Песок.

      Нестерпимая, бесящая жара. Она подступала отовсюду и, кажется, уже давно сплавила не только кожу, но и мозги — прямо через черепную коробку. Кожа щипала, горела и краснела.       Солнцезащитный крем явно был бы как раз кстати.       Какой к чёрту крем, усмехался про себя Томас. Когда ход его мыслей сбился с необходимого курса? Может быть, именно тогда, когда ему промыли мозги.       Хотелось не то что принять ванную или умыться холодной водой, проще — банально хотелось пить. Простого, хотя бы маленького глотка чистой и прохладной воды. Даже лужа прекрасно бы вписалась в этот унылый, чересчур жёлтый пейзаж бесконечной пустыни и стала бы единственным изъяном для взгляда чёртового перфекциониста, но зато сладкой надеждой не сдохнуть от жары и вследствие жажды. В горле пересохло и оттого неприятно першило. Томас думал, что он скоро высохнет полностью: и изнутри, и снаружи; высохнет весь и будет выглядеть хуже шизов.       Теперь ад действительно существовал; и имя его — Жаровня, объятая лучами не щадящего ни души шара над землёй.       Ещё кругом был этот ебанутый песок. Его крупицы с лёгкостью попадали в обувь, тёрлись о ноги, мешались в волосах и били по лицу во время сильных ветров. Песок нагревался от солнца и был почти адски горяч.       Томас ненавидел Жаровню, а это было всего лишь второй этап Испытаний. Да, нужно думать об убежище и попытаться добраться до него как можно быстрее: это главная задача.       — Эй, Шнурок.       Томас сразу же остановился, и у него возникло ощущение, будто остановка позволит песку заглотить его. Песок не был зыбучим, а был просто песком, не менее бесящим, как и жара.       — Я знаю, что будет очень хорошо, если мы пройдём Жаровню как можно быстрее, но почему бы не устроить хотя бы один перерыв? Я поговорил с ребятами —многие устали, хотят передохнуть.       — Ну хорошо, — выдал Томас и кивнул. — Мы отдохнём до вечера, а вечером продолжим идти. Как раз жара немного спадёт. Нужно только добраться до местечка, где можно укрыться.       — Оно совсем близко: несколько сотен метров. Это, кажется, крыша какого-то дома или типа того. Вон там, — Ньют чуть отошёл в сторону, прихрамывая, и указал ладонью вперёд. Было похоже и вправду на какую-то крышу. Издалека, по крайней мере. — Как бы там не оказалось шизов: у меня от них мурашки по коже.       — Никому не хочется встретиться с ними лицом к лицу: они уроды, — хихикнул парень. Ньют ответил только мягкой улыбкой и ничего не сказал.       Горячий песок будто бы прожигал ботинки. Томас сгорал от песка, жары и персонального ада. Но на самом деле всё было не так уж и плохо: с момента, когда он очнулся в кабине лифта и увидел над собой кучу незнакомых ребяческих лиц, произошло многое, да в голове тоже что-то прояснилось. А что-то приклеилось, въелось: как бы не изменилась его жизнь ещё раз, он никогда не забудет те дни, которые он провёл в Глэйде.       С прибытием, шанк. Добро пожаловать в Глэйд.       Томас всё же запомнил эти слова навсегда. Парень и не сомневался, что запомнит всё происходящее в Глэйде на всю ёбанную жизнь. Как и жару. Как и песок. Друзей тоже, а Ньюта особенно: он был одним из немногих, кто относился к Томасу хорошо. От Ньюта веяло добротой, нежностью и теплотой. Приятной теплотой, в отличие от этого зноя. Ньют — добрый, миловидный парень, почти как ангел. А может, и без «почти»: этому сумасшедшему миру нужен не только спаситель и злодей, но ещё и ангел.       — Ньют, — позвал он полушёпотом. Будет очень хреново, если из-за разговора уставшие ребята проснутся. — Ньют.       — М-м-м? — промычал тот, приоткрыл один глаз, а потом немного вздрогнул, завидев над собой Томаса. — Томми, никогда так не делай, ладно?       — Ладно, прости, — тихо фыркнул парень и аккуратно сел рядом с лежащим. — И за то, что разбудил тебя, тоже. Мне не спалось и хотелось с кем-то поговорить.       — Поэтому ты решил помучить беседами именно меня? — спросил Ньют со смешком и, поправив рюкзак под головой, лёг чуть поудобнее. — Серьёзно, Шнурок, ты мог поговорить с Терезой. Или с кем-то другим.              — Только ты доверяешь мне. Доверяешь с самого начала. Доверяешь даже после того, как всё вскрылось…       Ньют странно хмыкнул, поджал губы и наконец согласился:       — Хорошо, давай поговорим. Можешь рассказать мне обо всём, что тебя беспокоит.       — Я ненавижу песок.       В ответ на это Ньют рассмеялся — непринуждённо и легко. Он прикрыл рот ладонью, чтобы никого не разбудить своим хохотом, искренним, исходящим от сердца.       Искренности Томас был признателен, но то, что над его важной проблемой дерзко посмеялись, немного обидело. Обижаться больше двух секунд он не смог: это же всё-таки Ньют.       — Ты очень смешной, Шнурок, ха-ха. Поэтому до сих пор мне нравишься, — признался тот. — Ой, умора.       — Не вижу ничего смешного в ненависти к песку, — попытался убедить его Томас, скрестил руки на груди и отвернулся, чтобы скрыть улыбку на своём лице. Посреди этой адской Жаровни внутри по всему телу распространялась приятная теплота, а её источником был Ньют.       — Я тоже его ненавижу, так что могу смеяться, — добавил он, будто простак. Простаком Ньют никогда не был и не будет: в его тёмных глазах скрылась боль под замками доброты и неравнодушия ко всем подряд.       Он скрывает много секретов — взгляд сам по себе цеплялся за бинты на чужой ноге.