сука… как же я тебя ненавижу.

На пляже скучно. Игры, тела, азарт — всё это для тех, кто боится тишины внутри. А у Чишии тишина давно стала укрытием. И оружием. Он сидит на перилах у лестницы, перекинув ногу через поручень. В зубах — конфета, пальцы лениво вертят игральную карту. Он наблюдает. всегда наблюдает. Хищно, холодно, с ленцой в глазах, которая бесит куда больше, чем прямое оскорбление. — Тебя никто не звал, — раздаётся голос сбоку. Резкий, с нажимом. Узнаваемый. Нираги. Как всегда — громкий, как взрыв, не вовремя. Чишия даже не поднимает головы. — А тебя, насколько я помню, никто не спрашивал, — медленно, как яд с отсроченным действием. Тот подходит ближе.  — Ты вечно суёшься куда не надо. Думаешь, что ты самый умный? — Нет, — равнодушно. — Я знаю это. У Нираги дёргается глаз. Всё лицо напрягается, как перед ударом. — Сука… — Что? — Чишия смотрит на него. Лицо ровное, голос мягкий, почти вежливый. — Больно слышать правду? Не волнуйся, большинству тут тяжело с логикой. Ты не один. Щелчок. Нираги хватает его за грудки и рывком стаскивает с перил. Чишия падает на ноги, но не сопротивляется — смотрит на него всё с той же выраженной скукой, как будто задался целью довести. — Ты всегда прячешься за своей сраной умной рожей, — рычит тот. — Думаешь, ты выше всех? Думаешь, я проглочу это? — Я просто надеюсь, что в следующий раз ты проглотишь хотя бы мысль, прежде чем заговоришь, — усмешка. — Но, видимо, это слишком сложно. И в эту секунду — всё рушится. Нираги хватает его за шиворот и с рывком тащит в сторону коридора. Люди оглядываются, но никто не вмешивается. Все знают, что связываться с Нираги — себе дороже. А Чишия будто сам себе выбрал эту тропу. — Куда ты меня тянешь? — спокойно спрашивает он, даже не сопротивляясь. — Туда, где ты наконец заткнёшься. Дверь хлопает. Замок щёлкает. Комната — пустая, жаркая. Пыль висит в воздухе, как напряжение между ними. — Ты думаешь, ты лучше меня, — Нираги бросает его на кровать. — Что ты видишь насквозь? Хочешь поиграть? Давай. Поиграем. Чишия медленно садится, выравниваясь. В глазах — ни страха, ни тревоги. Только холодный интерес. — Я просто умею считать. А ты — действуешь на эмоциях. Прямо сейчас, например. — Заткнись, — Нираги хватает его за шею, не сжимая сильно, но достаточно, чтобы обозначить: он ведёт. — Или я сделаю это за тебя. — Пробуй, — усмешка. — Тебе ведь больше нечем похвастаться. И тогда начинается. Губы — к шее, зубы — на ключицу. Засос первый — агрессивный, будто он хочет пометить блондина. показать, что он занят. Второй — ниже, с хрипом. Третий — на животе, через ткань. Чишия вздрагивает, но не стонет. Смотрит на него сверху вниз, даже лёжа. — Всё, что ты можешь, — метки? — выдыхает он. — Примитивно. Нираги сдирает с него кофту, швыряет на пол. — А ты говорил, что скучно, — отвечает он. — Смотри, как ты оживился. Они сталкиваются, как шторм и скала. Поцелуи — грубые, влажные, без права на передышку. Язык на зубах, хриплое дыхание, тела толкаются в ритме злости. Чишия сглатывает воздух, запрокидывает голову, когда пальцы Нираги скользят по его телу — от рёбер к талии, от бёдер к внутренней стороне бедра. Он сжимает простыню, но не сдаётся. Только шепчет: — Тебе просто нравится, что я позволяю тебе это делать. Но не путай это с победой. — Да мне плевать, — шепчет Нираги, скользя языком по его животу. — Главное — ты подо мной. Он снова целует его — резко, насильно, почти вгрызаясь в губы. И в этот раз Чишия отвечает — с вызовом, как будто целует пламя. Они борются языками, двигаются синхронно, но не в согласии — в схватке. И тогда Нираги резко вцепляется в нижнюю губу и кусает. До хруста. До вкуса железа. Чишия дергается, но не отстраняется. Даже наоборот — смотрит на него с самоуверенной, истекающей кровью усмешкой. Губа распухает на глазах, капля падает на подбородок, стекает к шее. Нираги смотрит, как заворожённый. Его дыхание сбивается. — Мразь, — выдыхает он и тянет руку к его лицу. Проводит пальцем по окровавленной губе. оставляя красную полосу на коже. Затем — подносит палец к члену и медленно, без капли колебания, размазывает кровь по стволу. Вместо смазки.  — Ты хотел грязи? — хрипло. — Получай. Он не даёт времени ответить — толкается внутрь, резко, грубо. Чишия вскрикивает, выгибается всем телом, впиваясь ногтями в плечи Нираги. Всё резко, как удар током. Жёстко. Больно. Но именно в этом — весь смысл. Это не ласка. Это — демонстрация. Кто сильнее, кто ближе к безумию. Кто сорвался первым — и кто утянул за собой второго. В каждое движение вложено всё: злость, ярость, желание. Схватки рук, царапины, кровь на губах и между тел. Воздух в комнате — густой, горячий, вязкий. В комнате стояла тяжёлая тишина, разорванная только шумным дыханием и скрипом матраса под их телами. Нираги стоял у края кровати, рубашка давно валяется на полу, штаны расстёгнуты и спущены до бёдер. Глаза его горели — темно, злобно, с желанием разорвать. Но в Чишии всё ещё была эта проклятая ленивость, почти скука в глазах, которая выводила из себя. Он сполз с кровати,опустился на колени без слов. Медленно. Не как подчинённый, нет — как охотник, изучающий добычу. Руки — лёгкие, как будто не касаются. Взгляд — снизу вверх, бесстыдный и острый, будто кинжал. Нираги судорожно вдыхает, сжимая кулаки. — Что, теперь хочешь доказать, что ты управляешь и этим? — процедил он. — Я просто даю тебе повод заткнуться, — ровно ответил Чишия. — И расслабиться. Хотя бы на полминуты. Он обхватывает пальцами член — уверенно, без спешки. Приоткрывает рот, медленно скользит языком по головке, взгляд всё ещё не отрывает. И этого, этого одного взгляда достаточно, чтобы у Нираги дернулась нижняя губа. Когда Чишия наконец берёт его в рот — не сразу глубоко, а с нажимом, влажно, тщательно — Нираги выдыхает резко, будто его ударили. Руки сами собой вцепляются в волосы. Но Чишия не даёт ему вести — сжимает бёдра пальцами, приостанавливает движение. Он задаёт ритм. Он решает, насколько быстро, насколько глубоко. И это бесит. И в тоже время заводит. — Не притворяйся, что ты контролируешь всё, — с паузами хрипит Нираги, голос сорванный.  Чишия хмыкает , и вибрация проходит по всей длине. Губы плотно обхватывают, язык скользит снизу вверх. Он играет, как будто это для него эксперимент. Холодный, прецизионный. Нираги запрокидывает голову, дыхание срывается с губ. Руки всё-таки снова хватают волосы, и он чуть вжимает Чишию ближе, заставляя взять глубже. Тот не сопротивляется — глотает, хрипло дышит носом, а потом отстраняется медленно, с влажным щелчком. На губах — слюна, в уголках — улыбка. — А ты всё ещё думаешь, что я тебе подчиняюсь? Нираги смотрит на него с такой яростью, что секунду кажется — ударит. Но не ударяет. Вместо этого хватает за плечи, поднимает, швыряет обратно на кровать и срывается: — ты у меня захлебнёшься этим самомнением. И толкается в него. Без предупреждения. Без остатка нежности. Грубость возвращается, но теперь в ней — след того, как Чишия только что разрушил его хрупкий контроль. Нираги входит резко, с яростью, будто хочет забить в него свою злость, свою зависимость, свой страх того, что снова оказался в ловушке. Не в ловушке игры — в ловушке взгляда Чишии, его холодной ухмылки, его хреновой уверенности, что он всё просчитал. Чишия снова стонет — глухо, сдержанно, но не от боли. От возбуждения. От давления. От осознания, что Нираги рвёт его, как будто это последняя ночь в этом гребанном пограничье. Нираги наваливается сверху, руки вжимаются в простынь по обе стороны головы Чишии. Их лица — почти впритык. Пот стекает с висков, губа у Чишии всё ещё кровоточит, а он смотрит на него с тем же выражением — наглым, спокойно-провоцирующим. — Медленнее, — хрипит Чишия. — Или ты уже кончаешь, как мальчишка? — Заткнись, — Нираги впечатывается в него толчком сильнее. — Тебе всё равно понравится. Чишия выгибается навстречу, язык облизывает рану на губе. — Кто сказал, что не нравится? И тогда ритм меняется — становится глубже, медленнее, осознаннее. Не потому что Нираги сдерживается — потому что хочет вжечься в него. Оставить так, чтобы Чишия потом ещё день не мог ходить нормально. Чтобы каждый шаг напоминал ему, чьим он был этой ночью. Пальцы скользят по груди, по талии, сжимают бедра. Где-то между толчками Нираги наклоняется, снова кусает за шею, оставляя ещё один засос, ещё одну метку. На теле Чишии уже целая карта — губ, зубов, гнева. И только глаза не меняются. Глаза Чишии — всё такие же, будто он всё ещё наблюдает за происходящим со стороны. Даже сейчас. Даже когда его трахают так, что кровать скрипит в такт. Кончает с хриплым стоном, срываясь в очередной толчок, сжимающийся над ним всем телом. Ещё одно проклятие шепчет сквозь дыхание. Чишия тяжело дышит, не отводит взгляда. Только теперь — впервые — в зрачках дрожит что-то ещё. Что-то между злостью и принятием. Он обмяк, вспотевший, с засосами, с кровью на губе, с разорванной одеждой. — Сука… — выдыхает Нираги. — Как же я тебя ненавижу. — Разделяю твои чувства, — тихо, почти ласково, — полностью.