Ничего не сделать.

      Проёбы обычно не поощряются, а только влекут за собой неодобрение, ярость и незамедлительно вырытую под ногами могилу. Кажется, весьма очевидно, почему их никто терпеть не может. А налажать назло себе самому — это так странно, так что вряд ли таким мазохизмом промышляет большинство.       Если ты проебался, это, в общем-то, можно исправить: протянутой к чужому лицу пачкой зелёных или вагоном оглашённых, ничего не значащих обещаний, но так иногда может не прокатить. На грани фантастики — затолкнуть распластавшиеся на серой стене извилины и по каплям залить в отверстие остывшую кровь. Человек, если умирает, умирает навсегда, и пора бы — на двадцать седьмом году-то жизни, — с этим как-нибудь смириться.       Смирение обычно наступает вслед за стадией принятия, однако, видимо, не в этот, блять, раз.       Рациональность бесследно исчезает, когда помутневшим разумом овладевают безумие, горе и жалость. Тогда и стремительно разрастается раковой опухолью появившееся и медленно-медленно мертвит. Слышатся душераздирающие крики церковных колоколов, в нос бьёт гниющий трупный запах, а добрые, невинные глаза обливаются смертью и блекнут, после появляясь только в бесконечной и безжалостной череде ночных кошмаров.       Глазки наблюдают даже наяву: сквозь тёмные трещины в стене, сквозь замочную скважину, сквозь глазок, сквозь зеркала — сквозь всё.       Сверху — килограммы влажной чёрной почвы, в горле — спица и мокрота, а на губах — скотч, побуждающий замолкнуть. Тело бездыханное, остывшее — его крепко-накрепко в последние минуты функционирования любяще обняла смерть.       Теперь ничего не изменить, не исправить, не вернуть, и пора бы с этим смириться, так?       Кайл не может.       Он просто не может, и чувство вины откусывает от него ежесекундно по кусочку. Укусы заживать не спешат — мозжат или режут острой болью.       Абсцесс не излечивается и разрушает защитные капсулы организма, жадно разъедая здоровые ткани. Стремиться к выздоровлению — поздно, а надеяться на «чудо из чудес» — попросту смешно.       И что же остаётся? Молиться с рассвета до заката, стирая кожу на коленках в кровь, и просить прощения у доброго Господа Бога за совершённые грехи? Очистить свою грязную душу и начать новую жизнь?       Очень наивно верить в сказку для взрослых.       — Одно полотенце.       — Отличный День Святого Валентина.       — Очень смешно.       — Мне казалось, что вытирать жопы одним полотенцем — вполне романтично, Кайл.       — Закрой рот. Обслуживание здесь полная хуйня, — ворчит Брофловски, выходя из тесного санузла в гостиную и прикрывая за собой дверь с громким хлопком. Он раздражён, раз хлопает дверьми, позабыв о ненадёжных стенах с глубокими трещинами, смело тянущимися к потолку.       Санузел отвратителен ржавчиной, разбитой плиткой и отсутствием дополнительно полотенца. Вряд ли Кайл зайдёт сюда ещё раз; даже под чёртовым дулом пистолета. Он довольно принципиальный в таких вещах, так и плюсом — брезгливый. Всякая грязь ему противна, а если грязь имеет человеческое обличье — отвращение усиливается в разы.       Кайл нос воротит от шлюх, ворчит на алкоголиков и принимает аспирин в качестве избавления от мудаков. От мудаков избавиться не так уж и просто: они кишат вшами на сальных патлах и давят лыбу, поднимая круглые и налитые вишнёвым румянцем щёки.       Мудаки назойливо возвращаются после смены номера, переезда в крупный город и круговорота в природе и обращаются противной и неотделимой константой жизни, выжженным на груди отпечатком поцелуя судьбы и повтором в день сурка.       Брофловски проходит к небольшой кухне и поочерёдно проверяет верхние ящики. Они, в основном, пусты: лишь в нескольких ящиках обнаруживаются сети паутины в верхних углах и посуда, оставшаяся по причине невозможной загрязнённости (была бы она чище, её бы, естественно, спёрли).       — Какой же пиздец.       — Согласен: не заслуживает ни единой звезды с американского флага, — Картман коротко хохочет. — Но чем тебе полотенце в единственном количестве не угодило?       — Это отвратительно. У каждого должно быть отдельное полотенце — даже, чёрт побери, не в единственном количестве! Для лица, головы и тела!       — Какой ты принципиальный.       — Это элементарные правила личной гигиены, Картман.       — Неужели твоя задница откажется от непрямого свидания с моей?       Крайне выгодное предложение Кайл Брофловски либо не понимает, либо не оценивает, потому что в сторону Картмана в ту же секунду летит дешёвый электрический чайник, грубо отсоединённый от розетки. Без жертв не обходится: едва пригодный для работы прибор ломается, столкнувшись с полом. У Эрика же, не трескается даже самолюбие; трещат по швам только его чёрные брюки.       — Как грубо и некрасиво. Полагаю, что это отказ.       — Нет, блять, страстное согласие, — Брофловски фырчит и, пройдя немного вперёд, сваливается на постель спиной.       Как же часто он использует в своей речи сарказм, а Картман ведь иногда не всегда сразу распознаёт подобные тонкости, из-за чего потом внутри что-то предательски осыпается. Остаются дыры с простирающейся вглубь пустотой, и их заполняет нечто другое.       У одеяла отвратительная текстура — оно колется — и отвратительный искусственный запах, что говорит о крайне дрянном качестве; кровать держится на соплях и вмещает в себе полтора человека, гордо имея при себе наименование двуспальной. Пружины сквозь так себе матрас настойчиво пытаются въесться в лопатки и ягодицы — это не самое приятное ощущение, однако хотя бы терпимое.       Сам номер маленький. Повсюду блуждают нарушения правил антисанитарии: противные насекомые, образовавшаяся над отслоенными от стен обоями плесень, вызванная временем и отсутствием уборок после выезда с номера поселенцев пыль и прочее, прочее, прочее.       Альтернатива, естественно, имелась в виде других свободных номеров, однако Картман заверил, что там дела обстоят в несколько раз хуже и перед поселением убедил Брофловски в том, что тринадцатый — самый оптимальный вариант.       А Кайл ему поверил, как и всегда. Эрику Картману доверять нельзя, и то — устоявшаяся дрянная аксиома.       Потому что Эрик Картман — искусный лжец;       Потому что, если Эрик Картман солгал один раз, то бесстыдно сделает это снова;       Потому что Эрик Картман — мудак.       Кайл обещает, что больше никогда не заявится в стрёмные мотели с целью залечь на дно, и он точно знает, что не сдержит данное себе обещание. Почему? Потому что так было уже тринадцать раз до этого.       Брофловски, конечно, не экстрасенс, но проводит особенную и рациональную связь между числами его обещаний с «никогда» и количеством работы в паре с Эриком Картманом. Он довольно скептичен и ссылаться на совпадения не горит желанием, поэтому, однако, если Эрик будет назначен в партнёры по велению судьбы, можно сразу заявить о результате задания — никудышном провале; и всё это противная статистика, господа.       С Картманом невозможно работать. Картман отвратителен, самолюбив и никчёмен — проще говоря, мудила.       Он занимает почётное первое место в личном устном списке «Я ненавижу больше всего…» Кайла Брофловски. Может быть, было бы лучше, если этот факт приводил его в бешеную ярость или был просто игнорирован, но, блять, он, наоборот, нравится этому больному ублюдку. Доводит нереально — до электрических разрядов на затылке и невыносимой мигрени.       — Мы на этой кровати не поместимся вдвоём.       Кайл выдыхает и, немного приподнимаясь, поворачивает голову в сторону подавшего свой голос Эрика.       Удобнее устроившись, он едко спрашивает:       — Да неужели? — Кайл фыркает, смешно вздёрнув ноздрями, и закатывает глаза. — Ты на ней не поместишься даже один, жирная ты задница.       — Как некультурно.       — Тебе бы о приличии говорить, — язвит безудержно.       Тринадцать — вообще-то, плохое число, и дело здесь даже не совсем в числах.       Вина складками, будто атласными лентами, ложится на тучные плечи сидящего в отстойном кожаном кресле Картмана, а тот пальчиками смахивает пылинки и изгибает свои пухлые розоватые губы в лёгкой улыбке.       Ответственность Эрику незнакома: столкнувшись с ней раз, он плюнул мокротой ей в лицо, обоссал ботинки и нагадил под входной дверью.       Картман, в самом деле, по-идиотски и просто устроен: на то, что ему не нравится, он срал. Иногда даже в прямом смысле этого слова. Кайл ему не нравится, раз жизнь того обгадил вдоль и поперёк.       Но начальник настоятельно рекомендует свыкнуться, а Брофловски настоятельно игнорирует желание послать всё к хуям, начальника — в первую очередь.       Эрик Картман — конченый идиот. Ему двадцать семь лет от роду, и он заказывает Хэппи Мил в «Макдональдс» во время обеденных перерывов и шантажирует важных шишек фотографиями сомнительного содержания, не умеет справляться с механической коробкой передач и почти не храпит. Он капризный, самолюбивый и раздражающий чрезмерно.       Ему не нравятся поступки против его Высочества, проститутки в возрастной категории за тридцать и яблочные дольки. Картман обожает виски, крылышки из «KFC» и бесстыдно осрамиться, игнорируя пункт четыре («Сделать всё тихо, незаметно, обойтись без лишних жертв») и смахивая перстами грехи в сторону Кайла.       — С одной стороны, ты прав: вежливым и учтивым меня не назовёшь, — хмыкает Картман и скалит зубы. — Но, мой дорогой Кайл, о приличии и речи идти не может, пока наши ангелы — образцы, к которым слепо набожные стремятся — обнажёнными щеголяют.       Брофловски, пребывая в некотором удивлении, приподнимает одну бровь. Сначала он не понимает, с чего это вдруг его спутник решил про ангелов заладить, а потом на глаза попадается бутылка, которую держит Картман, и какие-либо вопросы мигом испаряются.       Виски.       — Где ты, чёрт побери, это достал?       — В баре.       — Каком?       — В ближайшем, Кайл, в ближайшем. В отличие от тебя, я провёл время с пользой, осмотрелся и прикарманил себе маленький презент за мою отличную и выдающуюся работу.       — Нам сказали не высовываться, а не таскаться по барам, Картман, твою мать. К тому же, на кой чёрт презент тебе, раз как раз-таки и из-за тебя мы тут застряли? — Брофловски хмурится.       Картман горько усмехается и делает глоток.       — Из-за меня? — Он вторит, переспрашивая, и почти впивается скользящим по Кайлу взглядом.       Картман смотрит так хищно, что тело невольно пробирает на дрожь. Кайл, пускай и более-менее привык к подобному, всё равно сглатывает, чувствуя непосильную тяжесть в грудной клетке.       — Да, — чеканит Брофловски.       — Должно быть, — Картман хмыкает и почёсывает щетину на своём двойном подбородке, — ты что-то путаешь, мой дорогой Кайл. Вообще-то я был умничкой, и мне не хватает нимба над головой и подарков от Санты под ёлкой на Рождество. Мы застряли здесь не из-за меня, а, наоборот, из-за тебя. Неужели за прошедшие дни ты успел забыть о том, что произошло? Могу с любезностью напомнить. Во время выполнения задания ты выстрелил в лоб…       — Довольно, — резко прерывает его Кайл, резко поднимаясь с пружинистой постели и складывая руки на боках. — Ты мне пообещал не говорить об этом.       — Но ты же сваливаешь всю вину на меня. Неужели тебе сложно жить с собственным чувством вины, жидёнок? Любишь только выёбываться и всех подряд обвинять, ха?       Ещё Эрик Картман привык досконально изучать своих близких врагов и впитывать в себя любую информацию, как самая сухая губка. Он мыслит нестандартно, замечает занимательные — мелкие — детали и, естественно, использует всё нарытое против.       Это очень хорошее и одновременно так себе умение: благодаря ему Картман до сих пор жив, а также — из-за него бывал несколько раз на волоске от смерти. Странноватая комбинация, но Эрик пользуется ею блестяще, помня о своём безграничном опыте.       — Разве ты не делаешь то же самое? — Кайл находит чем ответить на колкое картмановское замечание.       Должного эффекта — гнева, — конечно же, нет: Эрик, наоборот, выглядит весьма довольным. Ему важно, что на его провокацию повелись и разодрали проглоченным крючком глотку, и теперь самое время для эндшпиля.       — Я хотя бы не убивал маленького мальчика.       Брофловски затихает. Нет в сомнений в том, что упоминание, которое Картман обещал не озвучивать со скрещёнными за спиной пальцами, подействовало и очень больно укололо.       Ну, Кайл сам виноват, не так ли? Он и сам понимает это, поэтому у него чёрные мешки под глазами из-за крайне ужасного сна и прокручивающегося раз за разом одного и того же кошмара, каждый день новая пачка сигарет и красные глаза от ночных рыданий.       Он страдает из-за совершённого греха, жалеет и не оказывает никаких попыток стремиться к солнечному свету из глубокого дна. Кайл тонет, и его медленно разъедает чувство вины.       Но интересен ли Картману именно такой исход? Нет, потому что зомби-Кайл — убийственно скучно.       Картман неловко прокашливается.       — Извини, у меня сейчас что-то соскакивает с языка, прежде чем я подумаю об этом, — говорит Эрик.       Он звучит довольно искренне, однако это может быть очередной ложью. Кайл мечется между тем, как трактовать тишайший и мягкий тон, и в итоге расценивает его за неоднозначную искренность.       — Ничего. — Кайл отмахивается и потирает ладонью затылок. Он оброс волосами, и его надо бы сбрить, но Брофловски постоянно забывает об этом.       — По крайней мере, ты не убил Иисуса Христа снова.       Кайл пропускает едкую шутку мимо ушей.       — Не хочешь выпить? — интересуется Картман, поёрзав в кресле. — Эта дрянь не так уж и плоха.       — Ты же знаешь моё отношение к алкоголю.       — Когда в твоей жизни происходит пиздец, ты забываешь, что в пять лет обещал слушаться свою любимую мамочку. И насрать на твоего Джека.       Кайл сжимает ладони в кулаки.       — Его звали Стэн, — цедит Брофловски сквозь стиснутые зубы.       — Насраааать, — протягивает Картман и хохочет. — Он же был тем ещё говном, верно?       Тяжёлый выдох слетает с уст.       — Верно, — кивает Кайл и за несколько шагов добирается до Картмана.       Он тянется к бутылке виски, но Эрик убирает её в сторону и смотрит через наполовину прикрытые веки с лисьим лукавством.       — Хей, в чём дело? Ты ведь сам предложил мне выпить.       — И ты слушаешь меня? Кайл, я в щи. Уж кого, но меня точно слушать не стоит.       На самом деле, Картман говорит верные вещи: когда он в зюзю, то постоянно несёт или делает какую-то хуйню.       — Иисусе, когда ты пьян, ещё больше невыносим.       Картман хохочет и говорит:       — Ты тоже сохраняешь стабильность, Брофловски: любого тебя терпеть не могу.       — Ты не представляешь, — шипит Кайл и кладёт ладони на подлокотники кресла, — насколько это взаимно.       Он немного наклоняется вперёд, чтобы заглянуть в чужие карие глаза и случайно заметить промелькнувший в них блеск. О его природе Кайл даже не может предполагать, поэтому он даже не догадывается о том, что это признак того, что внутри Эрика что-то оживает и медленно разгорается огоньком.       — Я очень рад, что у нас всё взаимно, Кайл.       — Ага, просто заебись, а теперь дай мне, блять, виски.       — Обожаю твоё упрямство и твою прямоту.       Ой-ой. Комплименты — это явно что-то новенькое. У Кайла начались галлюцинации, или Картман действительно сказал «обожаю»? Скорее, он сам выжил из ума.       Брофловски склоняет голову немножко вбок и констатирует:       — Ты пиздецки много выпил, чувак.       — Мгм. — Картман кивает и вновь присасывается к бутылке.       Брофловски выдыхает и с силой сжимает подлокотники обеими руками:       — Ладно, — говорит. — Он пока не звонил?       — Не-а, — чеканит Эрик. — Иначе я бы так не шиковал, ха.       Кайл натягивает мягкую улыбку.       — Ты придурок, Картман.       — Я знаю.       Картман — не только придурок; Картман — жирный и лжец.       Он действует в целях токмо собственных интересов, а на всё остальное ему плевать. Всё будет так, как захочет Картман, а если нет — в пизду. Ровным счётом, как и ныне. Картман не любит касания и не дозволяет трогать себя никому. Но Кайл сейчас, как и всегда, находится в непозволительной близости так, будто ему здесь, совсем-совсем рядышком, самое место.       Брофловски касается Картмана едва и уже отправляет прямиком в невесомость, и Картману не хочется ни умолять сквозь всхлипы прекратить, ни убеждать себя в том, что это не так уж и противно, ни пытаться наслаждаться, ни думать о том, как было бы прелестно к чьему-то лбу приставить ствол и выстрелить. Он ничего из этого не делает, а просто сквозь негустые ресницы и блёклую пелену смотрит на Кайла.       Кайл — это что-то другое, что порождает теплоту и убеждает, что он — надёжная безопасность.       Картман изучил его полностью и знает даже разложенные по полочкам мелочи. Может, именно поэтому, когда Кайл подставляет ствол к его лбу, Картман на сто процентов уверен в том, что в пистолете вообще нет пуль, и светит широкой улыбкой, не ведясь на очевидный блеф.       Кайл глубоко выдыхает сквозь рот, приоткрывая свои аккуратные и красивые губы. Взгляд Картмана направлен именно на них, поэтому он без труда замечает ранки вследствие нервозности.       Виски — это, конечно, хорошо, но каковы на вкус эти губы?       От Кайла не несёт дрянным перегаром — он вообще почти не пьёт, — лишь слегка уловимым дорогим сожжённым табаком; он приятно пахнет фруктовым шипром от «Creed Aventus». Кайл — с одной стороны, дорогая изысканность, но с другой…       Старенький стационарный сотовый телефон, поставленный на столешницу и подключённый к розетке замотанным в некоторых местах синей изолентой проводом, вдруг начинает звонить. Он уже звонил раньше, поэтому Картман знает наверняка, чей голос будет по ту сторону трубки, если кто-то ответит на звонок.       — Я отвечу, — произносит Кайл и немного приподнимается, но Картман, опуская бутылку виски, охватывает мужчину обеими руками и притягивает к себе поближе. Настолько близко, что чувствует, как бьётся его сердце.       Бутылка разбивается.       — Не нужно.       — Какого хуя, Картман? — Кайл с трудом удерживается на весу и нервно вцепляется в подлокотники.       — Пусть попереживает, не сдохнет. Он — импульсивный псих, и нечего вечно выслушивать его доёбы. Ты же не хочешь испортить своё настроение, Кайл?       — С каких пор тебя волнует моё настроение? Тебе же вечно хочется меня только вывести.       — Ну, — Картман хмыкает, — если оно не будет хорошим, то портить его незачем.       — Мудила.       — Жидёнок.       Кайл громко фыркает и закатывает глаза.       — Я гей, — выпаливает Картман вдруг, вне контекста.       Кайл приподнимает одну бровь:       — Эм, ладно?       Картман раньше никогда не затрагивал тему собственной ориентации и лишь хохотал с гомо-пар, обзывая их пидорасами. Это Картману градус в голову ударил, раз он решился признаться? Но зачем? Какой в этом смысл?       Кайлу всё равно, гей ли Картман или нет. У него равное отношение ко всем, потому что для нет понятия «не такие», а Эрик по-прежнему останется мудилой. Он не испытывает страх или не смеётся над парнями, которым нравятся парни, и это совершенно нормально; то же самое и к остальным.       Да и вообще, вдруг это ложь?       Ни хуя.       Проходят считанные секунды, прежде чем Картман неожиданно присасывается к губам Брофловски, дёрнув его на себя за воротники тёмной клетчатой рубашки. По Кайлу проходится спектр самых разных чувств и эмоций, начиная от «охуеть» и заканчивая возникающим острым желанием снова оказаться по локоть в крови.       Всё случается так, как и случалось прежде. Последовательно.       I. Картман напивается.       II. Картман несёт красноречивую хуйню про ангелов.       III. Картман признаётся в том, что он гей.       IV. Картман его целует.       V. Картман последующее время откровенничает и вырубается.       VI. Картман спит как младенец.       VII. Картман ничего не помнит наутро, а только просыпается в слезах.       Кайл никогда ничего не рассказывает.       Но в этот раз всё происходит по-другому: вместо виски Брофловски ощущает яблочный сок. Сердце начинает сильнее стучать в горящих ушах, и Кайл отстраняется от Картмана, как от огня.       Эрик перехватывает его за руку, смотрит ясным взором и сообщает:       — Тебе нужно уехать.       Кайл тянет ладонь к своим губам, но останавливается. В районе живота что-то болезненно крутит.       — С каких пор?       — Здесь будет опасно. Тебе просто нужно как можно быстрее съебаться отсюда как можно дальше.       Кайл покусывает свою нижнюю губу:       — Ты даже не объяснишься, так?       Картман опускает руку Кайла, напоследок с некоторой нежностью проводя по ней:       — Скажу так: я конкретно налажал. Ещё хуже, чем ты, — отвечает и поднимается с кресла.       Телефон на секунду затихает, а потом снова звонит.       — И когда ты успел, чёрт тебя подери?       — Ты должен убраться из номера, прежде чем я отвечу на звонок. Билет на ближайший поезд находится в верхнем выдвижном ящике, там и — оружие, на всякий случай.       — Картман, я не... — Он выдвигает верхний ящик и замечает пистолет, слегка завёрнутый в носовой платок. — Я ни черта не понимаю.       — Не к лучшему ли это? — Картман хмыкает и, подойдя к телефону, поднимает трубку. Он подносит её к уху и говорит всего лишь четыре слова, отчётливо и сквозь зубы: — Пошёл на хуй, Твик.       Эрик повреждает провода и ловит взгляд Кайла. Этот взгляд ему совсем не нравится.       — Съёбывай отсюда, жидяра.       — А ты?       — Разве я тебя волную?       Кайл хмыкает и суёт оружие за пазуху. Его глаза горят: он точно что-то задумал.       Но теперь ничего не изменить, не исправить, не вернуть, и пора бы с этим смириться, так?       Картман не может.