а если я все чувствую?

он лежал, не двигаясь, и тень от полки резала пол-лица, как лезвие. глаза были открыты, но в них не отражалось ничего — только образ, сцена, застрявшая в голове, как инородное тело под кожей. мондштадт, скатерть на траве. паймон болтала, люмин что-то с энтузиазмом показывала на карте, коллеи смеялась, пригубив вино. но он смотрел только в одну сторону, альбедо сидел близко к сайно. слишком близко. говорил негромко, низким ровным голосом, будто рисовал фразу прямо на его руке. сайно кивнул. потом ответил. потом ухмыльнулся, угол рта дрогнул, и глаза смягчились, и это было нечто редкое, почти драгоценное. тигнари отложил чашку, медленно поднялся, подошёл ближе, будто невзначай. голос свой пустил в разговор, вломился в диалог, оборвал незримую нить, которая тянулась от сайно к альбедо. ни паймон, ни люмин не заметили, коллеи уже вставала за ягодами. но он всё чувствовал - внутри, остро, горячо. и сейчас, в своей постели, под простынёй, он всё ещё чувствовал. ревность текла в виски, щипала под рёбрами, жгла дыхание. он не был ему никем. они не говорили. они не касались. но он знал вкус этой боли. он лежал, зарывшись в наволочку, уши вгрызались в подушку, будто стремясь спрятаться от звуков, которых не было. тишина стояла глухая, ночная, прерывистая, как дыхание перед срывом. тело почти не ощущалось — только грудная клетка, переполненная тяжёлым воздухом, будто внутри поселилась старая змея, свившаяся кольцом и шевелившаяся каждый раз, когда в памяти возникало это. мондштадт. день, пахнущий вином и яблоками. вино тёплое, влажная трава, согретая солнцем. все сидели полукругом на склоне, куда люмин расстелила одеяло. паймон болтала без устали, коллеи щурилась от солнца и улыбалась ему. но он смотрел не на неё. и не на неё он тогда шёл. сайно сидел рядом с альбедо. ближе, чем нужно. альбедо говорил тихо, с характерной для него ленцой, вкрадчиво, как будто слова были не звуками, а мазками кисти. он шутил, сайно слушал. он наклонился чуть ближе, не из вежливости, а потому что хотел слышать. потом кивок. потом пауза. потом улыбка. улыбка. она пронзила тигнари, как холодный крюк в позвоночник. не издевка, не ирония. не то, что он обычно видел на его лице. нет. это была… мягкость. человеческая. даже чуть игривая. она проскользнула по чертам сайно, как солнечный зайчик, задержалась на уголках губ и исчезла, но тигнари её видел. он смотрел, не мигая, как в замедлении, как под водой. и не выдержал. подошёл. будто просто интересовался. вставил свою фразу в диалог, выдернул сайно из чужого пространства. он чувствовал себя не телом, а существом, ведомым ревностью. глухой, сырой, как недопечённая кость. всё жгло. дыхание, которое выдавалось сквозь нос с хрипотцой. пальцы, что сжались на коленях. он не слышал паймон. он не помнил, что сказал коллеи. он проснулся резко, будто не досмотрел что-то важное, что-то, что всё ещё чесалось внутри, как нестерпимый зуд под кожей. за окном уже наливалось утро, не яркое — промятое, мягкое, пахнущее пылью и свежей водой. он сел, потянулся, тряхнул головой, пытаясь стряхнуть остатки сна, в котором опять мелькнул чей-то взгляд и чужая улыбка. и тут звуки из кухни. приглушённые, настоящие. он сразу понял. встал, босиком прошёл по полу, остановился в дверях. сайно стоял у плиты. голый по пояс, кожа теплая от пара, волосы сбились в ещё влажную прядь, на бедрах облегающие шорты, мускулы напряжены, когда он тянется за кружкой, потом наливает воду в узкий чайник, что-то пробует ложкой. тигнари смотрит, словно не дышит. он не верит, но вот он. пришёл всё-таки. нашёл время, зашёл. он облокачивается о косяк, медленно, нарочито. — сразу видно, мондштадт пошёл тебе на пользу, — произносит с мягкой усмешкой. — ты даже начал готовить… или это тоже альбедо научил? тон холодный, но голос дрожит. сайно не оборачивается сразу, он делает глоток из кружки, ставит её на стол. молчание между ними становится тёплым, вязким, будто густой мёд в утреннем чае. сайно повернулся медленно, точно рассчитал паузу. взгляд у него ровный, как затянутое небо перед бурей. он не торопится отвечать, будто выбирает, какие слова достойны быть произнесёнными вслух. — я не видел альбедо с того вечера, — говорит наконец, просто, без нажима. но в голосе будто что-то скрипит, как нож по стеклу. тигнари прищуривается. — зато запомнил, — бросает он, уже заходя на кухню, слишком близко, чтобы притворяться чужим. берёт кружку со стола, делает глоток, и глаза его не отрываются от лица сайно. — ты тогда даже… улыбнулся. сайно смотрит на него, медленно, как смотрят на загадку, в которой ответ, кажется, слишком очевиден, чтобы быть правдой. — мне было весело. — правда? — фальшивое удивление, слишком отточенное. — тебе с ним весело? тишина. сайно чуть отводит взгляд. — ты не отвечаешь за то, с кем мне весело. слова — как хлыст. тигнари резко ставит кружку обратно, и стук её по столу звучит, как удар по сердцу. — я не отвечаю? правда? он смеётся коротко, выдохом, но в этом смехе — горечь. — ты сюда зачем пришёл, сайно? чай попить? или показать, что можешь исчезать и появляться, когда вздумается? сайно не отвечает сразу. конечно, они могли не видеться несколько месяцев, но обязательно обменивались письмами, уже привыкли к этому. а еще тигнари привык к тому, что сайно считает его дом своим собственным и может придти в любой момент, вот только после визита в мондштадт он только и слышал о нем от напуганных ученых из академии. — если бы я хотел исчезнуть, — говорит он, и в голосе нет ничего, кроме тишины, — я бы не вернулся. пауза. — я пришёл к тебе. я скучал. в груди у тигнари что-то болезненно сжалось. но взгляд его остался колким. тишина рвётся, надламывается. в их глазах отражается не утро, не кухня — только они сами, слишком близко, чтобы дышать. сайно дотрагивается до запястья тигнари. не крепко. пальцы сайно остаются на запястье, и тигнари будто обжигается. отдёргивает руку, резко, как от канделябра, с которого слетела искра, дыхание сбито, челюсть напряжена. он поворачивается к плите, но руки дрожат. берет чашку, ставит обратно. снова берёт. сайно не отвечает. стоит сзади. дышит ровно. тигнари резко оборачивается. — ты хотя бы понял, как ты тогда смотрел на него? ты видел себя со стороны? ты улыбнулся ему так, как никогда… как никогда мне не улыбался! — он не договаривает. язык запинается, голос ломается в сухой хрип. — ты не понимаешь. ты не знаешь. он замирает, ладонью упирается в край стола, будто без этого упал бы. — а я, — шепчет, почти рычит, — я это всё запомнил. до мелочей. он моргает. и всё равно — ресницы влажные. — я не могу так. не могу снова видеть это. я будто никто для тебя, когда ты с другими. — ты хочешь знать, кто ты для меня? тишина. он берёт ладонь тигнари, прижимает к груди. и сердце стучит. быстро. неровно. но тигнари всё ещё сотрясается. взгляд полный соли, голоса почти нет. — я тебя ненавижу, — тигнари вздыхает. — нет. — ненавижу. — нет. тигнари стоит, трясётся не от страха, не от холода, а от невозможности, держать всё это внутри стало пыткой. глаза красные, но слёзы не падают. он сжимает челюсть, будто зубами хочет удержать крик, что поднимается из груди. — ты правда ничего не понял? ты правда не видел, как он к тебе тянулся? ты думаешь, я не заметил, как ты смягчался рядом с ним? он делает шаг вперёд, близко, слишком близко, грудь к груди, взгляд вровень, злой, мокрый, искрящийся. — ты мне рёбра выворачивал этим. сайно медленно отводит глаза, но голос его остаётся твёрдым. тигнари вскрикивает — не громко, сдавленно. будто его ударили в грудь. — я не мог! не мог иначе! я с ума сходил каждый раз, когда ты рядом! ты ничего не замечал, ничего не чувствовал, ты как скала, как стена, как призрак, и я не знал, тронет ли тебя хоть что-то! его голос ломается. — а мне хотелось… мне хотелось, да и до сих пор хочется чтобы ты смотрел только на меня. — ты всегда был для меня центром, – он спокойный, как всегда. — ты врёшь. — я не могу врать, когда ты стоишь передо мной и плачешь. он берёт его за лицо, обеими руками. прижимает лоб к его лбу. пауза. — я тебя люблю. тишина — как удар сердца. — сайно? сайно закрывает глаза, а потом, медленно, будто боясь задеть, касается губами его губ, как признание. — я тоже. губы тигнари дрожали, но он не отступил. сайно склонился, взгляд напряжённый, сосредоточенный, будто не к губам приближался, а к краю обрыва. пальцы его лежали на скулах, горячие, цепкие, как будто держал мир, готовый рухнуть. их губы соприкоснулись — неуверенно, на вдохе, медленно, словно между ними была не кожа, а вечность. тигнари всхлипнул, не в голос, а гортанно, будто поцелуй вытянул из него весь страх. он приоткрыл рот, запоздало, порывисто, и тут же впился в губы сайно резко, будто боялся, что тот исчезнет. поцелуй был неровный, неуклюжий, но в нём жила ярость, отчаяние, долгие ночи, где молчание между ними горело хуже огня. пальцы тигнари вцепились в его плечи, ногти оставляли следы, губы становились влажными от их общего дыхания, от невысказанных криков, пролитых слов. сайно отозвался — спокойно, глубоко, целуя так, будто хотел извиниться за каждый прожитый без него день. он двигался медленно, осторожно, как будто раскрывал шкатулку с чем-то хрупким, священным, запрещённым. тигнари дышал в его рот, захлёбываясь, прижимался, как зверёныш, которого впустили. в каждом прикосновении признание, в каждом вздохе боль, которую невозможно было назвать. они целовались, как падали. тигнари всё ещё молчал. уткнулся лбом в ключицу, пальцы скользнули на талию, сжались. дышал неглубоко, будто стыдно за то, как дрожит. сайно провёл ладонью по спине, сначала неуверенно, потом чуть увереннее, скользнул вверх, к лопаткам, погладил в темпе дыхания. — и всё равно вышло хуже, чем я хотел. он усмехнулся, но тихо, чуть тише, чем бьётся сердце. тигнари повернул голову, губы уткнулись в его шею. — ты всё равно всё не так говоришь. — знаю. — не умеешь. — да. — но я тебя всё равно… это. он не договорил. пальцы тигнари замерли. — это? — ну. — люблю. тишина не повисла она стала тёплой. медленной. дышащей. тигнари уткнулся в него, крепко, до боли в груди. — скажи ещё раз. — люблю. — нормально. — люблю тебя.