       — Будем считать это за массажное масло, — непринуждённо ответил он. Я только снова хотела обернуться, но тот уже перешёл к шее, что я лишь склонила голову вперёд.       Не бойтесь, он просто подшучивал. Впрочем, я бы уже вряд ли смогла отказаться от процесса, ибо заметно и ощутимо расслабилась…       Казалось, что ещё чуть-чуть и тот был готов надавить сильнее, будто расплющить, но он всегда держался, соблюдая аккуратный баланс ласки и той неимоверной силы, что в нём была. Не подумайте, я совсем не хотела сказать, что он резкий или грубый, но тот явно постоянно был откровенен в том, что говорил и делал, и удивительно с какой всё-таки при этом бережностью он ко мне относился…       Не знаю, была ли я до сих пор уверена, что ему интересно в компании меня, и пусть его нежность являлась тому доказательством, но я всё ещё не могла поверить, что он до сих пор хотел быть со мной… Впрочем, действительно, что я могла ему предложить, кроме дальнейшей старости и проблем, которые его вовсе не касались?.. Естественно, я видела, что нравилась ему, но разве о серьёзных отношениях шла речь?.. Вряд ли, по многим причинам…       Хуже всего признавать, что это было просто забавой, ни к чему не ведущей и не обязывающей, но стоило наверное признаться, что за это время он стал мне слишком дорог, чтобы просто называться любовником. Ему я об этом не говорила, чтобы лишний раз не вводить в заблуждение, ибо вряд ли я именно та, с кем бы стоило оставаться.       Хотя, чувствую, он бы просто посмеялся над этим…       Я вроде старалась не привязываться к нему, но длительные телефонные звонки по вечерам не давали соврать, что он давно уже стал значимой частью моей жизни, поддержкой и опорой, которая даже не казалась такой незаменимой, пока наконец не ощущаешь её…       Тот продолжал массировать и разминать мою спину, что я лишь умиротворённо наблюдала за линией лунного света, который падал и освещал мои прижатые друг к другу колени.       — Так, — вдруг прервался он, что резко выдернул меня из мыслей.       Ой…       — Что? — с лёгким удивлением спросила я, прислушавшись, что отвела свои глаза немного выше.       — Ложись на живот, — он немного отодвинулся назад. — Сейчас я проведу полную мануальную терапию.       — Ох… — выдохнула я, оглянувшись по бокам и стала располагаться на диване. — Всё настолько плохо, доктор?..       — Нет, но может стать ещё лучше, — ответил тот, пока я удобнее укладывала свои руки, чтобы положить в них голову, а после слегка усмехнулась.       — Не знаю, покроет ли это моя медицинская страховка… — сказала я, когда полностью улеглась в необходимой позе.       — Узнаем по ходу дела, — тот присел над моими ногами, а затем продолжил массажировать меня, что!..       — Ох!.. — по началу выгнулась я, словно лодочка, однако затем постаралась принять изначальное положение, но лишь постаралась… — Подожди, попробуй немного ниже… — скованно выдавила я, впив уголки губ в свои щёки, точно сдерживаясь от улыбки.       — Вот так?.. — непринуждённо спросил тот, продвигаясь дальше по спине, что я обессиленно плюхнулась обратно.       — Да… — тяжко выдохнула я.       Не подумайте, мне не было больно. Просто, может я не до конца признавалась, что боялась щекотки, ибо догадывалась, чем это бывает чревато… Проверено на собственном опыте.       Я наконец полностью расслабилась, поддавшись его пальцам и закрыла глаза, что в моей голове пропали любые мысли. Длилось это до то момента, пока я не заметила, что тот всё спускался и спускался, пока не дошёл до низу. До самого низу…       Я по началу просто открыла глаза и засмотрелась в сторону, пока тот непринуждённо разминал меня.       — М-м-м… — с лёгкой и любознательной улыбкой хмыкнула я. — Мне как-то это прокомментировать?.. — тот, однако, лишь продолжал массировать всё, что находилось ниже спины.       — Думаешь?.. Я жду только положительных комментариев, — с неподкупным профессионализмом ответил тот, больше занятый своим делом. — На задницах много болевых точек, а вы, Мисс, много сидите на работе, — впрочем, и в этом была ощутимая пятой точкой доля правды…       — Мне просто интересно, эта мануальная терапия может носить сексуальный подтекст или это всё-таки часть лечения?.. — несколько лукаво спросила я со спокойной ухмылкой.       — Сексуальный подтекст не входит в счёт вашей медицинской страховки, — бесстрастно сказал он, а затем тихо добавил. — Но за дополнительную плату…       Мы сначала оказались в полной тишине, пока тот наконец не прыснул глухим смешком, что мы немного посмеялись. После, однако, он как ни в чём не бывало продолжил, что я лишь снова поддалась, закрыв свои глаза.       Впрочем, стоило ли говорить, что и о таких интимных мелочах я и забыла думать…       Какое-то время я всерьёз считала, что асексуальна, и возможно тема секса осталась бы для меня табу, если бы, в общем, не встреча с ним… Ещё никогда так сильно я не заблуждалась, видимо позабыв, сколько же удовольствия умеет испытывать женское тело, и если честно, то немного неловко вдаваться в такие личные подробности, но с ним мне теперь постоянно приходилось беречь себя от… В общем, шлепков по попе.       Казалось бы, мелочи, и даже вам это могло показаться обыденным, если бы подобные маленькие напасти были мне столь же привычны, и представьте, каким было моё удивление, когда он сделал так в первый раз…       … Ладно, может я немного лукавила, когда говорила «напасти», ибо не очень то старалась защищаться от них…       Впрочем, было ещё много вещей, которые вряд ли можно беззастенчиво называть в невозбужденном состоянии, но поверьте мне, невозможно не прельститься тем сильным и красивым взглядом, который неприкрыто восхищался тобой. Не буду врать, это придавало уверенности, но вряд ли я по первой была готова узнать себя со столь откровенной стороны… Настолько мягкой и гибкой я оказывается могла быть.       В этом была вся его мощь, его влияние на меня. Он всегда был естественен и спокоен со всей своей внутренней силой, что не стремился выставить её напоказ, а просто делал явным своё желание выжать тебя до последней капли и, в общем, так и поступал…       Что?.. Ох, нет, ребят, давайте обойдёмся без подробностей… Однако, не могу отрицать, что в моей жизни произошла небольшая сексуальная революция, достижения которой простирались далеко от использования одной только миссионерской позы. Он был нежен со мной, он был груб, когда того требовала ситуация. Волшебным образом у него удавалось считаться с моей природной скромностью, будто незаметно обходил её и раскрывал всё только самое сокровенное.       Никто не рассказывает какие порой похотливые, какие бесстыжие мысли могут охватывать возбуждённую женщину. Впрочем, вы наверное и сами знаете, какими непристойными эти мысли на самом деле могут быть… Этого не рассказывают даже в женских любовных книжках, скрывая за высокохудожественными аллегориями самое настоящее вожделение, расписывая, точно внушая, каким красивым может быть секс.       Враньё ли?.. Возможно, если не учитывать, что без сильного желания подобные истории никогда бы не были написаны; просто не до конца честно рассказаны. Впрочем, вы и сами видите, как это смущает, когда стараешься без смущения рассказывать о подобных интимных вещах… Однако в одном я была уверена наверняка, что откровенность и непристойность во время процесса это скорее достижение, чем повод стыдиться себя и своего тела.       Никакой вычурной метафорой не расскажут, каково это, когда находишься на пике, когда пропадает способность мыслить, точно ненадолго становишься главнее, выше тех маленьких проблем, постоянно окружавших тебя. Просто, он смог показать, что это уже красиво, когда предстаёшь во всём своём откровении, точно утверждал, что даже со всеми своими раскрытыми желаниями ты становишься хоть чуточку сильнее, чем была прежде…       В какой-то момент он протяжно и практически беззвучно зевнул и слез в сторону. Я облегчённо вздохнула и потянулась, ощущая приятную усталость в мышцах.       — Ох… — садилась я на диване. — Я даже не думала, что всё так будет болеть… — сказала я, вытягиваясь и подняла свои руки выше.       Честно, мне сложно представить, как он терпел все мои беспокойства по поводу заморочек с изменой, поэтому не стала напрягать его дальнейшими просьбами… Да, вы сами поняли какими… Впрочем, уже приятно, что хотя бы эту ночь у нас удалось спокойно провести вдвоём.       Я всё сидела, потягиваясь, пока тот лениво не пододвинулся ближе и нежно обнял меня со спины.       — Ой… — коротко усмехнулась я, когда он заточил меня своими сильными руками, точно в уютном домике, из которого не хотелось выбираться.       — Лучше?.. — сонно спросил тот. Я умиротворённо покивала, когда он устроился своим подбородком на моём плече.       — Да. Спасибо… — с довольной улыбкой ответила я, поднеся лапку к его щеке, а затем начала её тихонько поглаживать.       — Вот и отлично… — глухо заключил тот, видимо прикрыв глаза. Я, впрочем, лишь легонько чмокнула его в щёчку и позволила немного отдохнуть.       Хотелось бы и мне отплатить ему той же лаской, если бы я ещё могла показать с каким теплом к нему относилась… Ему явно нравилось заботиться обо мне, чего вряд ли можно было сказать про меня, но не потому что не хотела, а потому что боялась задушить его своей заботой… Иногда я совсем не знала как подступиться, чтобы ответить ему взаимностью и в то же время не отпугнуть, не навязаться. Настолько он был мне дорог, что я старалась любить его меньше и незаметнее…       Казалось, что его вполне всё устраивало: таким самодостаточным он был, что вряд ли прямо-таки нуждался во мне и в моей поддержке. Просто, неужели ему было настолько всё равно, что я была совсем ему не нужна?.. Однако и он находился рядом, со мной, и вряд ли будешь возиться с чужой и безрадостной женой без явной на то причины… По крайней мере, этот вывод утешал и грел моё сердце.       Удивительно наверное, как такому молодому парню могла вообще понравиться женщина, возрастом намного старше его самого…       …       То есть, как это «неудивительно»?..       … Ох…       Ладно, я поняла, что вы имеете в виду… Однако, задумайтесь сами, много ли парней ещё было готово заглядываться на женщин сильно старше их возрастом?..       «Хвастаюсь»?.. Но ведь нет же… Конечно, мне льстило подобное внимание с его стороны, но вы и правда думаете, что я стала бы хвастаться своей внешностью?.. Было бы чем хвастаться, когда большую часть жизни проводишь в тени, оставаясь незамеченной… Хотя, признаться честно, я даже не думала, что могу кому-то так сильно понравиться, словно сама долгое время не замечала того, за что могла бы себе нравиться.       Впрочем, не влюбились ли мы только в цифры наших возрастов?.. Скорее мы воспринимали это, как любопытную особенность, которая, однако, тоже имела свой значимый вес.       Догадываюсь, что вы и сами не могли не заметить нашу разницу в пятнадцать лет. Ладно, четырнадцать, я помню… «L’amour n’a pas d’âge», и должно быть я ещё никогда прежде не относилась к этому выражению так буквально… Мне оставалось только догадываться, какой личной, какой интимной казалась эта картина со стороны: как вполне себе взрослая женщина отдыхала с молодым любовником, и мне ещё наверное до сих пор было сложно представить, что на её месте осмелилась оказаться именно я…       Это ощущалось, как граница, как край, за который ни в коем случае нельзя переступать, иначе рискуешь навсегда в безвыходной пропасти, но в один момент понимаешь, что вроде как и не хочешь из неё выбираться… Наше стремление друг к другу выглядело прекрасным, запретным, влекущим, что по началу и правда сильно смущало меня…       Я боялась, что моя тяга к нему была нездоровой, неправильной, что со мной что-то не так, если я позволила себе настолько бессовестно влюбиться в такого молодого парня. Оказалось, что более нездоровым было отрицать очевидное. Я изучала психологические статьи, смотрела порнографические ролики с похожими ситуациями, во множестве которых именно «мамочки» занимали главенствующую роль, но никак не наоборот…       Что тогда он нашёл во мне примечательного, если не разницу в четырнадцать лет?.. Я была явно не той Миссис Робинсон, которой меня наверное хотело бы видеть большинство парней… Впрочем, взгляните сами, вряд ли тот нуждался в подобной мамочке, если его выбор пал на безобидную скромницу, которой не хватало даже храбрости, чтобы порвать с ним все отношения…       Не поймите неправильно, мне нравилось находиться рядом с ним, я правда очень сильно дорожила нашими отношениями… Просто, не было бы лучше, если бы он нашёл девушку-ровесницу, с которой у него ещё могло быть хорошее будущее?.. Уверена, ей бы очень повезло с таким выбором, и даже я желала ему только лучшего, ох, если бы я могла дать ему всё только самое лучшее…       Впрочем, мне было сложно представить, как бы всё обернулось, не будь у этой истории предсказуемый и оттого печальный конец. Пусть нам суждено когда-нибудь расстаться, но я знала, что никогда не забуду его, потому что забывать такую любовь — страшно.       Сколько я ему ещё не сказала, точно боялась лишний раз напомнить, что это не навсегда, но, поверь, мне хватало даже тишины рядом с тобой.       Ты дал мне возможность жить, показал мир, каким его прежде не видел никто. Ты останешься моей неразгаданной тайной, моей самой тёмной стороной. Ты ответственен за то, что влюбил меня в себя — за это я тебе благодарна.       Только, пожалуйста…       Будь счастлив, когда забудешь моё имя.       Мне бы хватило и этого.       Пусть хотя бы сейчас, пока рядом, хотя бы недолго, пусть это время ещё немного побудет нашим…       Пока я ещё могла свободно его любить.       …

♫Ty's Music — Dare to Dream

      Я с нежностью поглаживала его щёку, пока не заметила, что тот уже посапывал, словно невинный младенец.       — Хей… Тео?.. — тепло прошептала я, попытавшись взглянуть на него, если бы в таком положении ещё можно было его увидеть. — Если хочешь, можешь поспать здесь, я бы разбудила тебя утром… — тихонько и участливо сказала я.       Он, однако, отказался, промычав так, словно уже наполовину погрузился в собственные сновидения.       — Я не хочу… — коротко ответил он. — У тебя просто слишком приятный голос, под него хорошо засыпать… — отстранённо проговорил тот, что я тихо усмехнулась.       — Хорошо… — с лёгкой печалью сказала я, не переставая поглаживать, а хватка его объятий постепенно ослабевала. Мы несколько секунд пробыли в сонной тишине, пока тот не перестал сопеть, явно собравшись что-то сказать.       — Хм… — любознательно хмыкнул он.       Я едва заметно и вопросительно ухмыльнулась.       — Что?.. — с любопытством спросила я.       — Нет, просто так непривычно, когда ты называешь меня по имени… — с усталой ухмылкой проговорил он, опираясь о моё плечо. — Обычно птенчик, милый, но не так…       — Хм, — легко, но довольно улыбнулась я. — Мне нравится, как тебя зовут, — тихо и умиротворённо ответила я. — Те-о-дор. Тео — твоё имя.       Он беззвучно шмыгнул носом, глухо усмехнувшись.       — А твоё — Джуми. Джу-ми, — прошептал он возле моего ушка, что по мне прошлись небольшие мурашки, и я застенчиво улыбнулась.       Тот ещё недолго о чём-то подумал, пока не без любопытства спросил.        — Слушай, а что значит твоё имя?.. Я иногда задумывался, но забывал спросить…       Признаться честно, обычно мне не нравились вопросы о моём имени, но ради него я не могла не сделать исключение.       Я легонько пожала плечами.       — Мама хотела, чтобы оно напоминало мне о моём сиамском происхождении, — несколько понуро ответила я. — На самом деле оно даже не сиамское… Оно вообще ничего не значит.       Тео выдержал небольшую паузу, приподняв свою голову, пока не уткнулся носом в мой затылок.       — Тогда оно будет многое значить для меня, — прошептал он, нежно потираясь о волосы, что я лишь засмущалась, не в силах сдержать своей искренней улыбки. Такое это счастье, что я была готова умереть рядом с ним.       Впрочем, если это был мой фильм, то, что, если это было только прологом? Всё же, какая любовь умирает внезапно?       Если такая любовь ещё могла умереть.