When Life Gives You Tangerines

Самолёт, разрезав гладь облаков, пошёл на снижение. Одна синева — небесная — сменилось другой — морской. Сонхва тяжёло вздохнул и отвернулся от иллюминатора: его начинало тошнить от этого лазурного однообразия. Который час он уже был в полете? Двенадцатый? Тринадцатый? Шея затекла даже несмотря на то, что перед поездкой он разорился на специальную подушку, а задница, кажется, срослась с узким креслом. Трёхчасовой пересадки явно не хватило, чтобы прийти в себя после долгого перелёта из Сеула, и вместе с организмом начало сдавать терпение. Напрашивался закономерный вопрос: на кой чёрт Сонхва, всегда рациональный и дважды взвешивавший любое решение, вообще согласился на подобную авантюру? Ответ был по-своему банален: уехал лечить больное сердце. «И для этого нет места лучше, чем остров любви», — уверяли друзья. Он так и не понял, говорили ли они серьёзно или просто стебались, потому что был тогда в полном раздрае. Потратить несколько лет жизни на самовлюблённого ублюдка — и ради чего? Ради расставания через сообщение с избитыми оправданиями: «Я тебя не заслуживаю», «Мы слишком разные», «Так будет проще для нас обоих». Впрочем, может оно и к лучшему. Сонхва был так зол, узнав о разрыве, что наверняка придушил бы теперь уже бывшего парня голыми руками. Чужие вещи от праведного гнева это, правда, не спасло: порезав брендовые вещи, разбив одолженный планшет и выбросив на помойку мелкие подарки, одним словом, хорошенько выпустив пар, он почувствовал удивительное облегчение. Потом, однако, маниакальная фаза сменилась депрессивной, и если бы не помощь друзей, всё могло бы закончиться очень трагично. Не то чтобы Сонхва планировал наложить на себя руки, но когда Уён — бывший одноклассник и по совместительству лучший друг — пришёл с ревизией через неделю после расставания, обматерил его на чём свет стоял и треснул поварёшкой. Возможно, именно лёгкое сотрясение мозга открыло ему глаза на то, что некогда вылизанная квартира теперь больше походила на свинарник, а в холодильнике не было ничего, кроме кисти перезревших бананов. На вопрос, чем он вообще питался, Сонхва красноречиво пожал плечами, и Уён, заказав доставку, лично проконтролировал, чтобы вся порция гамджагука была съедена. Лишь после этого они наконец решили обсудить всё без утайки и пришли к однозначному выводу: нужно было срочно перезагрузиться. Способа лучше спонтанного путешествия Уён не придумал, а если уж тому что-то приходило в голову, обратного пути не было. Сопротивляться энтузиазму друга не было ни сил, ни желания, особенно когда к делу оказался привлечён Ёсан. Он был отличным малым, застенчивым, эмпатичным и таким же бессильным перед «гениальными» идеями Уёна, как и Сонхва, поэтому волей-неволей принял на себя обязанности консультанта по путешествиям. То, насколько серьёзен был настрой Уёна, стало ясно, лишь когда он предстал на пороге квартиры с Ёсаном под руку и картой мира под мышкой. Разложив её на столе, он достал пачку мармеладных мишек, которую вручил Сонхва со словами «Расставь их там, где хотел бы побывать». Идей не было от слова совсем, но Уён упёрся и заявил, что они не уйдут, пока не закажут билеты. Ёсан, надо отдать ему должное, попытался немного унять пыл своего бойфренда и принялся говорить на языке фактов — расспросил про пожелания и рассказал немного о местах, где бывал сам. Сонхва, пораскинув мозгами, пришёл к тому, что его устроило бы тихое местечко с красивой природой и минимумом людей, где можно было вернуться к заброшенным из-за работы этюдам и забыть о всяких нарциссичных уродах. «Куда угодно, только не на Чеджу», — суммировал краткий рассказ он, душа воспоминания о первом и последнем совместном отдыхе с бывшим. Уён и Ёсан, переглянувшись, понимающе кивнули и после небольшого мозгового штурма нашлись с решением. И вот, спустя пару недель, Сонхва нашёл себя в небе над Средиземным морем, с объёмной спортивной сумкой, набитой вещами на неделю, найденными в недрах кладовки альбомом и акварелями и телефоном старого знакомого Ёсана, обещавшего приютить горе-путешественника у себя. Самолёт накренился вбок, сменяя курс, и Сонхва увидел в иллюминаторе на противоположный стороне неровный, как кусок оборванной бумаги, берег. Прослушав невнятное объявление по громкоговорителю, он потуже затянул ремень и принялся отчитывать минуты до посадки. Хотелось поскорее почувствовать под ногами твёрдую землю и вдохнуть свежий воздух. Они начали снижаться. В иллюминаторе можно было разглядеть бурые холмы, ярко-зелёные пятна полей и омываемые белыми барашками волн серые вулканические пляжи. Наконец внизу показалась посадочная полоса, расположенная на самом берегу моря. Будь воля Сонхва, он выбежал бы из самолёта и помчался прямиком к воде, чтобы окунуться после изматывающего перелёта, но его в тот же миг депортировали бы из страны. Самолёт приземлился мягко, проскользил по ровному асфальту и остановился. Бортпроводник попросил оставаться на своих местах, и Сонхва подумал было, что их наверняка задержат из-за невозможности отогнать самолёт, но спустя пару минут подъехал ярко-жёлтый трап — и пассажиров пригласили проследовать к трансферу. Выйдя на трап одним из последних, Сонхва позволил себе остановиться на мгновение, прикрыл глаза и вдохнул свежий воздух носом. Ветер, тёплый и сухой, совсем не такой удушающий, как в каменных джунглях Сеула, зашуршал ломкими от окрашиваний волосами. Он зачесал их назад и прищурился, пытаясь разглядеть вдали плывущие от жары горы, чем-то похожие на горбы великанов, что положили жизни в бою с древними могущественными богами. Теперь их плоть, сгнив и обуглившись в некоторых местах, покрылась коростой деревьев и дорог, а огромные ветряные пропеллеры торчали, подобно зачарованным стрелам. Сонхва отогнал от себя эту мрачную фантазию и спустился к автобусу. Дорога не заняла и пяти минут. Когда они подъехали к небольшому зданию песочного цвета, он немного растерялся: местный аэропорт был крохотным, кажется, даже меньше, чем один терминал Инчхона. Линия пограничного контроля в двадцать окон, три ленты для выдачи багажа, скромный рядок магазинов duty free — и дальше, за непрозрачными раздвижными дверьми, просторы острова любви. Проверка документов прошла быстро, пусть пришлось приложить усилия, чтобы понять ломаный английский таможенника, багаж у Сонхва был с собой, так что он без задержки проследовал к выходу. Оказавшись в холле, он замер и принялся высматривать в толпе приземистых смуглых мужчин, вероятно, гидов или таксистов, молодого корейца, но поиски оказались тщетны — ни узнаваемого разреза глаз, ни таблички с именем Сонхва. Чтобы не мешать спешившим покинуть аэропорт туристам, он отошёл в сторону стоек авиакомпаний и попытался подключиться к местному wi-fi, но всё было тщетно. И как теперь связаться со знакомым Ёсана? — Γεια! — Сонхва чуть не отдал богу душу, когда ему на плечо легла чья-то рука. Он обернулся, готовясь обматерить безумца, осмелившегося вторгнуться в личное пространство, но замер с открытым от удивления ртом. «Вспомнишь солнце — вот и лучик», — эта присказка, пожалуй, идеально подходила под описание стоявшего перед Сонхва парня. Тот казался лучезарным в самом прямом смысле слова — улыбчивый, с вьющимися пшеничными волосами, россыпью веснушек на носу и щеках — и буквально светился изнутри. — Прости, что припозднился, время не рассчитал. Сонхва красноречиво глянул на руку на своём плече, и парень отстранился, не прекращая сверкать белозубой улыбкой. Очень заразительной улыбкой, надо сказать, не поддаться которой получалось с трудом. — Мог просто окликнуть, — сделал замечание Сонхва, тут же, правда, пожалев о резкости: парень перестал улыбаться и как-то сжался, будто и правда был задет. — Извини, я по привычке. — Ладно уж. Сонхва, — чтобы хоть как-то разрядить обстановку, Сонхва решил представиться и даже протянул руку, как было принято в западных странах. — Юнхо, — парень поспешил пожать протянутую ладонь, вновь зафонтанировав радостью, и тут уже не было смысла сдерживать улыбку. — Рад знакомству! — Взаимно. Сонхва позволил себе повнимательнее рассмотреть Юнхо. Помимо подмеченных при первом взгляде маленьких деталей было в нём много любопытного: карамельный загар, высокий рост, статная фигура, скрытая за льняной рубашкой и штанами свободного кроя, карие глаза, глядевшие не хищно, но пристально, изучающе. Всё это выдавало в нём открытого, экстраверсивного человека, чьи смелые повадки были совсем не свойственны сдержанным корейцам. «Интересно, как давно он живёт здесь?» — подумал Сонхва, но спросить Юнхо так и не осмелился. — Ну что, дружище, καλωσορίσατε — добро пожаловать на остров любви. Знаешь, тебе очень повезло, что твоим проводником буду я. — Это почему? — Скоро узнаешь.

***

Юнхо поражал не только яркой натурой, но и талантом полиглота. Стоило выйти из здания аэропорта, он перебросился парой слов на греческом с баристой из небольшой забегаловки. Когда же они прошли на парковку, остановился, чтобы помочь двум девицам загрузить в багажник увесистый чемодан и при этом отвесил им комплиментов на чистом английском, а чуть позже указал пожилой паре, где находится офис по съёму машин, на немецком. Сонхва задался вопросом, сколько же языков Юнхо знал, но вновь не решился его озвучить. Вместо этого поинтересовался о насущном: — Долго ехать до твоего дома? — Смотря что для тебя «долго». — Часа полтора, — именно столько Сонхва потратил на дорогу от дома до аэропорта. — За это время можно полострова проехать, — Юнхо коротко усмехнулся. — Можем, кстати, как-нибудь рвануть на север. Я, конечно, турецкий знаю не ахти как здорово, но ничего, попрактикуюсь. — На скольких языках ты говоришь? — всё же не сдержался Сонхва. — На корейском, — начал Юнхо, загибая пальцы, — греческом, английском, немного немецком, потому что здесь много туристов из Германии, могу сказать пару слов на турецком, так, чисто кофе заказать и дорогу узнать. А, ну ещё без проблем зачитаю матерные стишки на латыни. Выучил как-то в универе забавы ради. Могло показаться, что это было простым бахвальством, но Юнхо и бахвальство как-то совсем не вязались. Сонхва научился не возлагать много надежд на первое впечатление, потому что слишком часто до этого обжигался, но его новый знакомый, похоже, и правда был, а не казался, своим в доску парнем. Ему хотелось довериться, и Сонхва, напряжённый скорее от усталости, чем от предубеждений, постарался отпустить ситуацию. В конце концов, это был ни к чему не обязывающий отпуск, а что люди обычно делают в отпуске? Расслабляются, веселятся и заводят интересные знакомства. — Вау. Я вот как ни бился с английским, так дальше intermediate пробраться и не смог. — Дело практики, — Юнхо остановился и принялся копаться в барсетке. — Я до переезда сюда двух слов связать не мог, а сейчас поднаторел. Наконец поиски увенчались успехом: он достал из сумки ключи от машины с победным «yes». Сзади послышался щелчок, и обернувшемуся Сонхва подмигнул фарами салатовый Hyundai Getz. — Патриотичненько, — беззлобно усмехнулся он, но Юнхо скрестил руки на груди и в шутку надулся. — Ты смеёшься, а лучше этой малышки ничего не сыскать: и по горным серпантинам проедет, и по разбитому бездорожью. — Как скажешь, — Сонхва хмыкнул, обошёл машину справа и взялся за ручку. — Ты ведёшь? Он повёл бровью, не совсем понимая, к чему вопрос, но, стоило открыть дверь, всё встало на свои места: машина хоть и была корейская, руль у неё был правый. — Давай меняться, — Юнхо взял его за плечи, ненавязчиво отодвинув в сторону. Пришлось подавить приступ непонятно почему накрывшей неловкости и отступить. Когда они оказались в салоне, Сонхва проглотил смешок. Великан Юнхо выглядел комично в миниатюрной машине: он почти упирался головой в крышу, а коленями — в руль. — Кидай вещи назад. Сонхва обернулся, чтобы положить сумку, и всё же прыснул. Чего там только не было: детское кресло, надувной круг, палки для скандинавской ходьбы, корзинка для пикника, какая-то настольная игра типа «Монополии». «Не удивлюсь, если в багажнике завалялся ковёр-самолёт». — Врубить музыку? — поинтересовался Юнхо, выезжая с парковки. Сонхва кивнул. Собеседник из него после изнурительного перелёта был никудышный, а повисшую в машине тишину срочно нужно было чем-то заполнить. — Пощёлкай сам, может, что понравится. Он повернул колёсико громкости: из динамиков раздалось монотонное бормотание диктора, наверняка что-то про финансы. Щёлкнул кнопкой раз — закатил глаза на утрированно экспрессивную рекламу. Щёлкнул два — мысленно пропел строчку из успевшего приесться хита Сабрины Карпентер. Затем всё же решил обратиться к Юнхо: — А есть что-нибудь… местное? Тот кивнул на бардачок. — Там вроде как было пару «сидишек». «Вот это раритет», — хмыкнул Сонхва, обнаружив залежи потёртых, потрескавшихся пластиковых кейсов. Аляпистые, сделанные в дешёвом фотошопе обложки выглядели по-своему очаровательно, однако выбор пал на кейс с портретом какого-то молодого мужчины — уж больно выразительный у того был взгляд. Сонхва попытался прочитать имя, но так и не смог даже несмотря на то, что в академии во время курса античного искусства они разбирали древнегреческий алфавит. — Хороший выбор, — заметил Юнхо, когда он достал диск из кейса и вставил его в проигрыватель. Устройство зашипело, затрещало — и спустя пару секунд машину наполнила динамичная мелодия: яркие духовые, чувственные струнные и приятный тембр певца, вытягивавшего звуки в чудно́й, но интересной манере. Под такую музыку тянуло танцевать, и Сонхва даже не заметил, как начал качать головой в ритме песни. — Нравится? — Юнхо и сам начать пританцовывать, отбивая такт о руль. — Ага. Он довольно улыбнулся, сделал погромче и опустил стёкла. Музыку перебивал ветер, но это добавляло поездке шарма. Сонхва высунул руку из окна, подставляя её под лучи солнца и порывы ветра. Они выехали с прилегавшей к аэропорту территории. За рядом раскидистых деревьев (оливковых — приметил Сонхва, когда они оказались ближе) открылись сухие поля с раскиданными по ним стогами сена. Вдалеке, подобно крепостной стене, возвышались холмы с белыми плоскокрышими домиками и зелёными садами — и всё это на фоне безоблачного неба. Сонхва обернулся, чтобы посмотреть в заднее стекло. Там, за кронами цитрусовых деревьев, виднелся кусочек каменистого берега, о который бились, расходясь барашками, волны. Намётанный глаз художника сразу приметил особенности цветовой палитры — синеву, зелень, охру и белизну всех оттенков. Хотелось взять в руки альбом, акварели и запечатлеть всю эту красоту на бумаге. Они свернули налево и оказались на неширокой трассе, по обе стороны которой раскинулись сады. Сонхва пытался рассмотреть, что это были за деревья, но из-за быстрой езды листья сливались в одну зелёную массу. За ними стали возникать небольшие виллы, таунхаусы, отели — белые, серые, кремовые. Казалось, другие цвета были тут под запретом, но в таком однообразии имелся смысл: именно оно создавало гармонию урбанистического мира и природы. Сонхва глянул на Юнхо, его чётко очерченный профиль, половинку улыбки и лёгкий прищур. Он был сосредоточен, но при этом казался расслабленным, и так гармонично вписывался в незамысловатый, но живописный пейзаж, что невозможно было представить его среди бетона и стекла Сеула. Пожалуй, Юнхо куда больше подошёл бы солнечный Чеджу с его раскидистыми садами, песочными пляжами и… «Не смей даже думать об этом!» — одёрнул себя Сонхва, понимая, что нельзя позволить этой мысли увести себя по ложному следу. Дома встали плотнее друг к другу, поток машин увеличился — и вот они наконец въехали в городок, чьё пафосное название Сонхва с трудом, но смог прочитать. Интересно, какому древнегреческому юмористу пришло в голову назвать так непримечательный городишко с узенькими улочками, выжженными жарой полянами и обшарпанными домишками? Разве что античный гений каким-то образом предвидел появление помпезных прибрежных отелей, нелепо пытавшихся воссоздать эллинистическую архитектуру, её изящные статуи, замысловатые капители и величественные портики. Юнхо тормозить в черте городка не спешил, проехал указатель с перечёркнутым названием и только тогда свернул на узкую просёлочную дорогу. В окне замелькали пустынные поля, за которыми высились облепленные белыми виллами холмы, а затем машина нырнула в заросли каких-то неизвестных Сонхва кустарников. Проигрыватель пожевал диск — и из динамиков зазвучала новая мелодия, выразительная и лиричная. Сонхва опустил глаза на портрет на кассете, всмотрелся в благородные черты лица певца, подметил глубокий взгляд тёмных глаз и едва заметную, какую-то грустную улыбку. — О чём он поёт? Юнхо какое-то время вслушивался в текст и вдруг стал чуть серьёзнее. — О том, что он будет любить её, даже если все вокруг будут против их любви. Потому что она его судьба. Сонхва почувствовал, как в области сердца неприятно заныло: слишком уж хорошо ему была понятна вложенная в песню печаль. Он ведь тоже думал, что Сынхёк его судьба, защищал его от нападок семьи, сглаживал острые углы и шёл на мировую, когда хотелось постоять на своём, — и что же? Человек, которого он любил, покинул его, оставив на память лишь горчившее на языке имя, кипу совместных фотографий и кровоточащую рану на душе. — Ты чего это? — Юнхо одарил сочувствующим взглядом, будто разгадал причину грусти Сонхва. Тот лишь покачал головой и отодвинулся к окну. — Устал просто. Юнхо явно не поверил, но нехотя кивнул и вновь сконцентрировался на дороге, которая резко поднималась вверх. Машина затарахтела, медленно поплелась по склону. В какой-то момент времени Сонхва даже подумал, что ей не хватит мощности забраться на вершину склона, но Юнхо явно знал, что делал. Газанув что есть мочи, он резко вывернул руль — и этого рывка хватило, чтобы оказаться на узенькой улочке. С одной стороны была сплошная стена двухэтажных таунхаусов, с другой — отвесный склон холма. Сонхва с опаской покосился на пару валунов, нависших над въездом, и сделал заметку проверить уровень сейсмической активности. — Приехали, — приободрился Юнхо, и они медленно поплелись вглубь улочки. Сонхва приметил на склоне пару каменных роз, собранную из окаменелых ракушек композицию и стенд с выцветшим под солнцем объявлением. Остановившись у одного из крайних таунхаусов, Юнхо сдал задом в небольшой бокс и заглушил мотор. — Εδώ είμαστε! Сонхва не знал, что это значило, но на всякий случай решил ответить несложной фразой, почерпнутой из разговорника: — Ευχαριστώ. Юнхо улыбнулся. — Παρακαλώ… αστερίσκος. Было в этой улыбке что-то гипнотическое, не загадочное, джокондовское, но простое и понятное. Завораживавшее. Сонхва сам не знал, как она заставила проникнуться симпатией к по сути своей незнакомцу. Он никогда раньше не замечал за собой такой открытости, а может, не хотел замечать. Юнхо отстегнул ремень и вылез из машины, снова принявшись копаться в барсетке. Сонхва поднялся из кресла, с которым, кажется успел срастись за время поездки, и с неудовольствием отметил, как мокрая от пота рубашка липла к телу. Старомодный градусник на стене показывал +32, которые ощущались на все +40. Пока Юнхо возился с замком, Сонхва успел осмотреться. Отвесный холм ближе к их таунхаусу становился покатым, будто кто-то раскрошил его на множество булыжников, и уходил ещё ниже, в безжизненные колючки. Пару суккулентов внушительных размеров пробивались сквозь камни. Их редкие цветы казались яркими пятнами красок на буро-сером, ещё не грунтованном холсте. Сонхва подумал, что было бы здорово отыскать какое-нибудь бесхозное кресло и засесть здесь на пару часиков вечерком, когда солнце скроется за стенами таунхаусов, и улочку накроет блаженной тенью. — Милости прошу! — Юнхо пригласил войти широким жестом. Сонхва, забрав сумку с заднего сидения, проследовал внутрь. — О-о-ох, — не сдержавшись, протянул он. Стоило ступить на порог, как в лицо дунул прохладный ветерок — судя по колыхавшемуся тюлю, из панорамного окна напротив. — Кайф. Юнхо хмыкнул, наверняка поняв, что Сонхва имел в виду, и, разувшись, прошёл вглубь, к невысокому комоду. — Чувствуй себя как дома. Это казалось не так уж сложно: таунхаус обладал таким же необъяснимым шармом, как и его хозяин. Первый этаж был маленьким и узким. Прихожей как таковой не было, лишь коврик и стойка для обуви у стены. По левую сторону от входа была зона кухни с простеньким гарнитуром, уходившим под лестницу, и деревянным столом. Далее была небольшая гостиная, отгороженная угловым диваном, а в дальнем углу — просто чудо какое-то! — возвышался старинный, как из фильмов про Рождество, камин. — Тут очень уютно, — заметил Сонхва, улыбнувшись. Юнхо прижал ладонь к груди и грациозно склонил голову, благодаря за тёплые слова в шутливой куртуазной манере. — Польщён. Они оба фыркнули на эту шутку. Скинув шлёпки и тут же убрав их на стойку для обуви, Сонхва вступил на пол голыми ступнями и прикрыл глаза, наслаждаясь блаженной прохладой, исходившей от мраморной плитки. — Ты голодный? — разложив вещи на комоде, Юнхо приблизился к холодильнику и с неподдельным интересом, будто не знал, чего ожидать, заглянуть внутрь. Есть хотелось, на самом деле, зверски, но всё же не так сильно, как спать, поэтому Сонхва вежливо отказался. — Не подскажешь, где тут ванная? — перво-наперво нужно было смыть с себя дорожные пыль и пот. — Наверху, — Юнхо кивнул в сторону узенькой крутой лестницы и поманил за собой. Второй этаж казался ещё более крохотным, чем первый, из-за планировки. Небольшая лестничная площадка была своего рода развилкой между тремя комнатами — ванной и двумя спальнями. Та, что слева, выходила окнами на улочку, та, что справа, была закрыта, но можно было предположить, что оттуда открывался вид на подножие холмов. — Твоя, — Юнхо указал на комнату слева и, дождавшись, что Сонхва войдёт и осмотрится, добавил: — В шкафу пока полно барахла, но ты не стесняйся, сдвинь его в угол или скинь в корзину. Я потом уберу. — Мне хватит и одной полки, — заверил Сонхва и, открыв крайнюю дверь шкафа, закинул туда сумку. Разбирать вещи не было никаких сил. Юнхо понимающе кивнул. — Тогда подожди минутку: я найду тебе полотенце. И это, на ванну можешь пока не рассчитывать. Подогрев воды у нас от солнечных батарей, которые я, если честно, давно не чистил. Сонхва сейчас был согласен и на полевой душ, так что сложил руки в благодарном жесте и улыбнулся. — Спасибо, Юнхо. — Не за что, αστερίσκος.

***

— Wake up and shine, — раздалось где-то над ухом. Сонхва натянул одеяло на голову в попытке спрятаться от чужой жизнерадостности. — Давай, давай, а то всю жизнь проспишь. — Говоришь прям как моя мама, — он не особо надеялся, что Юнхо услышит его бурчание, но тот всё же услышал. — Я, конечно, не твоя мама, но жопу напороть могу. Сонхва хмыкнул и отдёрнул одеяло, чтобы посмотреть в бессовестные глаза Юнхо и хорошенько отчитать, да чуть не подавился воздухом при виде игривого прищура. — Ладно, я пошутил, — Юнхо тряхнул головой, разгладил складки покрывала и поднялся с кровати. — И всё же не разлёживайся, у нас большие планы на вечер. — Какие планы? — поинтересовался Сонхва, подтянувшись к изголовью и прислонившись затылком к холодной каменной стене. Голова немного кружилась от неплановременного сна, но стало не в пример легче. — Узнаешь. Юнхо скрылся в коридоре, желая сохранить интригу, но слишком заигрался и, видимо, запнулся за ограждение у лестницы. Сонхва услышал тихие ругательства и усмехнулся, не злорадно, а легкосердечно: уж больно забавной и по-своему уютной была эта утренняя перебранка. Или не утренняя. «Сколько вообще времени?» — он потянулся к телефону и обнаружил, что время было далеко не раннее, почти шесть вечера. Живот требовательно заурчал, сообщая, что пора подкрепиться, поэтому пришлось отказаться от идеи поваляться подольше, залипая на видневшийся из-за незадёрнутых штор кусочек горного пейзажа и слушая мелодичный клич горлиц. Сонхва поднялся, окинул взглядом незамысловатый набор вещей — простой, но со стилем подобранный капсульный гардероб — и остановился на тёмной рубашке с глубоким V-образным вырезом и брюках-клёш. Уён, конечно, пожурил бы за то, что он опять прятал тело в безразмерных вещах, только Уён здесь не был, а вот симпатичный сосед — очень даже. «Ну-у-у не-е-ет», — погрозил пальчиком самому себе Сонхва. Юнхо пожалуй что и был в его вкусе, но крутить курортный роман потехи ради казалось не самой лучшей идеей. Выйдя в коридор, он с любопытством глянул на приоткрытую дверь напротив. — Можно? — дождавшись утвердительного «угу», Сонхва вошёл в комнату. Юнхо сидел за небольшим туалетным столиком и разбирался в куче старомодных визиток. — Что делаешь? — Ищу номер Яниса, — пояснил он и, наконец найдя то, что искал, взялся за телефон. — Меня угораздило утопить телефон во время Катаклизмоса, так что симка со всеми контактами приказала долго жить. Сонхва кивнул, выражая сочувствие, но куда больше его сейчас интересовало не происшествие, а раскинувшийся за панорамными дверями балкона пейзаж. — Я выйду, ты не против? Юнхо вновь угукнул и переключился на телефонный разговор. Сонхва проследовал к приоткрытой двери, из которой несло вечерней прохладой, и тихо ахнул: с балкона открывался вид на тонувшие в тени сады, за которыми виднелась полоса прибрежных отелей и вилл. Яркий свет прожекторов отражался в сливавшемся с горизонтом море и окрашивал воду в невообразимые цвета. Откуда-то издалека доносилась приглушённая традиционная мелодия, время от времени гудели двигатели проезжавших мимо машин, а из дома доносилась экспрессивная речь Юнхо. На сердце вдруг стало удивительно тепло и легко. Хотелось запечатлеть это благостное чувство в памяти навсегда. Сонхва прикрыл глаза и подставил лицо свежему ветру, пытаясь впитать запах цитрусовой свежести кожей, когда балконная дверь со скрипом отъехала в сторону. — Каково это — видеть подобную красоту каждый день? — Сонхва повернулся к вставшему в проёме Юнхо и слегка смутился под его внимательным взглядом. — Потрясающе. Они какое-то время молча наслаждались видом, после чего Юнхо всё же прервал молчание. — Ну что, αστερίσκος, готов набить пузо до отвала? Янис обещал сделать всё в лучшем виде.

***

Янис и правда сделал всё в лучшем виде, по крайней мере, Сонхва оказался поражён приёмом. Стоило им только выйти из машины, как немолодой, но энергичный мужчина с начавшей проглядывать сединой и глубоко посаженными глазами притянул Юнхо к себе для странного обычая — тройного поцелуя в щёку. Ещё больше, однако, шокировало то, что Янис без каких-либо предубеждений потянулся к Сонхва, и тому большого труда стоило не отстраниться. Юнхо наблюдал за всем этим с улыбкой, затем бросил пару слов на греческом. Мужчина оживился и по-хозяйски указал на приземистое здание. — Éλα. Come, come, — он перехватил Сонхва за запястье и повёл к огороженному живой изгородью проходу. — Yunho's friend — my friend! Where you from? — Korea. — Korea? O-o-oh. You like fish? — Yeah. — We have fish meze today. Very fresh. You want some? Сонхва растерянно глянул на Юнхо, который ответил коротким жестом, мол, всё в порядке, и перешёл на греческий. — Vαι, ναι, very good wine for you, my friends. Σπιτικό, — Янис нахмурился, будто пытался вспомнить слово. — Homemade. Он кивнул в сторону изгороди, и Сонхва понял, что она была оплетена виноградными лозами. — Ευχαριστώ. Яниса, похоже, удалось купить одной лишь фразой: он заулыбался ещё шире, прижал руку к сердцу и забормотал на греческом так, будто Сонхва мог его понять. Они вошли через арку, оплетённую лозами и обвешанную стеклянными фонариками, и оказались в небольшом внутреннем дворике. Под покатой крышей впритык друг к другу стояли деревянные столы и стулья, покрытые красно-белыми клетчатыми скатертями. Народу почти не было: лишь пара стариков, устроившихся в углу, у входа на кухню, и молоденькая девушка, в которой можно было без труда признать дочь Яниса. — Почему тут так пусто? — Сонхва наклонился к Юнхо и спросил шёпотом, пусть в этом не было нужды: едва ли кто-то из местных понимал корейский. — Рано ещё. Ужинают здесь поздно, после восьми. На это только и оставалось, что кивнуть. — Sit here. Янис указал на столик у живой изгороди, и, надо сказать, это место он явно предложил не просто так. Устроившись напротив Юнхо и приняв меню из рук подоспевшей девушки, Сонхва оценил вид на древнюю каменную часовню, подсвеченную парой прожекторов, и приметил мандариновый сад в стороне от таверны. Из-за холодного света деревья и плоды казались сделанными из глазированного стекла, прекрасными, но какими-то искусственными. Вспомнился Чеджу с его мандариновыми садами, издававшими дивный запах, от которого с непривычки кружилась голова. Сонхва, невольно поддавшись воспоминаниям, вновь взгрустнул. Сказав что-то ободрительное напоследок, Янис скрылся в стороне кухни. Юнхо протяжно выдохнул и, рассевшись поудобнее, привлёк к себе внимание игривым «Βρε, αστερίσκος». Сонхва проморгался, отгоняя горько-сладкие мысли, и смущённо отвёл глаза. — Что ты заказал? — Мезе. Это такое ассорти из местных блюд. Самое то, когда не можешь определиться с выбором. Спустя пару минут у их стола появился Янис с двумя бокалами и кувшином белого вина. — Ты пьёшь такое? — Юнхо поинтересовался, когда мужчина наполнил бокалы до краёв и стал выжидающе смотреть на гостей, желая узнать мнение о вине. Отказываться было просто невежливо, и Сонхва, пусть и не был любителем выпить, пригубил пару глотков. Вино оказалось терпким, немного вяжущим рот, но на удивление приятным и совсем не крепким. Сонхва удовлетворённо кивнул, блеснув взятым всё из того же разговорника выражением «πολύ καλά». Янис просиял улыбкой, словно эта простая похвала много для него значила, и, окрылённый, ушёл в сторону арки, что-то бросив Юнхо. Тот громко цыкнул и в шутку запричитал. — Куда это он? — Сонхва глянул вслед мужчине с неким опасением. — В погреб. Говорит, не отпустит тебя, пока не отведаешь зивании. — Чего? Юнхо не ответил, вместо этого выпил вино почти что залпом и довольно причмокнул. Сонхва только и успел, что открыть рот и беззвучно ахнуть. — Ты же за рулём! — Это всего лишь бокальчик вина. — «Всего лишь»?! — он возмутился уже не на шутку. — А если наткнёмся на патруль? В лучшем случае отделаешься штрафом, а в худшем… Юнхо это недовольство почему-то показалось забавным. Он усмехнулся, покачал головой с видом родителя, собиравшегося объяснить непонятливому ребёнку какую-то очевидность, и подлил себе ещё вина. — Знаешь, как говорят на острове? «Σιγά-σιγά». «Не спеши». Это не просто выражение — это стиль жизни, и заключается он в том, что нужно наслаждаться жизнью без суеты: есть вкусную еду, пить хорошее вино, общаться с интересными людьми, любоваться на море и горы, не тревожась о завтра. Сонхва перевёл взгляд на бокал, вино в котором преломляло свет лампочек под потолком и отливало янтарём. — Но это же… легкомысленно, — замечание вырвалось из него скорее по привычке. Чопорность или даже ханжество, взращенное в нём корейским обществом, было не так легко перебороть, хотя очень хотелось приобщиться к беззаботной жизни, о которой с такой любовью отзывался Юнхо. — Я тоже так думал поначалу, а потом проникся этой философией — и теперь не могу жить по-другому, — Сонхва не сразу заметил, как лежавшую на столе руку накрыла чужая ладонь, большая, загорелая и тёплая. Накрыла — и легонько сжала в знак поддержки. — Отпусти заботы, αστερίσκος. Жизнь прекрасна, посмотри? Юнхо обвёл помещение рукой, будто и правда желал, чтобы Сонхва хорошенько осмотрелся, но тот не сводил взгляда с веснушчатого лица, лучезарной улыбки и сверкающих глаз, в которых хотелось потеряться, раствориться, забыв обо всём, что тревожило душу, и зажить той самой безмятежной жизнью, воспетой античными философами и доведённой до ума жителями острова любви. Сонхва ненавязчиво разорвал хитросплетение пальцев и хотел было сказать хоть что-то в ответ, но не успел. — Why so sad, my friends? — крикнул Янис, потрясывая покрытой конденсатом бутылкой. — Not sad, just hungry, — Юнхо отодвинул стул, чтобы мужчина мог устроиться за столом. Белый шум мыслей прогнали звуки приятной суматохи: зазвенели тарелки и бокалы, зазвякали приборы, зашуршала помехами заведённая старичком магнитола — и внутренний дворик наполнился традиционной мелодией. — Come on, let’s drink some. Сонхва попытался объяснить Янису, что не хотел бы сильно напиваться, но тот уже разлил мутноватую жидкость по стопкам и поднял одну из них, готовясь произнести тост. — Γεια μας! Cheers! — Γεια μας! — принимая стопку, вторил Юнхо. Пришлось последовать их примеру и, чокнувшись, выпить до дна. — Крепкая, — зашипел Сонхва, хватая воздух ртом и осматривая стол в поисках закуски. Янис пододвинул ему корзинку с горячими лепёшками и указал на соус. — Try this. Very good. Когда неприятное жжение отпустило, можно было почувствовать пряное послевкусие местной водки. Взгляды Юнхо и Яниса стали мягче, разговоры — увлечённее, и языковой барьер уже не казался ни для кого помехой. Сонхва с любопытством задавал вопросы об острове и беззлобно смеялся над Юнхо, который перескакивал с языка на язык и, в конце концов сдавшись, так и стал говорить на смеси корейского, греческого и английского, поглощая простые, но потрясающе вкусные блюда — салаты, мясо, завёрнутое в листья винограда, некое подобие итальянской лазаньи, шашлык. Музыка вдруг стала громче — старичок прибавил звук — и Янис, присвистнув, вскочил на ноги и пустился в пляс. Юнхо тоже не смог сопротивляться насыщенной, динамичной мелодии, встал из-за стола и принялся выводить несложные движения, складывавшиеся в рисунок танца. Дочка Яниса, всё это время хозяйничавшая на кухне, вышла во дворик, напевая слова песни. Сонхва и сам стал пританцовывать и хлопать в такт мелодии. Лицо начало болеть от улыбки, а взгляд затянуло лёгкой дымкой. Юнхо поманил дочку Яниса к себе, шепнул ей пару слов и, поравнявшись к Сонхва, потянул на себя. — Давай с нами. — Да я не умею. — Просто смотри на меня, — игриво подмигнув, Юнхо поднял руки и принялся медленно перешагивать с ноги на ногу. Под зычные подбадривания семьи Яниса Сонхва стал повторять нехитрые движения. Получалось на удивление легко и складно. Юнхо приблизился, положил одну руку на его плечо, другую — на плечо дочки Яниса, и они принялись водить подобие хоровода, ловко лавируя между столами. Голова кружилась, сердце стучало как бешеное, внутренний дворик поплыл перед глазами и вдруг начал мутнеть. — Кажется, я перебрал, — признался Сонхва, облокачиваясь на Юнхо, отчего они чуть не потеряли равновесие. — Значит, сделаем перерыв, — тот разорвал хоровод, переглянулся с Янисом и, подхватив под мышку, повёл в сторону арки. Они вышли из внутреннего дворика, завернули направо и оказались у ограды мандаринового сада. Голова гудела как пчелиный улей, но дышать стало легче. Сонхва глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух, пропитанный цитрусовым запахом, и прикрыл глаза, перед которыми мелькали яркие вспышки. Юнхо усадил его на скамейку, устроился рядом, дав опереться на плечо, и подбадривающе похлопал по колену. — Как ты? Сонхва не знал, что ответить. Не потому что язык не ворочался спьяну, а потому что не мог подобрать слова, чтобы описать, как он чувствовал себя сейчас. Внутри него искрилось и бурлило жгучее, как жидкое золото, счастье, но оно в одночасье оказалось отравлено чёрной примесью воспоминаний. Образ Сынхёка всплыл в памяти, дав о себе знать резким уколом в области сердца и комом в горле. Улыбка сошла с лица Сонхва. Он хотел поскорее отпустить прошлое, только прошлое не хотело отпускать его. Он устал. Устал быть заложником чувств, которые пообещал себе вырвать на корню, но всё никак не осмеливался. — В норме, — пришлось соврать, чтобы не дать повода для дальнейших расспросов. Переведя взгляд на сад, он принялся считать мандарины в попытке отвлечься от непрошенных мыслей и накатывавшего похмелья, когда Юнхо вдруг придвинулся ближе и провёл большим пальцем по тоненькой светлой полоске на безымянном пальце — следу от подаренного Сынхёком кольца. — Иногда любовь фальшива, как снег в апреле: утром идёт, а днём тает, — надо думать, он был достаточно проницателен, чтобы понять причину столь отчаянного побега на другой конец света, а возможно, просто успел поинтересоваться у Ёсана. Это было неважно. Важно было лишь то, что Сонхва, вопреки всему, нашёл в словах Юнхо то, чего не мог найти до сих пор — горькую, но отрезвляющую правду. Он столько времени горевал и посыпал голову пеплом. Теперь нужно было смириться с потерей, как с неприятной погодой, и, дождавшись, когда вновь выглянет солнце, смело подставить лицо под его яркие лучи. Может, Сонхва был слишком пьян, может, слишком нуждался в живительном тепле, только этим самым солнцем — сияющим, но не слепящим — ему сейчас казался Юнхо. Тот коротко улыбнулся, будто послал лучик из-за тучи, встал со скамьи и, осмотревшись по сторонам, перепрыгнул через низкую каменную оградку. — Ты что делаешь?! — прошептал ему вслед Сонхва, кажется, мгновенно трезвея. Юнхо приложил палец к губам, мол, не шуми, пробрался в сад и, сорвав мандарин, вернулся обратно. — Люди постоянно говорят: когда жизнь даёт тебе лимоны — делай лимонад. Логично и мотивирующе, не спорю, но мне куда больше нравится философия мандаринов, — Сонхва, сбитый с толку внезапной выходкой, молча наблюдал за тем, как длинные пальцы неспешно счищают душистую кожуру. — Если жизнь даёт тебе мандарин — поделись долькой с близким. Юнхо разделял мандарин на две равные части и вложил одну из них в руку Сонхва. Тот коротко кивнул в знак благодарности и, немного поколебавшись, оставил на чужой щеке невесомый поцелуй. Юнхо, к удивлению, не отстранился, лишь улыбнулся, закинул в рот дольку мандарина и подмигнул. — Σιγά-σιγά, αστερίσκος. И всё же было в местной фразе куда больше смысла, чем можно было предполагать. Если раньше Сонхва думал, что не торопиться значило упускать возможность, то теперь понял, что это значило не допустить ошибок. Впереди ещё пару недель отпуска, и, кто знает, может, они станут началом чего-то большего.