Ashes of Blood.

Поезд, как и каждый сентябрь, встречал гулом голосов, шорохом мантий и стуком чемоданов, словно каждый из учеников хотел прокричать миру, что вернулся домой — в стены, что пахнут полками библиотек, заклинаниями и холодными плитами замка. Но для Регулуса Блэка возвращение в Хогвартс не было ни радостью, ни облегчением. Это было...привычкой. Ритуалом, в котором давно исчезла душа. Купе, в котором он ехал, было заполнено людьми, которых он, пожалуй, считал своими. Эван сидел у окна, задумчиво крутя палочку в пальцах, его острые глаза то и дело цеплялись за мелькающий пейзаж. Барти — как всегда нервно оживлённый, то и дело перебивал кого-то, вставляя колкие замечания, не вынося даже тени скуки. Доркас — немногословна, но внимательна, и, несмотря на свою внешнюю отстранённость, едва ли упускала хоть одну фразу из разговора. А сам Регулус сидел напротив, полубоком, опираясь на локоть. Он почти не участвовал в беседе — не потому что не хотел, а потому что слишком громко гудели мысли. Сириус. Проклятое имя стучало в голове, будто ритм проклятого марша. Новый учебный год без него не был первым, но он был особенно тяжелым. С каждым годом становилось труднее понимать, когда именно произошёл перелом. Когда из брата, которому Регулус тянулся с детства, Сириус стал кем-то чужим. Или, возможно, всё было проще — Поттер. Джеймс чертов Поттер, который как клей прилип к его брату, вытянул из него всю боль, всю злость, всю непримиримость. Как будто их не били в одном и том же доме. Как будто он не оставил Регулуса одного — в этом доме. С этой матерью. С этой фамилией. Регулус помнил, как это было: дверь, что захлопнулась, и крик матери, похожий на вой. Он стоял в коридоре, маленький, с ледяными пальцами и пустотой, которой тогда ещё не умел давать названия. Он ждал, что Сириус вернётся. Что хоть на прощание...обернётся. Он не обернулся.  Блэк теперь был старостой. Значит, должен быть примером, зеркалом, лицом факультета. Тем, кем, вероятно, мать всё ещё надеется сделать его. Если не стал старший, должен стать младший. Если не подчинился один сын — подчинись другой. Рельсы грохотали мерно, почти убаюкивающе. В вагоне было тепло, даже душновато, несмотря на заклинания против перегрева. Разговоры с Эваном, Барти и Доркас со временем сошли на нет — каждый утонул в своих мыслях. Он встал, бросив короткое «вернусь» и, не дожидаясь ответа, вышел в коридор. Проходя мимо вагонов, он в который раз мысленно возвращался к тому вечеру. Он открыл небольшое окно на стыке вагонов, прикрывшись полой пальто от сквозняка. Достал сигарету — старую привычку, пришедшую из случайной встречи, когда одна девушка подошла к нему слишком близко, а запах табака показался единственным якорем в момент лёгкого оцепенения. С тех пор дым стал его временным спасением, иллюзией контроля. Сигарета горела медленно, ритмично, как дыхание. Огонёк на её конце пульсировал в такт его внутреннему напряжению. Он выдохнул — густой, серый дым повис в воздухе, стелясь по полу вагона. Регулус не смотрел ни по сторонам, ни назад — сейчас весь мир ограничивался этим участком стены, этим окном, этим мягким гулом колёс, тянущим поезд в привычную неизвестность. Всё казалось однообразным, даже его мысли. Они, как заезженная пластинка, крутились вокруг одного — имени, образа, голоса. Сириус. Чертов Сириус. С детства они были одной кровью, двумя сторонами одной фамилии. Но в момент, когда Регулусу действительно нужен был брат, Сириус выбрал уйти. Оставил, предал. Он попытался не думать о том, как он ночами ловил обрывки голосов в гостиной, надеясь, что брат вернётся. Или как смотрел на дверь Большого зала, отказываясь верить, что её больше не откроет знакомая фигура. Всё это — пустое. И он не собирался больше разбираться, кто виноват: мать, с её проклятым криком и требованиями, или Поттер, который всегда был рядом в нужные моменты, врываясь в жизнь его брата так, будто она изначально принадлежала ему. Регулус выкинул сигарету в сторону, наблюдая, как огонёк гаснет о металл. Всё. Больше жалости не будет. Этот год — его. Он староста, наследник, Блэк. И пусть прошлое остаётся там, где ему и место — позади. Регулус оттолкнулся от стены и неторопливо пошёл обратно по вагону, не удостоив никого взглядом. Даже тех, кто стоял рядом.  Вагон встретил его всё той же суетной, но привычной атмосферой: Эван, откинувшись на сиденье, неспешно что-то обсуждал с Барти, вертя в пальцах монетку, которую явно нашёл не по назначению, а Доркас, удобно расположившись в углу, читала какую-то изящно потрёпанную книжку, что чудом не горела под взглядами двух слизеринцев. Их перепалка на фоне тихо текущей беседы оставалась чем-то естественным, почти родным. Регулус скользнул внутрь, как скользят тени по полу старого манора, не издав ни звука и заняв своё место у окна. Лёгкий запах табака всё ещё тянулся за ним, пряча под собой мысли, что выстроились чередой в голове, будто по команде. Он будто бы никуда и не уходил, будто не сталкивался взглядом с тем, кого избегал всеми силами. Его движения были отточены до автоматизма: ноги под себя, локоть на подлокотник, пальцы скользнули по ткани штанов, словно проверяя — остался ли след. — Надеюсь, ты не забыл, что у нас теперь новый преподаватель по Защите? — бросила Доркас, не поднимая взгляда, но в голосе читалась ухмылка. — Видел мельком на перроне. Судя по манере держать палочку, нам предстоит либо цирк, либо пыточная, — отозвался он спокойно, голос был ровным, будто и не прерывался этим утром сигаретами, воспоминаниями и тенью брата, нависшей за окном. — Ну, по крайней мере, этот выглядит не как тот оборванец, что учил нас в прошлом году, — с кривой усмешкой бросил Эван, закидывая ногу на ногу. Он лениво оглядел остальных, будто ожидая поддержки. — Либо его уволили за растрату, либо пришёл от скуки поиграть в преподавателя, — подхватил Барти, чуть подавшись вперёд. — Бывшие авроры — это вообще отдельная категория, они либо с отклонениями, либо с манией величия. — Либо и то, и другое, — Доркас даже не подняла глаз от книги, но по голосу было слышно — ухмылка на месте. — Но улыбка у него была знатная. Такой фальши я не видела даже на ужине у моей тётушки, когда она узнала, что её старший сын сбежал в Тибет с гоблином. — Надеюсь, у него хотя бы манекен для практики будет, — задумчиво протянул Эван. — А то Барти опять решит использовать младшекурсника. — Я один раз это сделал, — хмыкнул Барти. — И то, он сам сказал, что готов на всё ради "пары очков для факультета". — Угу. Только потом ходил и подёргивался каждый раз, как кто-то палочку доставал, — заметила Доркас и перевела взгляд на Регулуса. — Ты чего?  Регулус, только что вернувшийся в купе, уже успел устать от этого. Рука всё ещё пахла табаком, и он ловил себя на мысли, что дым куда дольше задерживается в коже, чем в воздухе. Ему было уютно в этом шуме, в этой полупритворной злости друзей, которая скорее напоминала устоявшийся порядок. — Просто слушаю, — спокойно отозвался он, позволяя голосу быть достаточно твёрдым, чтобы не выдать предыдущую встряску. — Кто-то же должен отслеживать, насколько вы деградировали за лето. — О, Рег, не начинай с зависти, — усмехнулась Доркас. — Не всем дано провести каникулы в обществе элитных скучных родственников. — Некоторые из них настолько скучны, что я начал завидовать тишине, — пожал плечами он. — Но если хочешь — могу записать тебе парочку фамильных проклятий. Для коллекции. — Записывай сразу на пергамент Барти, — Эван хлопнул друга по плечу. — Он недавно утверждал, что способен выжить в дуэли против трёх шестеренок и одной виверны. — Только если виверна с похмелья, — усмехнулся Регулус. В этот момент поезда слегка качнуло, и за окнами промелькнули первые признаки знакомых пейзажей. Ещё немного — и они окажутся в стенах замка, который в какой-то момент стал куда большим домом, чем фамильный особняк. Всё стало проще. Легче. Пусть и на мгновение. Регулус опустил взгляд, чувствуя, как шум в голове наконец начал утихать. ***   — И прикиньте, он сказал, что у призраков нет чувства юмора. Типа совсем. Как будто у него, — Сириус выразительно ткнул в воздух, — оно когда-то было.   — Может, у него в жизни чувство юмора погибло вместе с телом, — невозмутимо добавил Римус, не отрываясь от книги. — Такое бывает. Клинический случай.   — Ага, точно! — Питер захихикал, развалившись на сиденье, будто хотел поглотить всё пространство, которое не занято остальными. — Представляете, каково это — быть профессором по смерти и по жизни?   Джеймс сидел, закинув руку за голову, и улыбался — почти автоматически. Он слышал их, он всегда слышал. Это было привычно, это было родное. Но, несмотря на смех и искры, пролетавшие между друзьями, его мысли всё упорно скользили в сторону того, о чём он думать не хотел. Или о ком.   — Эй, Джеймс, — Сириус ткнул его в бок — Ты что, влюбился в кого-то летом? Не отзываешься уже третий раз. Я начинаю беспокоиться. Или..— он сузил глаза с притворной подозрительностью. — Ты съел мою последнюю шоколадную лягушку и теперь боишься расплаты?   — Ни то, ни другое, — отозвался Джеймс, чуть помедлив. — Просто думаю. Лето было..насыщенное.   Он вновь отвёл взгляд в окно. И всё, что он увидел — не поле за стеклом. Он видел сигарету, изящно зажатую в тонких пальцах. Видел, как поднимается дым. Видел те тёмные глаза, которые смотрели как-то иначе. Слишком прямо. Слишком тихо.   Регулус.   Зачем ты вообще вспомнил о нём?— мысленно зарычал на себя Джеймс. Он всегда знал, как выключать мысли. Как переключаться. Но не в этот раз. Этот взгляд, этот силуэт будто въелся в подкорку .  — Ну, может, ты хотя бы расскажешь, что задумал на бал? — вмешался Римус, прикрывая книгу. — У тебя тот самый вид. Вид Джеймса Поттера, у которого план.   — Бал? — Джеймс моргнул, возвращаясь.— А, да. Слушайте, а если сделать так, чтобы потолок в Большом зале начал блестеть? Ну, магически. Ярко, с эффектами. И вообще, не рано ли думать об этом?    — Мы же не на ёлке, Поттер, — Сириус фыркнул, — ты это с Флитвиком обсуди. Или с Рождественской феей.   — Лучше бы обсудил с Лили, — протянул Питер с многозначительной ухмылкой.   Это вызвало ожидаемый шквал смеха. Джеймс усмехнулся вместе со всеми, но сердце его будто отозвалось не на ту шутку. Имя Лили — знакомое, надёжное. Он должен был чувствовать себя спокойно при её упоминании. Но вместо этого он вспомнил, как резко Регулус повернулся к нему, стоя у окна. Как тот не сказал ни слова. И как молчание оказалось громче любых обвинений.   Это всё потому, что он брат Сириуса,— оправдывал себя Джеймс. —  Вот и всё. Брат моего лучшего друга. Я просто переживаю. Как бы Сириусу это не причинило боли. Но он знал, что это ложь. Слишком чётко он помнил, как Регулус смотрел на него. Не с ненавистью. Не с презрением. А просто видел. Как будто насквозь. Как будто Джеймс был не Поттером, не мародёром, не героем. А просто — кем-то, о ком можно молчать. И в этом молчании жила угроза, которую он сам не умел назвать. Он поёжился и быстро перевёл разговор на более безопасную тему.   — А если, допустим, поставить чарующий туман в зале? Такой лёгкий, как в клубе на Тоттенхэм Роуд. Помните, как я..   — Провалился в оркестровую яму? — Сириус прыснул со смеху. — Да, это было зрелищно.   Разговор снова закрутился, как вихрь — с воспоминаниями, новыми идеями и бурной фантазией. Всё шло своим чередом. А Джеймс снова улыбался. Даже громче, чем раньше. Только теперь, внутри, он уже не притворялся, будто ничего не чувствует.   Толчок под ногами был еле ощутимым, но Джеймс сразу понял — поезд замедляется. Сквозь лёгкий гул голосов и скрип дверей он услышал, как глухо ударили тормоза. Снаружи мелькнули первые огоньки станции. Воздух на платформе был резким и влажным, как первая капля дождя, упавшая на кожу после долгой жары.  Джеймс вышел из вагона последним — не потому, что опаздывал, а потому что не торопился. Впереди по перрону растекалась толпа студентов, гул голосов мешался с визгом сов, звук колесных чемоданов хрипло стелился по гравию. Всё это было до боли знакомо. И всё равно — в этот раз что-то в нём было иначе.  Он не сразу понял, что ищет взглядом кого-то среди лиц. Это было неосознанно, почти машинально: раз — и глаза скользнули по толпе. Черные мантии. Изумрудные, бордовые, жёлтые галстуки. Сириус с растрёпанными волосами впереди, машет рукой, что-то кричит первокурснику. Римус уже ведёт Питера к каретам. А Джеймс стоит, и не может перестать вертеть головой, будто что-то потерял. Или кого-то.  И только тогда, когда в толпе на миг мелькнул знакомый профиль — острый, вырезанный из мрамора, с чуть поджатым ртом и пустыми глазами, — Джеймс понял, кого именно он выискивал всё это время.  Он был там. Спокойный, как статуя, окружённый своими, но будто бы отдельно от всех. И когда их взгляды случайно встретились — на какую-то долю секунды, совсем мимолётно — в груди у Поттера кольнуло что-то странное. Будто что-то непрощённое, что-то не высказанное давно стучалось обратно. Джеймс тут же отвёл глаза.  Почувствовал, как внутри всё сжимается.    Чёрт побери, — прошептал он про  себя, — что со мной не так? Он поспешил за друзьями, чуть ускорив шаг, как будто можно было убежать от того, что в нём уже прижилось. Кареты стояли у подножия тропы, как всегда. Джеймс сел внутрь, напротив Римуса, рядом с Сириусом. Питер устроился поодаль, продолжая болтать что-то про магические фейерверки, которые он купил на лето.   — Надеюсь, Слизерин в этом году не возьмёт Кубок, — сказал Сириус с мрачной усмешкой, — Надо бы с самого начала им показать, где их место.   — Им или твоей семье? — с лёгкой улыбкой уточнил Люпин, не отрывая взгляда от окна.   — Это одно и то же, — бросил Блэк, качнув ногой.   Джеймс лишь криво усмехнулся, не вмешиваясь. На языке вертелось: «не всё так просто». Хотелось сказать, что не каждый слизеринец — враг. Что не всё делится на чёрное и белое. Но это было бы странно. Подозрительно. Слишком похоже на оправдание. Его мысли вновь поползли туда, откуда он пытался их вытолкать. К Регулусу. К Джеймс не знал, что именно он чувствует. Раздражение? Любопытство? Страх? Желание?  Он провёл ладонью по лицу, будто это могло стереть всё с его мыслей. Ерунда. Всё это — просто случайность. Мимолётность. Карета тронулась, и Хогвартс начал медленно подниматься за горизонтом, возвышаясь мрачной, родной громадой. Джеймс посмотрел на него — и ощутил, что впереди, в этих стенах, его снова ждёт что-то, с чем он ещё не готов встретиться. Но теперь, у него не было выбора. *** Хогвартс встретил их мягкой тьмой, в которой не было ни ужаса, ни тревоги — только устоявшийся покой. Над замком медленно плыли облака, подсвеченные  светом, и ветер, уже осенний, тянулся за мантиями учеников, шурша травой и задевая края карет. Регулус шёл чуть позади остальных — не из отстранённости, а по привычке. Он редко торопился, особенно в такие моменты, когда всё уже случилось: поезд прибыл, шум первокурсников утих. Теперь оставалась лишь дорога к себе — в прямом и метафорическом смысле. Подземелья встретили сыростью, но он этого даже не заметил. Здесь всегда так — слегка холодно, немного темно, но в этом и была их суть. В этом и было их отличие. В подземельях не требовалось быть кем-то — лишь быть. Не кричать, не тянуть на себя внимание. Просто идти по старым плитам, чувствовать, как камень отзывается под подошвами, как стены слегка отбрасывают отголоски твоих мыслей, будто слушают, но не судят. Парни неслись вперёд — Барти как обычно, говорил быстро и порой сбивчиво, кидая реплики через плечо. Он уже увлекался каким-то спором с Эваном — тот, в свою очередь, был настроен снисходительно, почти весело, как всегда, когда чувствовал, что в любой момент может победить. Доркас то присоединялась, то отдалялась — её реплики были точны, холодны, и оттого особенно остры. Они не ждали Регулуса — знали, что он догонит. И он не обижался. Он привык быть в потоке, но не в центре. Гостиная Слизерина пахла влажной каменной пылью и застоявшимися травами — как будто кто-то только что пробежал по зельеварне с охапкой сушёного корня мандрагоры. Свет был тусклым, но уютным — изумрудные отблески озера танцевали на потолке, а стены, как всегда, нависали чуть ближе, чем того хотелось бы, создавая иллюзию замкнутости и безопасности одновременно. Регулус не стал садиться. Он прошёл мимо диванов, краем пальцев скользнул по спинке одного из них, останавливаясь у столика у окна. Все зашли внутрь их комнаты, захлопнув двери, когда Доркас проскочила внутрь. Всё было таким же, как всегда. Даже этот кривой подсвечник, у которого никогда не горела свеча. Доркас устроилась на кровати Регулуса, словно была у себя. Она и в самом деле чувствовала себя здесь естественно, и он — никогда не возражал. В её теле было что-то правильное: лёгкость, которая не давила, и близость, которая не требовала слов. Она раскинула ноги, согнув одну в колене, уронила голову на подушку и лениво водила пальцем по изумрудному узору покрывала. — Ты точно когда-нибудь убьёшь меня этим порядком, — усмехнулась она, лениво оглядывая почти идеально ровную линию книг на полке. — Здесь как в музее. Мне даже дышать громко неловко. — Тогда дыши тише, — отозвался Регулус, не поднимая взгляда от медленно расшнуровываемого манжета.  Он сидел на краю своей же кровати, вытянув ноги и откинувшись на руки, его спина почти касалась бедра Доркас. На соседней кровати, более небрежной и уже покрытой хаосом мантии и конфетной обёртки, Барти и Эван устроились поперёк, будто нарочно демонстрируя, что такие условности, как порядок, их не касаются. — Ты не думаешь, что в этом году всё будет иначе? — протянул Эван, закинув руки за голову и уставившись в потолок.  — Что-то в воздухе поменялось. — Может, просто вырос, Розье, — хмыкнул Барти, лежа на животе, подперев подбородок ладонями. — Или стал романтичнее. Прямо чувствую: сейчас ты начнёшь говорить о звёздах, судьбе и том, как Слизерин должен победить в квиддиче ради равновесия в мире. — Я серьёзно. Ты не чувствуешь? Что-то сместилось. Будто Хогвартс чуть наклонился. Регулус на мгновение задержал дыхание, но не стал этого комментировать. Он и сам ощущал этот сдвиг. Не тревожный, скорее..предчувствующий. Словно замок знал, что грядёт новый ритм. Он просто не хотел говорить об этом вслух. Не здесь. Не с ними. — Меньше поэзии — больше действия, — произнёс он, откинувшись на спину рядом с Доркас, позволяя голове коснуться её плеча. — Всё, что смещается, рано или поздно встаёт на место. Или разрушается. Это же основа алхимии. — Вот и поговорили, — с довольным видом заключил Барти.  Не прошло и пары минут молчания, прежде чем что-то поменялось.  Комната уже давно не выглядела местом отдыха. Воздух в ней словно стал плотнее, насыщеннее, с каждым словом пропитываясь напряжением. Вечерняя тишина подземелий, обычно убаюкивающая и тяжёлая, теперь казалась зловеще затихающей перед бурей. — Ты знаешь, что он был в Лондоне этим летом? — начал Барти, лениво, как будто говорил о погоде. — В какой-то лавке на Диагон-алле. Сириус. Один. Даже не прятался. Твой братец не особо боится показаться. Словно уверен, что его никто не тронет. Эван подхватил, в голосе слышалось почти игривое подначивание: — Может, думает, что если он теперь «один из них», то его покроют. Гриффиндорское братство, все дела. Интересно, он вообще знает, что такое честь рода? Или мама с ним как с недоношенным обращалась? Регулус не поднял головы. Он сидел в тени, спиной к кровати, смотрел в одну точку на полу. Плечи его были расслаблены, голосов он не перебивал. Молчал. — Ну да, ты же у нас теперь единственный достойный наследник, — не унимался Барти. — Все взгляды на тебя, вся гордость семьи. А тот просто..выбрал Поттера. Отдал тебя за пару глупых шуточек и гриффиндорский герб. Как тебе живётся в тени его выбора? — Хватит, — мягко вмешалась Доркас, отложив журнал и сев ровнее. — Барти. Эван. Хватит, вы и так уже.. — Что хватит, Дор? — Эван усмехнулся, не глядя на неё. — Он же сам ничего не говорит. Как будто если молчать, то оно исчезнет. Но не исчезает. Он живёт там, наверху, рядом с Поттером. Их все видят, их обсуждают. А ты — молчишь, как будто всё это не касается тебя. Но касается, Регулус.  Долгая тишина. Плотная, как гардина из камня. Доркас чуть привстала, её рука сжалась на покрывале. Барти, кажется, только ждал этой паузы, чтобы ударить в цель. — Знаешь, я бы не удивился, если бы ты однажды вдруг полез защищать его. По привычке. По крови. Может, ты всё ещё надеешься.. — Вы оба,  не представляете, о чём говорите. Голос Регулуса прозвучал так тихо, что в комнате моментально воцарилась полная тишина. Он не повысил тон, не сорвался, но в его словах было нечто, от чего даже воздух будто стал холоднее. Он медленно встал, не глядя ни на одного из них, и прошёл к центру комнаты. — Вы говорите, как дети, играющие в карты, правила которых не понимают. Вы думаете, что знаете, кто я. Что понимаете, что он для меня значил. И что это сейчас для меня значит. Он поднял взгляд. В этом взгляде не было гнева. Там была пустота — настолько прозрачная, что казалась обжигающей. — Вы думаете, я молчу, потому что мне больно. Или потому что я всё ещё держусь за образ семьи. Или за него. Но правда в том, что я просто не трачу слова на мертвое. Он сделал шаг к двери. Говорил он всё тем же ровным, почти безжизненным голосом. — Хватит разрывать старые раны, в которых больше нет крови. Вы не спасаете меня и не помогаете. Вы просто бессмысленно роетесь в прахе. Оставьте его там, где он выбрал быть. Среди чужих.  В комнате повисло звенящее молчание. Эван провёл рукой по лицу. Барти не улыбался. Доркас опустила глаза, будто впервые пожалела, что вообще осталась с ними. Дверь захлопнулась с мягким, но окончательным стуком. И даже в коридоре, среди холодного камня и приглушённого света факелов, он не почувствовал ни облегчения, ни свободы. Только тишину, в которой мысли, наконец, не перекрикивали чужих голосов. Он не злился на них. Не мог. Они просто не понимали. Никто не понимал. Никто не должен был понимать. Регулус медленно поднялся на верхние уровни замка. Его путь лежал к старой музыкальной комнате, давно заброшенной и практически никем не посещаемой. Она находилась на третьем этаже, за статуей флейтиста с отбитой рукой. Её дверь скрипела при открытии, а воздух внутри был наполнен запахом древесины, пыли и чего-то странно сладкого, почти медового — как аромат прошлого. Регулус проходил сюда часто. Здесь не было зеркал, не было людей, не было ожиданий. Только рояль, покрытый тонким слоем пыли, старые ноты, растрёпанные временем, и шёпот тишины.  Он опустился на пол рядом с высоким стрельчатым окном, в котором отражалась уже почти наступившая ночь.Луна лениво поднималась над горизонтом, её свет падал сквозь витражи, окрашивая лицо Регулуса мягкими пятнами золота и синевы. Он вытащил из внутреннего кармана сигарету, закурил, не думая о вреде, не думая ни о чём. Просто хотелось задержаться в этой тишине. Иногда он думал о брате. Не так, как раньше — с надеждой. Теперь это были мысли, обмотанные колючей проволокой обиды. Сириус ушёл — бросил не дом, не родителей. Его. Маленького брата, который остался стоять перед гневом матери, один, как последний солдат на разрушенном фронте. С годами Регулус научился прятать это под маской безразличия, натренировал голос, лицо, осанку. Он стал Блэком. Тем, кем должен был быть. Но иногда — в такие вечера, как этот — всё спадало. И тогда приходила злость. На брата. На Поттера. На этот чертов мир, в котором всё слишком хрупкое и ломается слишком быстро. Затянувшись, Регулус прикрыл глаза. Он не знал, как всё закончится. Не знал, куда ведёт дорога, по которой он шёл. Но знал точно: он не позволит себе сломаться. Даже если придётся сгореть дотла — сгореть красиво. В одиночестве, как положено Блэку. Комната дышала тишиной, тягучей и вязкой, как патока, — той, в которой слышно, как сердце стучит внутри черепа, как мысли будто царапают кости изнутри. Где нет ни музыки, ни движения, ни даже времени. Только он и свет луны, скользящий по полу и ложащийся на руки, словно холодный шелк. Сигарета давно потухла, сжавшаяся пепельная спираль хрупко держалась между пальцами, пока он не отпустил её, позволив рассыпаться на пол. Он не замечал этого. Как и того, как едва заметно дрожали его пальцы. Как в груди оседало что-то тяжёлое, ржавое. Он всегда знал, что всё пойдёт по этому пути. Его растили для этого. Учили быть сильным. Быть чистым, быть преданным, быть частью чего-то большего. Но почему с каждым шагом к этой «силе» он чувствовал себя всё более пустым? Он не боялся. Нет. Он не позволял себе страха. Его учили, что страх — это слабость. И всё же, в этой тишине, где не было ни матери с её ледяными глазами, ни отца с его одобрительным молчанием, ни друзей, не знавших, что происходит в его душе, — именно здесь, в этом мертвом свете, он позволял себе чувствовать. Пусть совсем чуть-чуть. Пусть без слов. Что будет потом? Он знал. Они ждали, что он выберет сторону. Что скажет «да», не задумываясь. Что поднимет голову, выпрямит спину и примет то, что уже за него решили. И он сделает это. Конечно. Потому что по-другому — нельзя. Потому что все, кто ломались, оставались позади. Потому что не он. Но в груди всё равно что-то хрустнуло. Почти неслышно, словно треснула тонкая грань между ним и тем, кем он хотел бы быть, но не имел права. Он закрыл глаза. Пусть немного. Пусть на миг. Мир снаружи был ярким, бурным, полным голосов и лиц, смеющихся, живых. А здесь — только он, с руками, что так и не нашли, за что держаться. И всё же он поднялся. Медленно, почти неохотно. Стряхнул пыль, как будто это могло смыть с него то, что прилипло куда глубже кожи. Он вернётся. Наденет ту же маску. Всё как надо. Всё как от него ждут. Но в эту ночь — в эту короткую, звенящую пустотой ночь — Регулус Блэк позволил себе быть просто юношей. Одиноким. Измотанным. Сломанным на грани.