На краю дисциплины

***

Майор Саргас шагал по коридорам с тяжёлой поступью, почти как гром, что предвещает бурю. Плановый осмотр поезда никогда не бывал лишним, особенно, когда новый молодой кондуктор из вагона 3 класса уже был на пути заработать себе титул “худшего работника года, расстрелянного где-то в поле спустя 30 часов после поступления на должность.”, но на этот раз осмотр прервался раньше обычного — прямо в коридоре, где Уинстон Смитт возился с рыжим клубком шерсти и блох. Породистая живность. Решил выгулять свою игрушку на ночь, пока пассажиры спят? Какая наглость! — Ты что, считаешь, что ты здесь главный? — холодно прорычал Майор, хватая Уинстона за плечо. Уинстон попытался от неожиданности и испуга вывернуться, но хватка была железной. — Ты не имеешь право держать животных в поезде, — сказал Майор, наклоняясь над маленькой фигуркой простого рабочего. Перед майором Саргасом любой становился беззащитным, а низкий Уинстон уж тем более. — Ты знаешь правила, Смитт. Ты подрываешь порядок, нарушаешь дисциплину и, что важнее, — идешь против меня! Уинстон пытался сказать что-то, но слова застряли в горле. Майор смотрел на него как на провинившегося ребенка, но в его глазах горел холод, который мог заморозить даже расплавленный металл. Уинстон опустил голову, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно барабанный стук перед боем. Перед боем с самим майором Саргасом, важным чиновником, великой фигурой в нашем суровом государстве… Уинстон даже не успел опомниться, но к счастью отметил, что Джек спрыгнул с его рук и убежал прямиком в купе, спрятавшись под кроватью. За рыжего кота можно было не переживать, если только майору Саргасу не взбредет в голову выкинуть его в окно посреди бескрайних ночных просторов полей. Пока Смитт осознавал происходящее, Саргас уже тянул его за собой по гулкому коридору, и шаги Майора отдавались эхом, перекрывая шорохи спящих пассажиров. С каждой дверью воздух становился тяжелее — глухой металл, сдавленный свет. И вот — вагон заключённых. Неужто он и впрямь вздумал его наказать не просто снижением авторитета?…Белоснежные перчатки двигались с безупречной точностью — армейская выучка говорила за себя. Уинстон, на своем месте, не желал бы связываться хоть с чем-то, отдаленно связанным с войной. Но, к сожалению, судьба имеет на него другие планы. Дверь скрипнула, впуская их в вагон: узкие нары, мутное стекло, карты, брошенные на стол. В вагоне пахло потом, металлом и картами — те ещё не успели остыть от рук слуг народа, когда Саргас рявкнул: “Пошли все вон!”, и они торопливо покинули свое маленькое пристанище. Было неуютно. Было страшно. Было…любопытно? На что же способен Майор Саргас в гневе, кроме как излагаться громкими и пылкими оскорбительными фразами? Майор резко схватил Уинстона за шею, но не с целью задушить — хватка была намеренно сдержанной, холодной и оценивающей. Его глаза метко смотрели в глаза Уинстона, словно пытаясь прочесть самые сокровенные мысли. — Ты должен понять, — проговорил Саргас низко, пока Уинстон приоткрыл рот, чтобы схватить немного воздуха, — это не просто наказание. Это испытание. Испытание того, что ты не забудешь, кто управляет этим вагоном, этой железной дорогой, этим миром. Уинстон ответил ему покорным, но хмурым взглядом. В этом взгляде читалась не сломленная воля, а молчаливое принятие своей участи — испытания, через которое надо пройти и выдержать напор Саргаса. Майор с удовлетворением ослабил хватку, но не отпустил, слегка наклонился ближе, как будто делился тайной. Он был таким огромным, таким властным, что у Уинстона задрожали от волнения колени, несмотря на то, что с виду он держался довольно смелым и твердым, насколько это возможно, когда тебя душат. — Если ты провалишь этот тест — это будет конец для тебя. Но если пройдёшь...тогда, может быть, у тебя будет шанс. И оставишь своего блядского кота у себя. Уинстон кивнул, не в силах сказать ни слова. Только он чувствует, что хватка на шее снова нарастает, как хватается за крепкие запястья Майора, за что получает сразу же получает чертов сильный подзатыльник. У Уинстона начинается тошнота от всего этого. Полумрак, едва разгоняемый лампой под потолком, подчеркивал суровые черты Саргаса, его крепкие пальцы все еще сжимали тонкую шею Уинстона, но в глазах играла другая искра — не холод и гнев, а что-то намного сложнее, почти боль, вперемешку с раздражением и усталостью. Он сжал зубы, чувствуя, как внутри всё разрывается на части: жажда власти, строгость долга, холод железных правил — и то, что нельзя назвать иначе, как почти человеческую слабость, которая манит его — нарушить всё, что он создал, забыть о правилах, переступить грань. Сердце Майора бешено стучало, будто напоминая о том, что он живой, а не машина наказания. Он мог прикоснуться к Уинстону иначе, не как к подчиненному. Почувствовать тепло — и не бояться последствий. Но он не сделал этого. Глоток воздуха — и в голове рёв голосов: «Нельзя», «Он тот час же донесет на тебя, как и на других неугодных пассажиров», «Тебя посадят и ты потеряешь все свое достоинство». Саргас глубоко вздохнул, и его хватка переместилась на плечо Уинстону, едва касаясь одежды, словно пытаясь доказать самому себе, что он ещё способен контролировать ситуацию. Он посмотрел в глаза Уинстона — не с угрозой, а с тихим, почти неслышным сожалением. Правда, в такой величественной фигуре заметить хоть какое-то сожаление было сравнимо с нахождением иголки в стоге сена. Уинстон наконец-то начал дышать глубже, жадно хватая ртом воздух и наполняя им легкие. В глазах все начало двоиться — и купе вокруг, и лицо Майора, и даже разукрашенный ковер на стене с фотографией какой-то дамочки. Он пошатнулся и опустился на колени, хватаясь за стол, но полностью упасть не смог только из-за того, что Саргас крепко держал его за плечо. Какой ужас…сложно играть в стойкого героя, однако. — Ты ведь так просто от меня не отделаешься, Уинстон Смитт, ведь… — прошипел он, но слова застопорились на губах, как будто боясь сорваться в признание, которое изменит всё. Он отвернулся, делая шаг назад, пряча борьбу в себе под маской сурового майора. Нужно взять себя в руки! Стойка смирно. Раз, два. Полный вперед. Наконец-то, его осеняет идея, как же проучить этого неугодного парнишку. Он еще долго будет помнить Майора Саргаса, вплоть до самой границы, когда свершится его задуманный план, а от Уинстона и так и так придется избавиться, если он ненароком узнает слишком уж многое… Уинстон, наконец-то, приходит в себя только когда слышит от Майора тихое, но рычащее “Прислужишь мне, и тогда будешь свободен. Некогда мне с тобой тягаться больше.” Повторять дважды не приходится, когда Уинстон тянется руками к ширинке штанов. А дальше все как в тумане… — Сними перчатки, Смитт, — голос был ровным, даже усталым, но в нем звенела та самая нота, от которой у Уинстона проступил холодный пот между лопаток. Он подчиняется сразу, не задавая вопросов — не в силах, да и не в праве. И, может быть, оттого, что в глубине души боялся, что если не подчинится, то потеряет это странное, дикое внимание Саргаса. Он знал, что это не просьба. Это последняя проверка. Пальцы дрожали, когда он тянул за тонкую ткань, вытягивая руки — обнаженные, уязвимые, холодные и потные…он почти ненавидел себя за то, как ловко стал слушаться, как быстро прогнулся. Но в этом же — его шанс. Его способ доказать, что он нужен и способен к послушанию и верности слову Майора, пусть даже таким способом. Саргас смотрел на него пристально, и в этом взгляде было всё: и власть, и брезгливость, и... что-то иное. Почти нежное. Почти. Он подошёл ближе. Уинстон так и остался на коленях, как часть ритуала, как фигурка в руках безжалостного игрока. Он чувствовал себя ничтожно и возвышенно одновременно, как будто стал частью чего-то невыразимо большого, жестокого и важного, да простит Великий Вождь такой каламбур. Это было унижение— но не совсем. Боль — но почти сладкая. Саргас был не просто начальством. Он был осью, вокруг которой сейчас вращался весь его внутренний мир. Майор остановился в шаге, стоял как камень, внутри которого всё трещало. Слишком близко, слишком много. Он выдыхал сквозь зубы — тяжело, как будто боролся не с Уинстоном, а с самим собой. Он знал, что нельзя. Нельзя позволить себе даже эту слабость. Но подчинение этого паршивца… оно было не просто лестным. Оно было как огонь — жгло изнутри, делало всё живее, но и всё опаснее. Майор склонился, крепко взял его за подбородок. Движение небрежное, резкое, почти унизительное. Но он не оттолкнул, не отступил. Какая выдержка… — Не думай, что ты мне нравишься, щенок, — проговорил он низко, почти в ухо. — Просто знай своё место. Он замолчал. — И делай то, что приказывают. Его рука легла на затылок Уинстона — грубо, не сдержанно, властно. И когда тот повиновался, не встретив сопротивления, в голове Саргаса словно прорезался звон — отвращение к самому себе, удовольствие от чужой покорности, и что-то тёплое, гадкое, вытесняющее долг. А Уинстон поймал в его голосе, то, что не должен был. Это пугало…и манило одновременно. Но не могло бы быть правдой то, что Майор… Саргас закрыл глаза на секунду, отдаваясь ощущениям чужого мокрого рта, немного острым от зубов…Майор Саргас сжимает волосы Уинстона, и тянет его, безжалостно, до дрожи в коленях…А потом отстранился резко, будто обжегся. — Достаточно, — голос снова стал стальным. Он поправил перчатки и волосы, но было заметно, что ему было жарко и невыносимо. Наваждение все еще присутствовало внутри, даже мутило и подкашивало, хотелось покурить дорогую сигару, возможно, уже запрещенную за эти бесконечные пройденные минуты, и откинуться в кресле, вдыхая свежий воздух через открытое окно в собственном купе машиниста. — Пошел отсюда нахуй и держи свой грязный язык за зубами. Считай, что ты прошёл испытание, Уинстон Смитт. Уинстон тогда понял — он дошёл до какого-то края. И, может быть, что-то в нем, глубоко-глубоко, почувствовало триумф. Не власть, но опасную недопустимую, губительную близость. Он чувствовал себя опустошенным, как после шторма. Но в этой пустоте было странное чувство победы. Только когда за дверью раздались шаги и негромкое шушуканье полицейских, он поднялся с колен и вытер рот — резко, как будто хотел стереть воспоминание. Грубыми шагами Майор исчез в дверях. Поезд мерно покачивался на рельсах, скоро должна быть новая остановка. Уинстон Смитт не мог не почувствовать странного торжества — тихого, запретного, будто бы грязного. Он вызвал в Саргасе то, чего тот сам не мог себе простить. И пусть больно, пусть мерзко, пусть страшно — но в этом была его маленькая победа. Победа покорного слуги над властным начальником. Работа в поезде, как и обещали, действительно давала впечатлений больше, чем он рассчитывал. “Поставщик решимости”, черт возьми… А Майор Саргас, несомненно, — его главная звезда по воодушевлению!