Жажда и стыд

уже было утро и кажется вот-вот солнце выйдет из-за горизонта, чтобы сообщить всем о том, что самое время вставать. На часах ровно 4:30 утра. Спать оставалось всего два с половиной часа, а дальше уже пора собираться в школу. Но вряд ли это всё сильно волновало Федора, который был занят чем-то совершенно далёким от сна. Одеяло валялось где-то на полу, простынь сбита. Тяжёлое дыхание и быстрое движение правой руки. В левой Федор сжимал телефон с фотографией своего с недавних пор нового классного руководителя. Осаму Дазай, преподаватель русского и литературы, на фотографии стоял в одних лишь сексуально обтягивающих плавках на пляже, обнимая за талию рядом стоящую с ним жену, существование которой, собственно, Достоевский игнорировал всеми силами. Уж больно сильно приглянулся ему новенький молодой преподаватель. До отвратительного неприличия сильно причем, ведь Осаму был женат явно не первый год. Но черт, с такими-то внешними параметрами выкладывать такие фотографии это явно издевательство над бедным итак уже безответно влюбленным Федором! Взгляд тем временем вновь скользит по оголенным и совсем слегка напряжённым, но от того не менее хорошо видным мышцам пресса, на которых слегка поблескивали капельки воды. Вероятно в тот момент Дазай только вышел из моря. В голове уже заиграла картина, как крошечные капельки воды медленно обегают каждую мышцу подтянутого торса Осаму и плавно скользят под его плавки к самому интересному месту. Черт, то самое интересное место уже далеко не раз мелькало в фантазиях Федора. А в самых откровенных фантазиях это место представлялось ему во всех подробностях, с точностью до каждой набухшей венки. Наверное, член Дазая был таким же идеальным, как и он сам - ровным, толстым и в меру длинным, с красивой нежно-розовой головкой члена и без лишней крайней плоти, а венки вдоль гладкого на ощупь ствола предавали большей сексуальности и желания вобрать этот член в себя. Федор большим пальцем гладил головку своего, конечно не такого идеального полового органа, судорожно вздыхая и кусая губы. О, как же он часто представлял своего преподавателя без одежды, особенно после открытия для себя его пляжных фото в соцсетях. Движение руки по всему стволу вновь ускорилось, а фантазии Достоевского уже дорисовывали, как точно также ему бы сейчас дрочил Осаму. Вернее нет, не точно также. У него бы получилось куда лучше. Потом он бы своей крепкой и жилистой ладонью обхватил уже оба члена, чтобы ублажить не одного Федора, но и себя. Головки их пенисов бы то и дело тёрлись друг о друга, заставляя предэякулят вырабатываться в большем колличестве. Достоевский свободной рукой стал массировать свои яички, мысленно представляя, что это делает Дазай. Конечно же в сотню раз лучше и приятнее, чем это делает сам Федор. Тело начинает напрягаться, движение руки всё сильнее ускоряется, а Фёдор уже делает непроизвольные толчки тазом в свою ладонь. И вот, прикусив губу, Достоевский с глухим стоном от нахлынувших особо приятных ощущений закончил, ладонью придерживаясь за головку, чтобы не испачкать собственным семенем простыни. Тело накрыла мелкая приятная дрожь и все мышцы разом расслабились. Федор прикрыл глаза, стараясь прийти в себя, а сладость оргазма всё ещё чувствовалась в нем. Однако на смену волне наслаждения в голове стали появляться более гнетущие мысли. Зачем он это сделал? Как ему не стыдно? В комнате стояли иконы, а он даже при них не постыдился! Так тем более на кого! На фантазии о мужчине грешил! Парням его возраста на красивых девушек ещё хоть как-то простительно, но на взрослого женатого мужчину... какой позор! Нахлынувшее внезапно чувство стыда огромной волной накрыло бедного Федора, заставляя его подорваться с места. В ногах ещё была лёгкая слабость, но Федор ее игнорировал, вытирая руки заранее подготовленными салфетками. Он торопливо натянул на себя трусы и тотчас же упал на колени перед своими полками, которые были уставлены всеми возможными иконами и дорогим изданием Библии с ветхим и новым заветом. — Владыко Христе Боже, И́же страстьми Своими страсти моя исцеливый и язвами Своими язвы моя уврачевавый, даруй мне, много Тебе прегрешившему, слезы умиления; сраствори моему телу от обоняния Животворящаго Тела Твоего, и наслади душу мою Твоею Честною Кровию от горести, еюже мя сопротивник напои, — стал шептать Достоевский, склонив голову к полу. Он молился, молил Бога о прощении грехов своих, однако мысленно понимал, что он ещё не единожды так согрешит. И не единожды за это будет молить прощения, прося Господа бога вернуть его на путь истинный. Но он уже сошел с этого пути безвозвратно ещё тогда, когда его сердце пустило удар при виде нового классного руководителя, который оказался для него запретным плодом, как яблоко для Евы и Адама. И как бы Федору на самом деле ни хотелось по-настоящему вкусить этот плод и перейти ещё одну запретную черту, сейчас он обещает самому себе, вернее своему Господу, что никогда в жизни не повторит своей ошибки. Обещает и знает, что врёт. И каково оно, врать Богу при молитве, а заодно и самому себе?