Love and Crime Space

Танец черного ворона

❝Настоящая человеческая жизнь

начинается по ту сторону отчаяния.❞

Жан-Поль Сартр

Девушка настороженно изучала ссутулившегося блондина. Он больше не казался таким же красивым, как при первой встрече. Брови насуплены, спина сгорблена, а в глазах – черная пустота. Будто в сцене из старого фильма — вдалеке блеснула молния. Следом за ней по тоненьким оконным стеклам забарабанили мелкие капли дождя. Укутанная в тишину веранда погружалась в тревожный серый полумрак. Молчание для журналистки было хуже пытки. Она робко окликнула курсанта. — Леш, а зачем ты всё это? — Что? — он отозвался шёпотом. — Ну… Мне кажется, что ты не просто так его… Понимаешь, ты все спланировал. Следил за ним. Но… Почему? Юноша, тяжело выдохнув, запрокинул голову. Журналистке показалось, что по его щеке скатилась слеза.

***

Вот вы все думаете, что богатая жизнь сыта и безоблачна. Что все у нас на блюдечке с голубой каемочкой. Но за высокими заборами загородных коттеджей порой живут самые ужасные монстры. Для меня это началось тихой зимней ночью. Я проснулся от тряски. Мама крепко прижимала к груди пятилетнего меня в тоненькой пижаме. Босая, она бежала по снегу и давилась слезами. — Мамочка, почему ты плачешь? Где мы? Она лишь сильнее обняла меня. — Все хорошо, сладкий. Мама с папой просто играют в догонялки. Скоро все будет хорошо. Снег переливался в свете луны, как в сказке. Но покой безветренной и морозной ночи разорвал пугающий хлопок. Мама отбросила меня в сугроб, а сама рухнула на грязный снег дороги. Из ее ноги текла кровь. Зажимая рану, она скулила от боли. Тихо, жалобно. Как мой любимый щенок, когда отец его пристрелил. Я… Нет, я не заплакал и не закричал. Просто застыл. Я больше не чувствовал холода. Все тело теперь сковывал черный и липкий ужас. — Беги… Прячься, Лешенька. Она прятала свой страх и боль. Но ребенок всегда чувствует, когда мать страдает. Оцепеневший, я смотрел. Словно в страшном сне, отец — шаткой, пьяной походкой — приблизился к маме. В свете фонаря блеснуло дуло пистолета. Он схватил мать за волосы и потащил обратно домой. В том сугробе, застывши, я просидел до рассвета. Потом я долго болел. Лежал в больнице, предоставленный сам себе и бездушным дежурным медсестрам. Лишь изредка молодая постовая сестра обращала внимание, выдавая таблетки. — Из такой богатой семьи, а на деле – самый бедный ребенок, — однажды я подслушал ее тихий ночной разговор с кем-то. Помню, на выписку пришла только мама. На костылях, в объемном свитере с высоким горлом. Почему-то был уверен – она прятала синяки. В тот день я решил, что никогда не стану похожим на отца и больше не дам ему обижать маму. Но решить — просто. Сделать — совсем другое. Что маленький ребенок может противопоставить взрослому, сильному мужчине? Шли годы. Отец все чаще колотил мать. Я все так же оставался бессилен. Да что уж… Вскоре и сам превратился в боксерскую грушу. — Ты же мужик, чего отца не слушаешь. Она за дело получает, — журил меня брат, развалившись на ступенях в гостиной. А “за дело” всегда было глупое. То ложка не того размера. То на пять рублей лишних потратила. При том, что жили мы в элитном поселке. В сейфе гора валюты. Но матери — ни копейки. Однажды в ноябре, когда уже кружил первый снег, я вернулся домой после занятий. А у матери рука посинела и распухла. Оказалось — захотела на работу устроиться. Чтоб самой зарабатывать. Отец от злости сломал ей руку. А мне нос сломал – за то, что посмел скорую вызвать. Братец только смотрел, рассевшись на ступенях, будто римлянин в Колизее. — Ну и поделом, — сказал. — Нечего бабе по работам шляться, когда три мужика в доме. Я говорил с мамой, умолял её. Уговаривал. Все без толку. Она лишь грустно улыбалась и гладила меня по голове. — Лешенька, золото мое. Куда же я уйду? Бабушка твоя, царствие небесное, наследства свое все на дядю записала. А дедушка… Он еще хуже папы. Со временем я перестал просить. А она перестала улыбаться. Только изредка, мельком глядя на мои синяки после ссор с отцом. Грустно улыбалась, называя меня своим рыцарем и нежно гладила по голове. Я и не сопротивлялся. Такая у нее была любовь. Грустная. Отец… Чем выше взбирался по карьерной лестнице – тем большей мразью становился. Все чаще уходил в запой. Все чаще устраивал пальбу в доме. Я пытался в полицию звонить. Но на четвёртый раз один сержант шепнул мне. — Чем больше ты нас вызываешь, тем хуже матери делаешь. Твоему отцу ничего не будет, парень. Честно скажу. Вся полиция города под ним ходит. Так что, парень, лучше не надо. Я пошел искать помощи у единственного, кто мог – на самом деле – помочь. Но дед и вправду оказался таким же отбросом, как отец. Они отлично спелись. Это так жестоко. В 13 лет узнать, что тебя никто не спасет. Никто не поможет. Что ты один против всего мира. Однажды Бог сжалился над мамой. Отца увезли в больницу с острым приступом цирроза. Прямо из сауны с дедом и проститутками. Я молился о его смерти. Но Бог, похоже, плевал на меня. Отец выжил. Напуганный врачами, от водки батя отказался. Закодировался. Даже перед матерью извинялся. Свозил на шоппинг, в Турцию. Нанял домработницу, наконец. Я расслабился. Казалось, вот она — нормальная жизнь. Вот только когда кажется – креститься надо. Однажды, когда во дворе уже цвела акация, он вернулся странный. Не пьяный, нет. Это было хуже. Волшебный порошок, ангельская пыль — как там еще эту дрянь называют? Оказалось — до этого мы жили не в Аду. Ад начался именно в тот нежный майский день. Я больше не хотел возвращаться домой. Потому что почти каждая ночь превращалась в жуткий театр одного актера. Он разливал бензин. Он танцевал. Нес бред. Сношал фикус. Махал ножами. Мы наблюдали булгаковский бал Сатаны в собственной гостиной. Но та ночь… Я заканчивал первый семестр. Стояла тихая, морозная погода. Мир тонул в сказочном, пушистом снегу. Мне, как отличнику, дали внеочередное увольнительное. Радостный, я бегал по предновогоднему городу в поисках белых гортензий. Домой я привез огромный букет и мамин любимый торт-безе. Мы были только вдвоем. Домработница уже ушла. Братец укатил учиться в Чехию по настоянию деда. Конечно, ведь это любимый внучек. Для него дед уже и карьеру уготовил в Газпроме. А отец… Отец, как всегда в пятницу, пропадал где-то с эскортницами. Нам с мамой было хорошо без него. Мы сидели у камина, когда он ворвался в дом. Мерзкая брань разлетелась по всему дому. Отец требовал немедленно его разуть. — Царь во дворце! Где мои подданные? Он бредил и матерился, как сапожник. Я вышел ему навстречу, пытаясь защитить маму от ублюдка. Он меня не узнал. Взбесился пуще обычного. — Ебанная шлюха! Это че за? А?! Жалкая жаба решила рога мне наставить? Я пытался его успокоить. Объяснить, что это я, Леша – его родной сын. Но невозможно достучаться до сознания, сожженного наркотиками. Он оттолкнул меня, завалился на кухню и увидел белые гортензии в вазе. Вы когда-нибудь видели бешеное животное на пике ярости? Когда глаза закатились, а изо рта – пена? Отец стал таким — обезумевшим зверем. Набросился на мать с кулаками. Остановил его, схватив за руку. Я точно знал, куда и как бить. Но он не отключился. Может, мне все еще не хватает силы? Почему он не потерял сознание от удара в челюсть? Отец даже не шелохнулся. А вот я отлетел, как щенок. Затылком впечатался в кирпичную кладку камина. Мое сознание потухло, словно свеча от дуновения ветра. Очнулся только утром. Бледная домработница, глотая слезы, отмывала кровь со стен. На вопросы – отводила взгляд. Лишь вздрагивала, когда я спрашивал о маме. Все было предельно понятно. На похороны никто не пришел. Кроткая, нежная женщина — оказалась не нужна ни отцу, ни мужу, ни сыну. Я стоял совершенно один, смотря, как четверо абсолютно незнакомых ей мужчин скорбели о смерти женщины больше, чем семья. Они медленно засыпали мерзлой землей самый дешевый гроб, который отец только смог найти. Никакого расследования, естественно. Никакой скорби. Отец лишь отмахнулся. Мол, нечего было в дом цветы тащить. А брат… Брат прислал СМС: «Это твоя вина». Мой единственный свет в этом мире погас. Что это за мир, в котором добро гниет в могиле, а убийца сидит в высоких кабинетах? Отец не имеет права жить. И ублюдки, посадившие его на ту дрянь. Они все должны заплатить! И клянусь, я за этой платой приду. Рано или поздно, но за каждым.

***

В помещение нагло ворвался порыв холодного и влажного воздуха. Следом, отряхивая мокрые волосы, вошёл Калеб. — Ну что, такси приехало. Собираемся, гражданин Ксавьеренко. Следователь, щёлкая ключами от наручников, направился к Леше. Пока он возился с задержанным курсантом, двери вновь отворились. Через порог перешагнула бойкая бабуля, таща в руках три маленькие банки с вареньем. За ней, гордо держа огромную банку соленых огурцов, вошел Лев Свиридович. Девушка, сидевшая в темном углу, наблюдала, как в потухших глазах Леши блеснул страх, а тело невольно съежилось при виде Сайлуса. Убийца, кажется, хотел что-то сказать. — Х…? Хуу…? — губы только шевельнулись. Но мужчина прищурил глаза, прислоняя указательный палец к губам. Жест, означавший молчание, плавно перетёк в недвусмысленное движение большим пальцем по горлу. Сайлус, никого не стесняясь, угрожал юноше. “Он меня не заметил? Или хотел, чтобы я это увидела?” Страх уколол в самое сердце. “И… Что Ксавьеренко пытался сказать?” Она посмотрела на бабушку. Та, бормоча под нос советскую песенку, деловито уносила свои банки на кухню. Пенсионерка мастерски игнорировала происходящее. Девушка ощущала, как ледяные черви тревоги зашевелились под диафрагмой. Калеб же, закончив возиться с наручниками, поднял глаза на девушку. — Ну все, малая. Короче, повез я его в участок. Он уводил бледного Ксавьеренко, грустно шмыгая носом. — Заводить дело, оформлять протоколы… Эх! Плакали мои выходные. Сайлус, заботливо передав пенсионерке банку, ехидно бросил лейтенанту в спину: — Радуйся, что дело раскрыл. А то гнить бы тебе в Наркоконтроле. Калеб лишь презрительно фыркнул и вывел подозреваемого под проливной дождь. Из кухни показалась бабушка и подозвала внучку пальцем. — На вот. Своему косатику передай. — Что это? — Пирог. Яблочный. Пусть дите поест. На вот. Все, давай беги, пока не уехал. Пенсионерка втиснула внучке пластмассовый контейнер и нежно подтолкнула ее к выходу. Девушка вздохнула и побежала к патрульной машине. Сайлус вальяжно последовал за ней. Еле успела. Калеб, опуская стекло, удивленно посмотрел на журналистку. Смущаясь, она протянула контейнер другу. — Вот. Это от бабушки. Поешь с чаем или… ну я не знаю. Но лоточек верни потом, а то бабка три шкуры спустит! Лейтенант рассмеялся. — Хорошо, малая. Помою и верну, как будешь в отделе. И, раз ты так мне помогла, — в его уставших глазах блеснул озорной огонек. — Давай как-нибудь выпьем? Она одобрительно кивнула и попрощалась с другом. Когда машина скрылась из виду, к стоящей под дождем девушке беззвучно подошел судмедэксперт, раскрывая над их головами черный зонт. — Ну что, удовлетворила любопытство, кошечка? — Знаешь, — она не спешила повернуться к мужчине лицом. Понимала, что если сделает это, не сможет говорить. Сердце сбивалось с ритма, а внутренности прилипли к позвоночнику. — Я заметила… Х-хааа… Он побледнел, когда увидел тебя. И твои угрозы. И… Думаю, есть люди, называющие тебя Хугином. Он не удивился. Лишь крепко сжал тонкую шею трясущейся от страха девушки, не давая сделать ни единого вдоха. Склонился к ее уху. Властный, низкий и хриплый голос, казалось, проникал в самую душу. — Дорогуша, излишнее любопытство бывает смертельно опасным. Он чуть ослабил пальцы, позволяя сделать вдох и выскользнуть из своей хватки. Но ведомая резким всплеском адреналина, журналистка лишь положила свою маленькую ладонь поверх горячей руки Салуса. — Ты разве не знаешь, — дышать все еще было сложно, — как звучит эта поговорка полностью? Не отпуская горячей руки мужчины, девушка резко повернулась к Сайлусу лицом. Сделала маленький шаг, не оставляя ни капли пространства между их телами. Она наконец осмелилась посмотреть в глаза этого пугающего человека. Сердце предательски стучало, потеряв всякий ритм, а голову кружил тяжелый пряный аромат. — Любопытство убило кошку, но сатисфакция ее воскресила. Хищное лицо Сайлуса исказила недобрая улыбка. Он отбросил зонт, позволяя холодным каплям дождя стекать по коже. Мужчина резко и властно прижал журналистку к себе. — Учти, кошечка, — их губы были настолько близко, что девушка зажмурилась, решив, что он собрался ее поцеловать. — Никто не возвращается с того света прежним. Но если думаешь, что сможешь справиться с последствиями – я покажу тебе дорогу в самое пекло. Он отпустил её так же легко, как и схватил. Словно ничего не произошло. Отступая к старой калитке, мужчина, словно другой человек, дружелюбно позвал в дом. — Давай не будем расстраивать твою бабушку и составим ей компанию за ужином. А потом, если захочешь, я отвезу тебя домой.

***

Конец первой части

Далее: Часть 2, Duetto di morte