красный, жёлтый, зелёный

Светофор горит ублюдски долго. За эти сто двадцать пять секунд мозги успевают нагрузить под завязку. Сегодняшняя тема — планы на выходные. Антон абсолютно автоматически отвечает, что не хочет он к Диденкам, как отплёвывается. Добавляет, что у него, возможно, маячит на горизонте сходка с пацанами. Это как всегда помогает свернуть бесцельный разговор до «тогда подумаем ещё потом». Знакомые до оскомины сценарии. Машина останавливается в двухстах метрах от его офиса. Вот так в одном месте работать — это, наверное, здорово. Кто-то точно когда-то об этом говорил. Может, Антон и сам так считал. Вау, как круто сверять графики, подстраиваться друг под друга, добираться и уезжать вместе, не афишируя — «даже пара часов в день не могут быть лишними, правда, малыш?» Оно же только способствует сближению, гармонии, семейной жизни и всё в таком духе. Увы, словосочетание «семейная жизнь» Антона последнее время не радует. — Ну, давай, увидимся, — в ответ хихикают и быстро чмокают в щёку, от чего Антона по-идиотски передёргивает, он даже как-то нервически оглядывается по сторонам. С каких пор он такой дикий, как псина зашуганная? — До вечера, родной. Люблю тебя, — прилетает камнем в хребет. — Угу. И я, — вяло скулит Антон мягко захлопывающейся двери. Утро за утром. День за днём. Антон… чувствует лишь неизменный порочный круг. В пустой голове возникает вчерашний вечер: вроде бы, дома — тепло. Там есть ленивый сон, вкусные ужины, тихие разговоры, ласковые руки. Он сам там — как послушный домашний любимец. Ночует в отведённом месте, не портит мебель, подчиняется режиму, даже по углам не ссыт, такой хороший мальчик. Но, как всякий зверёк в четырёхстенном заточении, он давно с тоской поглядывает в закрытые окна. Домашним теплом он очень дорожит. Это нелегко далось. И никуда не денешься. А ещё Антон, наверное, к своему предписанному счастью, в такой же огромнейшей степени дорожит своей карьерой. Здесь приходится въёбывать проклятуще ради всеобщего благополучия, но всё это хотя бы кажется оправданным. День за днём, несмотря ни на какие графики и положенные выходные, ездить по слепым улицам в деловой предел посеревшей от вековой бетонной пыли столицы, бежать через грандиозно вырытую в когда-то живой земле парковку, ступать в лобби безликого бизнес центра, всё ещё пытаться находить человечность между перебросанными приветствиями с персоналом, взлетать в прозрачной кабинке лифта на уровень своих амбиций, встраиваться в общий организм компании к своим коллегам и единым строем пытаться тянуть её существование в первичном бульоне мирового хозяйства. Они как раз вцепились в чужую дочерку и второй месяц пытаются её поглотить. После можно будет отрастить какой-нибудь жизнеспособный филиал. А если Антон раздуплится, отличится и выстроит наконец вменяемый геном для маркетинговой кампании, можно даже метить что-нибудь отпочковавшееся возглавить. Пусть это будет стоить ему сна, выходных, переноса болезни на ногах, отложенных размышлений и рефлексий, сил на принятие решений вне офиса на сороковом этаже, тепла, уползающего из дома, он… будет въёбывать дальше. Въёбывать по жизни Антон умеет лучше всего. Его такое усердие не сразу заметили. Он въёбывал ещё до назначения нового гендира, с которым сейчас Антону работать вообще-то заебись, но так было отнюдь не всегда. Арсения Сергеевича назначили на место основателя их компании, который так и не научился видеть дальше козырька своей кепки, а рост и масштабы такого дилетантства уже не позволяли. Выход был довольно простым — либо сокращать обороты, откатываться и продолжить трепыхаться где-то на мели регионального бизнеса, либо сотрудничать с партнёрскими проектами и идти на их условия, подыскав опытного эффективного управленца. Не без сопротивлений выбрали второе, что Антону, как и многим, поначалу не пришлось по душе. Казалось, новое начальство перестало делать ставку на его отдел. Тогда Антона, заебавшегося выторговывать себе задачки и скакать по левым шабашкам со своим креативом, чуть не переманили конкуренты. Однако подвернувшийся проект, в котором Антону выпал шанс неплохо себя показать, расставил нужные точки по местам. Антон возглавил отдел и получил карт-бланш на многие свои инициативы. Такие перемены, к слову, в ту пору заглушили болезненно-притупленный раздрай от больших перемен в его небольшой личной жизни, которая только начинала складываться во что-то возможное и стоящее. Но ещё такие перемены позволили общаться со многими крупными особями на равных. Непосредственно с Арсением Сергеевичем пришлось притираться какое-то время. Они не сразу друг друга рассмотрели в нужном ключе. С чужим вступлением на должность офис будто наполнился не только животворящей силой организации и заряжающими импульсами энергии, но и стал — возможно, исключительно для Антона — провокацией переработки самых разных переживаний. Случались едва преодолимые разногласия, переходы на личности, споры и крики, и даже пару раз прилетали то степлеры, то органайзеры в настенную доску, рассыпая фирменные карандаши и магниты осколочным мусором в разные стороны. Но затем стали случаться результативные предложения, понятные, разобранные запросы и их грамотные решения, случались совместные командировки и доверенные конференции. В общем, они какое-то время точно искали общий язык, а когда нашли… для компании это, несомненно, дало профит и скачок очень многих важных показателей, но для Антона стало персональным пиздецом. И продолжает им быть до сих пор. Оказалось, что… Антон, как и его многоуважаемый босс и частый оппонент, не прочь найти этот общий язык вполне буквально — переплетающийся, слюнявый, до пошлости нетерпеливый. Так на самом деле намного легче друг друга понять. Антон сидит в переговорной на утреннем совещании и думает о том, как это случилось впервые в каком-то громком баре в Питере, где они нескромно отмечали какую-то очередную удачную сделку. Думает, нервно сглатывает и кусает то обсохшие губы, то самый кончик этого языка, который хорошо помнит горячащий привкус алкоголя и грубую ласку чужого. Чужого Арсения Сергеевича. Тот вещает перед ним и коллегами, воодушевлённо, расхаживая перед экраном и взмахивая своими выразительными руками. Он выглядит почему-то свежее обычного, и рассматривать его хочется тщательнее. Наверное, может показаться, что графики и повестка на будущий квартал возбуждают в Антоне ебейший интерес, но вообще-то ему до пизды. Ему бы только не сводить пристальных глаз с милого профиля, переходящего в длинную, изящную шею, всю в веснушках с самого начала весеннего солнца. Ловить блеск в светлых улыбающихся глазах. Арсений Сергеевич вот, вроде бы, посреди блёклого зала огромного типового офиса, где-то в одном из ульев-небоскрёбов, а сам такой нежный, порхающий, похожий на что-то совершенно далёкое от существования асфальтированных гектаров, от суеты и волнений о ключевых ставках и повышенных налогов. И ни разу не хрупкий, нихуя: он всегда нёс в этом сказочноподобном ореоле несгибаемый характер и твёрдость, прошибающие любые преграды, проблемы, форс-мажоры, несговорчивость, да вообще что и кого угодно, даже Антона с его несносным характером и принципиальностью. Но это если романтизировать безбожно, так-то Антону не западло и в объективность. С первого взгляда Арсений Сергеевич, рослый мужик под сорокет, нагловатый тем, как несёт себя небрежно и расслабленно, толковый в своей профессиональности, представительный в своих скучных дорогущих костюмах и серо-монотонных цветах. Он впечатлил своей противоречивостью. Хоть убейте, Антон не вспомнит, когда впервые пропустил в мозгах мысль, что тот красивый до какой-то неверящей непостижимости. Типа… блядь, как он вообще… возможен? Наверное, всё это было ещё до мысли о его несусветной пиздливости. Арсений Сергеевич бывает хамоватым, переходит на брань, а бывает, обходительно хуевертит такие замысловатые медовые речи, что текут и тают и партнёры, и ассистенты, и спонсоры, короче, всё честное население в радиусе трёх километров. И главное — тот безукоризненно знает, что и где уместно. А Антон, кстати, не знает, какая из чужих сторон заставляет его течь и обтекать даже без попыток выплыть. Наверное, обе и все остальные черты, что постепенно открылись только лишь для него. И нет идей, когда именно эта информация успела осесть в его голове, но Антон знает, что Арсений… Сергеевич не любит ни одного атрибута своей обязательной скучной рабочей формы: он отрицает галстуки, снимает пиджаки при первой возможности, ослабляет верхние пуговицы рубашки и закатывает рукава. Постоянно проходится пятёрней по чёлке и треплет тёмные волны уложенных волос. Сбрасывает даже снаружи выглядящие неудобными ботинки и меняет их на мягкие открытые тапочки, иногда и у себя в кабинете, если никуда не выезжает. А если встреча предполагает удалённый формат, вообще может вырядиться формально только в верхней видимой половине, оставляя снизу рандомные треники. Антону нравится это о нём знать. Сдаётся ему, Арсений Сергеевич половину уважения в их коллективе снискал только этой своей очаровывающей и на деле очень простой непосредственностью. Он любит отрываться, любит болтать со всеми, слушая их и рассказывая небылицы, любит шутить и смеяться, знать всё о каждом уголке в его офисе, таскаться по всем концам города и лично, своими усилиями вписываться в возникающие проблемы. Дверь в его кабинете никогда высокомерно не запирается, он никогда не становится ниже и выше своих полномочий. И лучший способ возыметь его уважение в ответ — это подходить к своей работе так же, с отдачей и инициативой. И вот сразу где-то за этими мыслями ещё в самый первый год пришло осознание, что всё это пиздец как Антона привлекает на уровне невидимых стрекочущих искорок, вспыхивающих в пространстве между ними. Антону нравится это, нравится весь Арсений Сергеевич и всё, что о нём получается узнавать. Не знает Антон только, как эту одну большую симпатию совмещать в двух разных его жизнях. Где этот ворк-лайф бэланс, ёб вашу мать? Пока происходит небольшая заминка и настаёт очередь выступления зама, Антон вместе со всеми достаёт телефон и читает уведы. «Кстати! Забыли про обед. Давай вместе в кафе нашем пересечёмся?» и следом «У меня настроение сегодня хорошее, родной!!» Только скрипеть зубами и игнорировать хотя бы до конца совещания. Он так-то планировал потереться в офисной столовке, потому что… потому что там можно подсесть за столик к коллегам, перекинуться парой слов в пустом трёпе. Даже если коллег за столом будет немного, даже если всего один. Антону будет достаточно. А тащиться в кафе, выбирать один из тесных столиков на двоих и суп из одинаковых ланчей ему откровенно влом. Увидит кто-нибудь, придётся что-то лепетать и выдумывать на ходу. Да и тут можно поговорить о задачках, отчётах по кварталу или тупо о том, как здорово сделали перестановку прилавка. Никто не доебётся с совместными планами: в столовой его коммуникативные навыки намного шире. К речам снова возвращается босс, и в них чуть чаще начинает мелькать его, Антона, фамилия, и звучащая в самый первый раз за сегодня на грани неприятного торкает его под сердцем. Он слушает итоги Арсения Сергеевича о своём участии вполуха и пытается вспомнить, звали ли здесь его хоть раз как-то иначе, кроме как «Шастун». Ой, как хочется побыть «Антоном» из его уст в этих стенах. Может быть, сначала «Антоном Андреевичем», а потом «что вы себе позволяете» или «имейте совесть», но лучше «быстрее» или даже «ещё, пожалуйста». Да, стены такое отразили бы гораздо лучше, эхо этих имён поскакало бы лихо вместе с отзвуком быстрых хлопков и сдавленного дыхания. Стены — равно условности, а условности двигаются намного легче. Например, на прошлой неделе в пределах этих кирпично-дозволенных рамок они остались наедине в малом конференц-зале. Пришлось вносить срочные коррективы в план проекта до позднего вечера. Антон… он немного перегнул, да… Но это всегда между ними существующее тонкое напряжение — такое заманчивое… тяжело дышащее, зажатое в самых углах… — Шастун, вы с нами? Шастун перегнул бы и вас через стол вот прям щас. — М? Да. Да, я здесь. Его выдёргивают из мыслеблудия резко и безжалостно. — Отлично. А то мы как раз вас хвалим уже вторую минуту кряду, а вы даже не улыбнётесь. — Вы сказали, что показатель сместился на четыре десятые, я слышал. Это не только моих рук дело, и-и-и… — Антона немного берёт дрожью, когда все обращаются к нему и начинают слушать, — есть ещё куда расти. — Мне нравится ваш настрой. И ваши старания, дающие такой результат. Правда, это было хорошо, — и он, сука, так выразительно и надолго находит его глаза своими, ужасно бесстыжими, едва заметно кивает. На Антоне щас штаны вспыхнут, огонь с полыхающих щёк доберётся и сожрёт безжалостно. — Далее по статистике… Антон не любит, когда его подскакиваюший пульс так зависит от похвалы. И не просто от этого взгляда, не просто похвалы. Взгляда и похвалы от сложного коллеги, от его босса, от Арсения Сергеевича. Арсения Сергеевича с напряжением. В тот вечер они на сто процентов оба напряглись не на шутку. И ничего не было. Арсений Сергеевич, большой профессионал, печётся о рабочей этике. Для Антона тот тоже, конечно, на работе исключительно «Арсений Сергеевич». Но он не гнушается нарушать иногда эту субординацию, даже если это кабинет начальства. Так, мимолётно, о чём-нибудь фантазируя, сокращая дистанцию до смущающей или случайно говоря ему «ты». Тем не менее, каких-то отличий это их положение ему не даёт, оно Антону и не нужно. Арсений Сергеевич и сам наверняка прекрасно понимает, что прознай Антон о каких-то незаслуженных привилегиях, закатил бы рядовой рабочий скандал и швырнул метафорически эти привилегии обратно. И не метафорически хлопнул чем-нибудь погромче. — Хорошего всем дня, — на том начальство завершает встречу, сотрудники начинают растекаться по рабочим местам, и Антону пора, но он не двигается с места, пока отвечающий на вопрос замдира Арсений Сергеевич не двигается к выходу тоже и не забывает его заметить. — Шастун. К концу дня буду ждать вас с отчётом. Он бросает такие напоминания не между делом, нет — абсолютно по делу. Антон действительно должен сдать отчёт и сделать это, лично поясняя пару пунктов, а не просто сбрасывая фильтрующей секретарше на почту. Антону никто не запретит припереться в чужой кабинет в любое время просто так, даже не находя предлог. Никто не запретит, но Антон очень сомневается, что встретят его в распростёртые радушные объятия. Боже. Противно влажные пальцы трут болезненно уставшие глаза до психоделических бликов под веками. Антон корпит над отчётом так скрупулезно, будто он последний в его жизни, и надо выверить все позиции так, чтобы гордость брала на подходе в чистилище и перед господом стыдно за опечатки не было. Драматизация драматизацией, а всё-таки это странное, предопределённое, полное ощущение, что решается всё именно сегодня, никак, никакими силами никуда от Антона не уходит. Он с этой уверенностью проснулся, а не с нагретой чужой половиной широкой кровати. Всё решится сегодня. Сегодня. Не тогда, когда он узнал, каково целовать своего… Арсения Сергеевича. Не тогда, когда впервые офис — обыкновенное, неодушевлённое рабочее пространство — стал ловушкой жалкому, трусливому, ничего не решающему Антону с самой слабой и маленькой, и последней буквы. И даже не тогда, когда вкусный ужин дома показался не просто кислым, а пресным и бутафорским. Сегодня. Сегодня Антон решает, что ему нужно. Ему нужен его Арсений Сергеевич. Ему нужен Арсений. Весь целиком со всеми знаниями о нём, не противоречащий никакой семейной жизни. Тот, который уже говорил, что это всё путь в никуда, что в долгую так он не пойдёт, что не хочет думать о таких сложностях сразу в оба и прочую подобную хуету. Арсений, наверное, слишком много об этом знает, умный он, да и Антон не дурак. Но он — уже здесь. Стрелки часов уже давно клонят к восьми. Антон уже закрывает за собой дверь в чужой кабинет. Он уже знает, что нужно провернуть вправо до щелчка два раза. Просторный угловой кабинет освещён вечерними огнями соседних высоток, Арсений выглядит здесь неживой статуей в ярком пятне настольной лампы, пиздит по телефону и не поднимает глаз на Антона. Тот цепляет по пути со столика неизменно чистую пепельницу, обходит чужой необъятный рабочий стол, присаживается на краешек, пристраивает пепельницу и папку с отчётом на столешнице и достаёт из кармана слегка смятую пачку сигарет. Интересно, посмел ли хоть кто-то когда-либо закурить в этом кабинете? Глупо хочется быть первым. Арсений не отвлекается: молочными интонациями сочувствует кому-то, извиняясь, что не может помочь, мол, все кадры у самого задействованы на максимум. Хмыкнув, Антон вытаскивает из пачки зажигалку и суёт под чужие пальцы, постукивающие по подлокотнику кресла. Кажется, только это отвлекает большого начальника от до пизды важных дел. Арсений с пару секунд непонятливо смотрит на зажигалку в своей руке, вертит её, хмуря брови, и наконец поднимает голову на обнаглевшего Антона с сигаретой у губ. Можно не вслушиваться в извинения Арсения перед кем-то, не думать о пустеющем офисе, не вспоминать, что каким-то образом придётся возвращаться сегодня домой. Как прежде не будет, Антон уже это ощущает. Большому начальнику хватает благодушия щёлкнуть зажигалкой и вытянуть руку, чтобы Антон склонился и прикурил, сразу затягиваясь. Даже не цыкает, как когда Антон курит за рулём, окидывает со своего места Антона спокойным взглядом, следит как тот выдыхает дым, как складывает руки, как скрещивает длинные ноги, зная, что оценят. — А вообще-то… возможно, будет тебе кандидат. Да, вспомнил кое-кого. Но не обещаю, только спрошу. Да не за что. Давай, — Арсений пока ещё всё-таки Сергеевич откладывает телефон и полностью передаёт своё бесценное внимание Антону. — Шаст? А что за настроения? Какую перемену замечают в нём, неизвестно, но горечь дыма надоедает, когда не скурено и половины сигареты. Он пожимает плечами беспечно. — Скучаю. Арсений тяжело вздыхает, но так тяжело, как будто он заебался бегать подтирать за гадящим щенком. Вместо того, чтобы открыть папку, откладывает её первой в общую стопку. — А подходящей обстановки подождать не судьба? Грудную клетку так подло сдавливает, что Антон морщась тушит сигарету о чистое дно пепельницы без единой пылинки, а потом перестаёт тянуть все представления и все игры, брови ломит и не держит подгибающиеся ноги. Антон сдаётся полностью и навсегда — Антон сдаётся, приближается, льнёт и чуть ли не падает на колени перед ним, захватывает талию в замок из рук и жмётся щекой к тёплому животу. Никто не отталкивает — никогда не оттолкнул бы, только голову склоняет, когда Антон поднимает глаза, не отрывая подбородка. Его гладят по плечам через рубашку и по голове, путая пальцами волосы. Страшно бесит, что вонючка на столе с каким-то маслом орёт громче тонкого запаха Арсения, которым Антон никогда-никогда, наверное, в жизни не надышится. — Эй?.. — шепчет Арсений. — Что такое? Отвечать нечего. Антон целует. Отчаянно, как в первый раз. Безнадёжно, как в последний. И Арсений вдруг напористо отвечает, заставляя Антона неверяще застонать. Замычать? Завыть? — Тш-тш, тихо, — смеётся Арсений своим чудесным мягким смехом. — Я, конечно, хорошо представляю, какой ты громкий, но давай не здесь. — Антон уже давно не был громким нигде. Ни здесь, ни дома. — Дверь закрыл? И опять отвечать нечего и не за чем. Чужая пряжка под трясущимися руками и под любопытствующим, но спокойным наблюдением еле поддаётся, а Арсений помогать не спешит. Кончики пальцев холодеют, во рту пересыхает, Антон облизывает жёсткие губы. Задирая чужую рубашку, он липнет этими сухими и холодными губами к горячей и чувствительной точке на солнечном сплетении, живот под ними вздымается и подрагивает от каждого касания. Как всегда красиво и как всегда соблазнительно настолько, что у самого в штанах до позорного быстро напрягается. Арсений не помогает, но и не мешает: так и гладит, где дотянется, дышит тяжелее и тяжелее, смотрит не моргая. Медлить бессмысленно, Антон приспускает одежду с Арсения разом, наблюдает знакомую картину: в паху везде гладко выбрито, а член уже напряжён, но не полностью, поэтому Антон без рук просто наклоняется и берёт в рот, чувствуя, как плоть крепнет прямо на его языке, как знакомый запах и вкус кожи сладко бьёт по органам чувств. Он посасывает головку почти осмысленно, почти отсчитывая сколько кругов сделает его язык вокруг неё, пока он не решит ускориться и не услышит тонкий довольный выдох сверху. Арсений не двигается, позволяя доставлять ему удовольствие так, как хочет сам Антон. А он старается — крепко держится за чужие бедра, ногтями сгребая ткань брюк, двигает головой всё активнее и опускается ртом на член ниже и ниже, скользя по своей слюне. Антон так теряется в чувствах и собственных ощущениях, так самозабвенно отдаваясь ласке, что уши закладывает, и он с трудом различает, как Арсений начинает в голос постанывать сквозь зубы. Он мог бы помнить о моменте, когда точно стоит остановиться, мог бы помнить о собственных зубах, мог бы уловить, когда именно челюсть начинает ныть, но зато горло расслабляется так, чтобы член въезжал в глотку чуть ли не каждый раз, не пропуская вдохи. Антон не помнит. Не помнит, когда его так въёбывало до полного беспамятства. Он отрывается, заполошно дыша, выглядя наверняка чудовищно вызывающе — растрёпанный, мокрый от слюны и слёз, стоящих за веками. Он двигает рукой по мокрому члену, гоняя по стволу натянутую нежную кожу. Угораздило же Антона так попасть на этот член. И он надеется, что забывать об этом больше не придётся. Когда дома привычные формы, что не вызывают такой тяги их рассматривать, смаковать, как в первый раз, больше не будут вводить в заблуждение. Видно, что Арсений вот-вот подойдёт к грани, но Антон хочет обнаглеть до конца. — Вставай, — хрипло просит он. По черепу стучит возбуждением, но Арсений догадывается не спорить, подняться, потянув за собой, и вцепиться в его непослушные губы поцелуем до саднящей боли. — Ты на ходу выдумываешь? — тот спрашивает, когда Антон теснит и разворачивает его к столу, оказываясь за спиной. Они оба всё ещё одеты, всё ещё в глухом кабинете, всё ещё далеко от нормального комфорта, но Антон, который никогда не стремился отходить от простых и понятных, а главное — удобных плоскостей, вдруг решительно ныряет в эту спонтанность, в необходимость хоть раз быть непредсказуемым и легко принимает любую влекущуюся впоследствии неразбериху. — Я так часто это представлял, что, кажется, даже этот твой вопрос ждал, как по сценарию. Арсений вполоборота улыбается и подаётся бёдрами назад, прямо Антону в пах, пока тот держится крепко руками за чужие бока и зацеловывает от виска к щеке и по скуле к шее. Эта обожаемая им внезапная податливость и гибкость Арсения снова оказывается прямо под его ладонями, прямо перед ним, стелется и зовёт действовать дальше. — Хочешь? — спрашивает Арсений едва слышно. — Хочу, — Антон отдышаться так и не может. — Пиздец. — Возьми. От эмоций подкатывает какое-то покалывание в носу — вот бы разреветься. Антон тянет воздух, стараясь не задохнуться. Он с опозданием замечает, что Арсений поддел ящик и выудил оттуда небольшую упаковку. То есть даже дичать и тереться на сухую не придётся. — Ты и сам знал, что так будет? — совсем теряясь, посмеивается Антон. Вместо объяснения Арсений меняет положение, сводит ноги вместе, нагибается ниже, отдавая смазку и опираясь обеими руками в стол, остаётся категоричным. — Только между ног. Антон понятливый, он на другое и не рассчитывал. Пока он освобождает ноющий стояк и растирает смазку в несколько движений, Арсений сам приспускает свои брюки и неторопливо и подразнивая покачивается из стороны в сторону. Воздух, который Антон выталкивает из лёгких, оседает на чужом затылке и нежно шевелит волосы. Он прижимается так плотно, чтобы не терять ни одного миллиметра контакта, чтобы член лёг ровно между ягодицами и без труда проскользил ниже, в промежность, где горячо и сжато, упёрся под мошонку. Оба замирают, кажется, в неверии, а может, наоборот, в полном осознании. Антон трётся лбом между чужих лопаток, не двигаясь, и чуть сознание не теряя от невозможности быть ближе, в глаза смотреть, целоваться нормально. Он глухо поскуливает и выпрямляется, нависая над Арсением. Смыкает челюсти, кусая чужое плечо через ткань рубашки. — Долго ты?... — Арсений даже не успевает закончить мысль, как Антон находит рукой его член и одновременно срывается, сразу сильно толкаясь между крепких ног. И это так хорошо, что башню напрочь сносит, этого так достаточно, что минуты смешиваются в шлепках, выкриках, ругательствах и смазанных нелепых поцелуях. Между ног мокро, под рукой мокро, мокнет от пота спина, лоб, живот там, где прислоняется к чужой спине. Ещё немного и Антон будет вслух исступленно повторять одно только «люблю, люблю, люблю, люблю, люблю», но пока он только в своей голове гоняет эти слоги непрерывно туда-сюда, как гоняет туда и обратно член между скользких бёдер. Он эти слова говорил, говорил, блядь, открыто и честно и сам слышал. Даже сегодня утром. Только мыслями в его голове крутится совсем другое. «Вот я. Весь твой. Я тебе нужен, правда?» Перед ним нужное подтверждение, но они оба упрямо молчат. Арсений громко и ритмично выдыхает на каждом толчке и тоже опускает вниз одну из рук, ловя спереди в кулак конец Антона, и так стимуляции становится много, становится чересчур, и опьянение удовольствием прошибает и голову, и целиком тело. Антон еле успевает понять, что сам кончил Арсению в руку, разворачивает того, сажает на стол, крепко целует и снова опускается на колени перед ним, широко открывает рот и без лишней нежности доводит его языком и рукой в несколько хаотичных движений. И накрывает такая тишина, как бывает только в комнате с мягкими стенами, только под самыми глубокими водами, только в мёртвом вакууме. — Мы же оба понимаем, что второго такого раза не будет? — доносится как из-за бетонной стены. Антон вздрагивает, и видит, как Арсений уже выбрасывает салфетку в урну под столом и застёгивает чуть мятые брюки. «Что ещё сделать? Чего не хватает?» В страхе осесть на пол и больше не встать Антон поднимается и падает в чужое кресло, откидывается и трёт ещё горячими ладонями лицо. Взмокшую кожу холодит густой воздух, а кружащуюся голову холодят опоздавшие мысли. Вышло как-то грязно, неправильно. Будто тайком не только ото всех, но и друг от друга. Антон дорвался и сразу же понял, почему не стоило. Губы и язык едва ворочаются, чтобы сформировать какие-то слова. — Надо поговорить, — голос немного сипит. — Точнее, мне надо кое-что тебе сказать. Антон прямо сейчас решает хоть где-то быть честным. — А может… не стоит? — но это от него и не требуется. — Оставим всё как есть, и все счастливы. Перед ним Арсений ещё немного сбито дышит, но внешне выглядит как обычно, даже волосы приглаживает, что те выглядят точно как утром. Антону не верится. — Ты счастлив? Его разглядывают нечитаемо сощуренные, ещё немного ошалелые глаза. — Вполне. И Арсений пожимает плечами почти так же беспечно. — Но… ладно. Просто я хотел бы быть… ближе что ли, честнее. — Антон… — надо же, он «Антон». — Ну, просто… — Антон. Родной, а до дома это не подождёт? В тишину обрывается заёбанный вздох от Антона: он этого и боялся. Сегодня утром Антон наблюдал, как тот залип на рандомный тикток с прохладными патчами из холодоса под сонными глазами — Антон частенько ночью зарится на аппетитную упаковку от несъедобной хуйни и разочаровывается. Он видел, как тот поперхнулся своим кофе, заботливо похлопал ему по спине, Арсений смешно поморщился и чертыхнулся, уронив одну хуйню из-под глаза — Антон чуть не сдох от приступа нежности. А вчера вечером он так хорошо сосал — долго, глубоко, доведя до конца — сам себя превзошёл. Антон хвалил его и попутно гладил шею, и перебирал мягкие завитки волос. Потом сам уложил его в постель и делал ему массаж, разминая уставшие от напряжения мышцы и целовал лопатки в родинках. Так и уснули оба в креме. Ему никогда не надоест наблюдать всё это каждый день. Но после ему приходится появляться в офисе и сходить с ума от этого когнитивного диссонанса. Не может Антон больше разделять в голове Арса — родного, смешного, тёплого, всегда желанного и Арсения Сергеевича — его коллегу и… такого же родного, любимого, поджимающего старательно губы на его шутки, уводящего глаза, когда Антон специально его смущает и цепляет. За три года, два из которых они вместе и почти оба вместе живут, Антон не может больше выносить этот вынужденный неизменный план, где пять дней в неделю по десять часов они коллеги, а остальное время два влюблённых человека, пытающиеся построить мирок на островке из пятидесяти квадратных метров панельных блоков. Это диктует не вера, это упрямое знание, что они друг друга любят, они друг другу подходят, они друг для друга, наверное, созданы. Ему вообще-то несложно и дальше тянуть лямку двойного напряжения, но ему кажется, если честно Арсению рассказать всё, что он из-за этого чувствует, Арсений сам предложит многое изменить. Он всегда так делает — он всегда на его стороне. Даже если спорит на планёрке, что ТЗ полная хуйня, или настаивает на своих сроках и симпатиях к клиентам. — Я готов поговорить, хорошо. Просто хочу в более подходящем месте, — просто говорит Арсений и тем не менее никуда не торопится, только покачивает ногой, так и сидя на своём столе. Всё-таки они здесь потрахались. Впервые за три года. Казалось бы, гештальт должен закрыться, но Антону чего-то мало. Будто он так и не дотянулся до чего-то важного. — Дома мы жрём и вырубаемся прямо на диване. А здесь… Я ебанатом себя чувствую. — Я не понимаю, что тебя беспокоит, — Арсений явно осторожничает и прощупывает. — Ну, у нас же всё хорошо? Ты же не думаешь… — О чём? — Ну… — его голос заметно дрожит, как звенящее стекло. Антон понимает. — Нет! — почти вскрикивает он. — Конечно нет! Я не хочу тебя терять, я только об этом и думаю! Но, блядь… каждый день, когда ты утром выходишь из машины, у меня именно такое чувство и возникает. — По-другому никак. Очередной вздох. От Арса пахнет лаком для волос — по утрам из-за этой херни в ванной першит в горле и отдушка смешивается с одеколоном. Арсений стал меньше им пользоваться, потому что Антону не нравятся резкие сладкие запахи. А нюхать Арсения нравится. Засыпать, уткнувшись носом ему в затылок или в подмышку. — Я понимаю. От Антона наверняка пахнет сигаретами — Арсений просил его растягивать пачку хотя бы на несколько дней. Антон стал намного меньше курить, потому что Арсению не нравится запах табака, а дышать Антоном нравится. Нравятся долгие поцелуи и обнимать Антона при встрече и на прощание. — Может… — тихо начинает Арсений, — может, мне побыстрее подыскать другое место? И будем, как нормальные люди, разъезжаться по разным концам города, припираться домой злющие, расходиться молча по углам и засыпать друг к другу жопами. Как тебе? Он склоняет голову и улыбается. Антон так его любит. — Не хочу я так. — Зато в отпуск получится вместе ездить. Сраться там каждые полчаса. М? Давай? — Подозрительная какая-то у тебя фиксация на ссорах. Тебе нравится со мной ругаться? — Антон выгибает брови и подаётся в кресле вперёд, Арсений сразу ловит его и приобнимает. — Ну… нет, вообще-то. Слишком часто доходит до материального ущерба. Но мы же только так и притёрлись. — Я думал, мы притёрлись конкретными местами, — бубнит Антон в чужую грудь и больше чувствует, чем слышит, как Арсений посмеивается. — Могу показать какими. Вот этот весь Арсений же его тоже очень любит. Так часто говорит. Даже сегодня утром. — Ну не без этого. Но… Антон обещал не умереть от рака лёгких к сорока, а Арсений обещал, что лет через двадцать они переедут куда-нибудь южнее. У них всё получалось и всё работало целых два года — всего два года. И дальше может получаться и работать. Никто из них об этом не забывает. И если надо было потрахаться в этом кабинете и спровоцировать этот диалог, то хочется верить, что всё не зря. Но Арсений аккуратно его отстраняет, возвращая их в исходное положение и будто подвешивая новое начало разговора. Антон может видеть по такому знакомому лицу, что Арсений уже решил о чём-то сказать и лишь выбирает для этого подходящие фразы. — Есть новость, — говорит он, заглядывая в глаза. — Это долго было на обсуждении, поэтому я не рассказывал. Со следующего года, чтобы не терять показатели, всё это дело, — Антон догадывается, что имеется в виду их компания, — передадут под франшизу. Структурно особенно ничего не изменят, адаптируют, рынок сузят, но так надёжнее, судя по прогнозам. И, соответственно, начальство своё назначат. — А ты?.. — Антон в подборе фраз иногда безбожно плох. — Я свою работу сделал, — спокойно улыбается Арсений, переминается и продолжает. — Меня давно приглашают управлять кое-чем. Там предлагают хорошую часть пакета. И условия лучше. Не просто хорошие, как здесь. Сказочные. — И в чём проблема? Разные концы города, углы и злющие жопы? Так как он сам никуда срываться не планировал, Антон пытается примерить какой-то другой образ жизни, но получается херово, хотя он ещё час назад был в плену у потребности каких-то перемен. — Нет, — Арсений чешет затылок. — На подготовку к трансферу дали квартал. Если всё будет стабильно, то и нововведения пройдут без трясок, я уверен. — Он делает неясную паузу, и Антон ждёт с почему-то сжавшимся сердцем. — Новое место… очень заманчивое. Но не всё с ним гладко. — Он снова тормозит, а Антон вскидывает брови. — Главный офис в Питере. Все мысли подвисают, в секунду будто исчезают рассуждения о двух прожитых годах, о десятках будущих, и Антон в этом случае мгновенно обещает скурить бронхи насквозь и найти недвижимость в глубоком севере. — Пиздец, — всё, что он может ответить. — Поэтому я не хотел так это обсуждать. Надо было подумать и тебе время дать. — На что мне нужно время? Отпустить тебя в Питер? — Антон кривит лицо и не старается держаться от мгновенно подступившей горечи и едкости. — Я даже так тебя с трудом с работой делю. Резать это на два города не получится. Не получится, Арс. Он сначала спрашивает, не думает ли Антон о расставании, чтобы потом заявить, что уходит от него? Уезжает в Питер? В чём смысл? Арсений всё ещё выглядит таким же нечитаемо спокойным. — Надо сразу сказать, что я не собираюсь выбирать между тобой и работой, — говорит он. Да никто и не сомневается. Не обращая внимание на усмешку, Арсений берёт его руки в свои как обычно, когда Антон надумывает хуйни не по делу. — Антон. Ты же знаешь, что карьера для меня много значит. — Антон знает, но от этого, блядь, щас вообще не легче. — Но работа — это только часть жизни, да? И далеко не самая важная. Во-первых, я живу с тобой, а не с работой. И хочу, чтобы так было и дальше. Во-вторых, другие варианты тоже есть. Мы можем оба остаться, а можем вместе переехать. Надо просто обсудить все варианты. Всё-таки никто Антона не бросает. Ладно. Варианты? — Какие… варианты? — Ну-у… толковые специалисты везде нужны. Вряд ли они будут против, если я переманю с собой проверенных сотрудников. Кроме того, я давно думал, что… короче, на той должности предусмотрен личный помощник. Если бы ты захотел совместить… Нет, только не возмущайся, это только так называется, а на самом деле, ты так будешь везде вовлечён и сможешь всему научиться. Я же вижу, что ты тоже хочешь в управление. К четвёртому году целый отдел подмял, — и они вместе усмехаются, потому что Антон тогда буквально вцепился в это повышение. — Но ты можешь остаться и здесь, если тебе так тяжело со мной работать. Это преувеличенно шутливое дополнение, но Арсений смотрит тепло, и руки у него тёплые. Всё-таки никаких болезней лёгких и домик у моря. — Я подумаю. — Подумай. И я подумаю, — он тянет за руки на себя. — Мы подумаем. — Мы подумаем, — повторяет Антон, уже обнимая Арсения, а потом оставляя поцелуй в уголке его губ. — Ну что, теперь домой? — Домой, Арс.

***

Нет ничего лучше, чем долгие широкие магистрали без пробок и светофоров. В голове легко, и дышится глубоко. На быстром ходу доцветающие поля растягиваются, и простор охватывается смешанными красками. Было бы совсем замечательно, если бы Арсений по правую руку на пассажирском сидении не отвечал на звонок и не начинал решать какие-то тянущиеся шлейфом рабочие вопросы. Антон подкручивает громкость музыки в салоне до минимума, пока Арсений наоборот только повышает требовательные интонации. Ох, кто-то точно накосячил. Арсению обычно достаточно одного выразительного взгляда, чтобы все на всякий случай ещё раз десять свои отчёты перепроверили. Ну вот, там точно какая-то пиздень — голос у Арсения истончается, Антону уже хочется морщиться от крика, а мат и вовсе не держится. — Останови, — в потоке ругани требует он, и Антон без раздумий тормозит у обочины. Ремень дёргают нетерпеливо, вылетают, едва машина встаёт на месте, и хлопают дверью, продолжая громко выяснять, как у редакторов ума хватило утвердить основной текст баннеров с ошибкой. Ходит туда-сюда, руками машет. Антон качает головой — нет, так не пойдёт. Он не торопясь выходит следом. Мелькает мысль о сигаретах, но Антон давно не вынимал их из бардачка. Перед взглядом растут безмолвные поля, стелется пустой асфальт, в зеркалах и стёклах блестит уходящее к горизонту солнце. Цветы в дорожных трещинах под ногами бесстрашно грызутся с камнями. Антон вдыхает и выдыхает, осматриваясь и уже почти не вникая, что именно растолковывает Арсений кому-то там на другом конце трубки. Так редко получается смотреть вдаль и охватывать целиком и небо, и землю. Он срывает один цветок высокой ромашки и, пока момент позволяет, обходит машину, подходит к Арсению близко, даже не вслушиваясь. Мягко смотрит и вытаскивает из чужой руки телефон, меняя на нежный цветок, не поддаваясь обескураженному протестующему кряхтению — потому что слова, видимо, Арсений совсем растерял. — Добрый день, это Антон Шастун, личный помощник Арсения Сергеевича. Мы в данный момент не можем решить ваши вопросы, мы в отпуске. Исправляйте сами. Или перезвоните недельки через три, когда мы вернёмся в Питер. Да. Ничего страшного. Всего доброго. Он нахуй преисполнился. — Ты охренел? — Арсений пока ещё так не считает. Но и ромашку не выбрасывает. Телефон остаётся в руках разблокированным, и Антон без стеснений заходит в настройки, ищет рабочую симку и отключает — зелёный бегунок становится серым. — Включишь раньше двадцать девятого, я её физически удалю, — говорит он и улыбается. В лице напротив злости уже нет, но ещё секунду держится озадаченность, а потом не становится и её. И Арсений жмурится, качает головой и улыбается точно так же. — Спасибо. — Угу. — Я тебя люблю, — и слова эти больше никогда не звучат для Антона упрёком. Он целует целиком своего Арсения. — И я люблю тебя.